Текст книги "Комемадре"

Автор книги: Роке Ларраки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

На этом первом этапе наша задача заключается в том, чтобы больные прониклись доверием к персоналу лечебницы. На втором этапе лечение начнет «давать сбой», иллюзии пациентов постепенно развеются. Пациенты узнают, что оказались в очень небольшой группе (двенадцать процентов), в которой сыворотка не работает. Затем на сцену снова выходим мы и, исполненные значимости момента, предлагаем им принести пользу после смерти, отдать себя в дар науке. Но главное предложение последует позже. Пока что головы остаются на своих местах.

Сильвия ждет меня у ванной, помешивая лед рукой. Со временем она привыкла к холоду. Но это неправильно. Для ледяной ванны нужно обострение или подтвержденное бредовое состояние. Мы не должны позволять ей привыкать ни к сумасшествию, ни ко льду.

– Ты думаешь о нем?

– О ком, доктор?

– Об этом человеке. Который сказал, что любит тебя.

– Ни к чему это.

– Ты уже забыла его?

– Почему вы спрашиваете?

– Сегодня льда не будет. Надевай халат. Пойдем погуляем в парке.

Ощущение новизны от неожиданной прогулки заставляет Сильвию думать, что это очередная лечебная процедура. Ведь вот уже четыре месяца она не покидает палаты. Но идти со мной под руку отказывается.

В коридоре повсюду рак с именем и фамилией. Новые лица, которые требуют вашего внимания без остатка. Сильвия здоровается со всеми подряд: такая щепетильная вежливость характерна для многих душевнобольных. Выйдя за дверь, она останавливается, ослепленная солнцем. Здесь мне удается взять ее за руку. Я хочу, чтобы она шла побыстрее.

– Расскажи мне немного об этом человеке. Как он дал тебе понять, что ты ему интересна?

– Мне пришлось сделать первый шаг самой. Он так хотел.

– Ты поступила некрасиво, Сильвия.

– А вы, что бы вы сделали на моем месте, доктор?

– Ты слишком много болтаешь. Разве не видишь, ты вся в мошках?

Она соглашается. У нее зудит лицо. Она замолкает, широко раскрыв глаза. Откидывает голову назад. Чья-то рука возвращает ее в прежнее положение.

– Что вам угодно, Папини?

– Доброе утро.

В другой руке у него его измерительный инструмент. Он раскрывает его и обхватывает им голову Сильвии, та не сопротивляется. Европеоидная раса, симметричные черты лица, надбровная дуга не определяется. Сильвия не подпадает под определение атавистического человека.

– Ты пользуешься биде в туалете? – спрашивает Папини.

– Нет, – отвечает Сильвия.

Папини многозначительно смотрит на меня.

Я спускаюсь по забитой людьми лестнице. Невольно наступаю на ногу пациенту. Он просит у меня прощения. Почему они ждут здесь, а не у входа?

– Там слишком холодно, доктор, – поясняет медсестра.

Спустившись еще на ступеньку, все та же медсестра громко сообщает – что-то горит.

Мы пока не знаем, что именно. Скорее всего, это не в лечебнице, так как здесь нет ни криков, ни беготни. Выйдя в парк, видим, что горит домик садовника. Сам садовник стоит рядом, молча наблюдая за пожаром вместе со всеми.

Не знаю, так ли выглядит опустошающее пламя, но огонь окутывает дерево зыбким ореолом, и смотрится это очень красиво. От ближнего дерева приятно пахнет жженой листвой. Больше ничего не происходит. Я поворачиваюсь и возвращаюсь в пустое приемное отделение. Там, спиной ко мне, Менендес листает какие-то бумаги.

Я ставлю ступни в одну линию с ее ногами. Подойти сейчас или еще немного повременить? Подожду. Шнурок моего ботинка выстреливает через холл, оплетает ее туфлю, поднимается вверх по халату, огибает одну за другой пуговицы и тончайшим узлом завязывается у нее на шее. Одно резкое движение ногой – и у нее отлетят все пуговицы.

– Менендес, мне нужно поговорить с вами.

– Говорите.

– За чашечкой кофе, если не возражаете?

– Что, простите?

– Кофе.

– Вы хотите, чтобы я принесла вам кофе?

– Нет, я сказал, что…

– Вас плохо слышно, доктор. Вы можете подойти поближе? Не хочу, чтобы мой халат пропах дымом.

Я подхожу и оказываюсь перед ней.

– Менендес, я хотел поговорить с вами, если вы не против. За кофе.

– В смысле?

– Я хочу, чтобы вы выпили со мной кофе. И поговорили.

– О чем-то конкретном?

– Это хорошая возможность, знаете ли… Дело в том, что за повседневной суетой… Мы ведь почти не знаем друг друга, не так ли?

– На этой неделе я не могу, доктор. Возможно, на следующей.

Я без ума от нее. Я хочу навалиться на нее, чтобы она почувствовала злую эрекцию, рвущую мне штаны. Входит мистер Алломби. Он спрашивает, где все, из-за чего загорелся домик садовника и занимается ли этим кто-нибудь. Менендес начинает отвечать на все три вопроса.

Я смотрю в окно: муравьи все еще там, колышущийся идеальный круг с трещиной в центре. Это самые близкие ко мне представители животного мира (достаточно спуститься вниз, чтобы разрушить их круг ногой), не считая мошек на лице у Сильвии, приматов Папини, декартовой утки и земноводного, которое, возможно, живет внутри Менендес.

Слушая меня, Ледесма время от времени отталкивается ногой, кружится в кресле и играет с маленькой гильотиной, заставляя ее срабатывать раз за разом. Я только что произнес: «Мне кажется, нам следует удостовериться, если это можно так называть, в этичности нашего эксперимента, дабы…», и теперь мне хочется стереть с моего лица рот, вырезать себе скальпелем новый и начать все заново.

– Хотите кофе? – прерывает он меня.

– Нет, спасибо.

– Вы – человек благородный, Кинтана. Эксперимент тревожит вас, вам неспокойно, и вы решили высказать мне все в лицо. Прямо мне в лицо.

Я все понял. Год работы на свалку. Прощай Менендес, прощай «здравствуйте, доктор», прощай жалованье. Меня ждет какая-нибудь глухая деревня. «Драсьте, дохтур». Старый дом, одиночество, куры, навоз и угольная печь.

– Ваши коллеги, Кинтана, ваши коллеги… Никто из них не пришел ко мне высказать свои возражения. Они, должно быть, молятся без конца, гадая, ждет ли их теперь геенна огненная. Вы не такой, как они. Вам можно доверять.

– Спасибо.

– Вся эта игра на чувствах раковых больных, это ведь довольно отвратительно, не так ли? Я тоже так думаю. Да, иногда нужно быть жестким, но не терять главного – оставаться человеком и настоящим мужчиной. Когда мы отрежем первую голову, станет ясно, кто есть кто. Те, у кого не дрогнет рука, кому не будет жаль пациента, тех надо будет уволить, потому что одному лишь Богу ведомо, на что способны такие люди.

– Вы говорите о ком-то конкретном?

– Я говорю, что согласен с вами. Теперь скажите-ка мне…

– Что именно?

– Не будет ли неуместным просить пациентов тратить последние секунды жизни на рассказ о том, что они видят по ту сторону. Ужас как противно. Кофе! – кричит он через плечо и снова уточняет тем же тоном: – Вы точно не хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Вы, наверное, ждете, что я скажу вам: наука – прежде всего. Мол, за этим экспериментом стоит высокая цель, оправдывающая все, что мы делаем. Но, знаете, это не так. Нет у нас такой цели, которая гарантировала бы нам душевное спокойствие. Мы хотим знать, что ждет человека после смерти? Ну так давайте узнаем, потому что есть средства для этого и потому что мы – первые, кому пришло в голову, как это сделать. Если результат нашей работы поможет человеку стать человечнее – великолепно.

Входит медсестра с кофе. Ледесма улыбается ей. Он устраивается поудобнее в кресле, сплетает пальцы и в упор смотрит на меня.

– Если вам это интересно, Кинтана, добро пожаловать. Если хотите уйти – будьте любезны. Но вы отличный специалист. Хотите еще что-то обсудить?

– Пожалуй, что…

– Ну и замечательно, – он хлопает в ладоши. – Я рассказывал вам когда-нибудь о своих бабушке и дедушке? Очень милые люди. Пожившие свое, сейчас они, конечно, уже умерли. У них был огромный дом в сельской местности со всеми этими традиционными аргентинскими штучками. Я проводил там все лето. Вы скажете, какая тоска. Но ничего подобного. У них были морские свинки и коллекция фарфоровых фигурок, которые мне запрещалось трогать. Так вот, для чего я это рассказываю, я разбил одну из этих фигурок. И весь день прятался в лесу, страшась наказания, но потом замерз, у меня начался жар, и мне пришлось вернуться домой. Моя бабушка влепила мне затрещину, всего одну, но зато какую, и вызвала доктора. Служанки уложили меня на огромную семейную кровать и накрыли простыней, покрывалом, пледом и манильской шалью, придавшей всему этому нагромождению некоторую кокетливость. Лежа под этой грудой, я чувствовал концентрированный запах моих бабушки и дедушки. Запах старого тела. Жар прошел, но от запаха я не мог отделаться очень долго, лет до двенадцати-тринадцати, до своей первой эякуляции. Славные ощущения, не так ли? Вы помните свой первый раз? Я тогда, как завороженный, поднес свою руку к лицу. Увидел собственное семя, понюхал его и вдруг понял, Кинтана, что именно этим пропахла та кровать.

Тут Ледесму прерывают. В кабинет входит мистер Алломби в своей неподражаемой шляпе и приветствует нас. Рассказ остается неоконченным.

– Вы точно с неба свалились! – приветствует его Ледесма. – Как идут дела?

– Машина готова, – отвечает мистер Алломби и смотрит на меня. – Вы… хочете ли вы идти со мной?

– Он хочет, чтобы вы вместе с нами посмотрели машину, – говорит Ледесма. – Нам важно ваше мнение, Кинтана.

– Благодарю вас, – кивает мистер Алломби.

– А как же ваши бабушка с дедушкой? Чем все закончилось?

– Мораль здесь, пожалуй, следующая… Что-то про достоинство, я полагаю. Надо еще подумать. Потому что это были достойные люди, Кинтана, если не думать о запахе, конечно.

Машина представляет собой большой куб из полированного красного дерева. Верхняя крышка состоит из двух открывающихся половинок с большим круглым отверстием посередине. Человек входит в куб через дверцу сбоку, садится, и две половинки крышки бережно охватывают его шею. Мистер Алломби, который находится на месте пациента, говорит, что дышится ему совершенно нормально.

Он выходит, открывает крышку и показывает мне механизм внутри. Виднеется очень острое лезвие, выстреливающее в горизонтальном направлении с силой и скоростью выпущенного из баллисты снаряда. Есть и система вентиляции, которая приводит в действие голосовые связки, чтобы голова могла говорить. Внизу находится потайной люк, через который тело сбрасывается в подвал. Мистер Алломби указывает на точность работы механизма: между отрубанием головы и сбросом тела проходит всего полсекунды, вентиляция работает девять секунд, столько же, сколько живет голова. Зачем я здесь? Ему действительно важно мое мнение на этот счет?

Нет, он хочет поговорить со мной о Менендес. Более того, уже говорит со мной о ней, пока я пытаюсь понять, как он так быстро сменил тему.

– Вы знаете мою правду, сеньор Кинтана.

– Какую правду? – уточняю я.

– Что я люблю ее.

– Об этом никто не узнает. Не переживайте.

– Я хочу, вы помогли мне с ней.

– Рассчитывайте на меня. Не торопитесь, не ведите себя как аргентинец.

Он показывает мне ладони. Они влажные от пота.

– Видите? Я нервничаю, когда говоря о Менендес. Вы…

Я беру его за руки и достаю платок.

– Успокойтесь, – останавливаю я его. – Позвольте, вытру вам руки.

Я собираюсь рассказывать тебе о том, о чем ты и не предполагаешь услышать. Буду нежен. И суров, когда придется надевать штаны. А ты станешь стягивать их с меня, как делаешь это с пациентами. Во время работы и после нее. Раз в неделю я буду водить тебя в ресторан. И в оперу. Когда ты останешься одна, я примусь кусать тебя за задницу. И подарю тебе горжетку, чтобы ты прикрыла свою шею и показывала ее только мне.

На двери написано «Старшая медсестра». Я стучу, и дверь открывается. Внутри темно. Может, она спит?

Не входить? Войти со словами «можно?». Просунуть голову? Сделать шаг, зажечь свет и на всякий случай остановиться у двери?

Нет, не так. Вопрос в том, войти ли скромно или дерзко? Остаться снаружи означает провал. Поступить скромно – значит вызвать к себе больше доверия. Идти напролом куда рискованнее. Нужно ли мне завоевывать ее доверие?

Надо менять примата. На Кинтану-самца, Кинтану, не знающего сомнений.

Я открываю дверь, зажигаю свет и громко спрашиваю: «Менендес?» Мой голос эхом отражается от стен. Ее нет. Никого нет. Можно задержаться на минутку и осмотреться. Осмотреть ее вещи, не касаясь или почти не касаясь ничего.

На ее комоде – портрет Фигероа Алькорты^[3], нераспечатанный граненый флакон с духами и пачка отечественных сигарет.

Я не должен здесь быть. Чувствую себя скотиной. А если заглянуть в платяной шкаф?

Не надо раздумывать, нужно быстро открыть и закрыть дверцу. Охватить как можно больше одним взглядом и не увлекаться: это опасно. К счастью, дверца не скрипит. Внутри висят два халата и немало удивившее меня вечернее платье, лежит много закрытых коробок и какая-то мохнатая штука на самом дне, которую я не успеваю рассмотреть, потому что уже закрываю шкаф.

Я обдумываю увиденное. Халаты отражают ее страсть к работе, закрытые коробки – ее секреты, вечернее платье символизирует хорошее расположение. Времени на более глубокий анализ у меня нет, и я удовлетворяюсь результатом. Не стоит думать о мохнатой штуке на дне. Подозреваю, в ней может крыться моя погибель.

Вдруг до меня сзади доносится сигаретный дым. Я унизительно подскакиваю на месте, ожидая увидеть на лице Менендес выражение, которого видеть не хочу: откровенное презрение. Но этого не происходит. Сигаретным дымом тянет из-за прикрытой боковой двери, ведущей в туалет.

Она услышала меня, видела, как я копался в ее вещах. Она курит свои пять минут, запершись в туалете, потому что знает, что я слежу за ней. И дым как бы намекает мне: «У тебя еще есть время уйти. Сделаем вид, что ничего не произошло».

Моя первая реакция – последовать этому совету, мои ноги уже несутся к двери, подобно крысам, но остальное тело все еще парализовано страхом, и я колеблюсь в нерешительности, которой не пожелал бы и врагу.

Она никогда меня не простит, если я сбегу и тем самым подкреплю ее мнение обо мне. Кинтана – самец, Кинтана не знает сомнений. Я распахиваю дверь туалета. Любовь раскрепощает меня.

И вижу Папини, сидящего верхом на унитазе и курящего. Он меланхолично смотрит на струйку воды в единственном биде в лечебнице, биде Менендес, его туфли забрызганы водой.

– Это вы? – говорит он мне.

– Что вы здесь делаете, Папини?

– Я люблю Менендес.

Мой взгляд падает на ладонь, я сжимаю ее и бью его в челюсть. Беру его за шею, швыряю к ванне и ударяю ногой по яйцам. Он сплевывает кровь, и вместе с ней вылетает зуб. Я никогда ни с кем не дрался с начальной школы. Оказывается, это довольно здорово, но эйфории хватает ненадолго, и я уже успокоился. Если драка продолжится, это не доставит мне удовольствия.

Зажмурив от боли глаза, Папини ищет на ощупь упавшую рядом с ним сигарету, находит, подносит ее ко рту и затягивается. На сигарете расплывается красное пятно. Он плачет.

Он рыдает навзрыд, захлебываясь и кашляя. Я ищу полотенце, чтобы утереть его и заткнуть рот, но не нахожу. Возвращаюсь в комнату. Полотенца должны быть в шкафу. Папини воет в голос, и по какому-то акустическому капризу в комнате его слышно лучше, чем в уборной. Я подозреваю, что в коридорах лечебницы его слышно еще лучше, кажется, что он кричит в огромный рупор. Я распахиваю шкаф.

С порога на меня смотрят Менендес и две медсестры.

– Помогите мне, пожалуйста, – громко говорю я. – Доктор Папини разбил себе рот.

Кем ты будешь? Старшей медсестрой или Менендес? Займешься разорванным ртом пациента? Или выйдешь из себя, как женщина, к которой залезли в шкаф?

– Займитесь доктором Папини, – говорит она медсестрам, чтобы оттянуть момент принятия решения.

Девушки бегут в ванную комнату.

Менендес садится на кровать и смотрит на оскверненный платяной шкаф.

– Как бы вы поступили на моем месте?

– Не делал бы поспешных выводов. Если позволите, я могу все объяснить за чашечкой кофе.

– Я не буду делать никаких выводов.

– Я благодарен вам за это, Менендес.

– Но и кофе я пить не стану.

Это моя сторона примата. Скольких еще тайных любовников нужно будет избить, искалечить? Я толкаю вперед каталку с Папини и его новой прорехой в челюсти, а он улыбается мне (улыбается мне!), потому что, сам того не желая, снял меня с доски, обскакал, объегорил, украл у меня курицу, несущую золотые яйца, лишил меня блеска.

«В период с 1 августа по 1 октября зарегистрировано 530 пациентов. 498 раковым больным дважды в день с интервалом в восемь часов вводился перорально раствор из воды с глюкозой и экстрактом ванили под выдуманным названием „Сыворотка Берда“. Дополнительно по необходимости без уведомления пациентов и их родственников инъекционно вводился морфин. 32 пациента не значатся в протоколе вследствие скоропостижной смерти. 133 пациента с раком поджелудочной железы, 109 с раком почек, 94 с раком печени, 60 с раком желудка, 35 с раком яичников, 32 с раком легких, 22 с раком простаты, 12 с раком мочевого пузыря, 1 с раком нёба. За рассматриваемый период зарегистрировано 43 летальных исхода, 18 отказов от лечения и 2 случая чудесного исцеления, преподнесенных пациентам как доказательство эффективности „Сыворотки Берда“».

Медсестра только что вручила нам отчет. Папини держится на расстоянии, но при этом обсуждает с Сисманом что-то очень смешное про мокасины, а я – единственный, кто так обут.

Пациенты то и дело поглядывают на нас. Да, у нас намечено собрание. Да, мы будем обсуждать, что с вами делать. Не так холодно и отстраненно, как вы полагаете, но и без душевного надрыва, конечно.

Дверь кабинета открывается. На столе стоит очередная утка. Еще одно обезглавливание? Ледесма вполголоса говорит мне, что сегодняшняя утка имеет символическое значение. Я усаживаюсь в пышное кресло рядом с Ледесмой и мистером Алломби. Некоторые из моих коллег ворчат, потому что им достался неудобный стул, и думают, подстрекаемые своими ягодицами, что я урвал себе теплое местечко, отодвинув остальных. Другие понимают, что я нашел общий язык с руководством, и колеблются, презирать меня теперь или нет.

Последними садятся Хихена и Гуриан, которые заговорщически смотрят на меня. Я не афиширую нашего единства и не отвечаю на их взгляды.

Менендес закрывает дверь и садится на стул за директором. И в этой строгой тишине, которая предшествует любому собранию, она смотрит на меня, и только на меня, и закуривает сигарету.

Она собирается разделить свои пять минут табачного дыма со всеми. Вынести свою выведанную мной тайну на всеобщее обозрение. Это все равно что… Все равно что самой раздвинуть ноги для группового изнасилования.

Дым окутывает нас по одному: сначала Ледесму и мистера Алломби, затем меня, Папини и потом уже всех остальных, эта цепочка прирастает с каждой новой затяжкой.

– Вы хорошо себя чувствуете, Кинтана? – спрашивает Ледесма.

– Все в порядке.

– Дорогие коллеги, настало время провала, – громко говорит Ледесма.

Начало положено. Некоторые понимают, что речь идет об ожидаемом «провале» лечения сывороткой, другие, менее сообразительные, открывают рот, закашливаются и чешут нос, пытаясь скрыть удивление. Ледесма удовлетворенно смотрит на них.

– У нас достаточно пациентов для опытов, и было бы жаль, если бы они начали умирать прежде, чем мы приступим к эксперименту. Несколько торопыг уже покинули нас. У меня здесь перечень фамилий тех, кому надо сделать предложение о донорстве. Поскольку вопрос этот острый, если можно так выразиться, я взял на себя труд упорядочить процедуру. Доктор Гуриан, не будете ли вы так любезны зачитать…

Гуриан берет бумаги. Прежде чем начать, он делает паузу, чтобы надеть очки и убрать кудри со лба. Он мне симпатичен, но я не понимаю, почему читает именно он, мой голос гораздо ниже и звучнее.

А) Провал.

Провал коренится одновременно в двух моментах времени: когда человек ставит перед собой цель и когда эта цель оказывает недостижимой или ложной. В метаниях между целью и ее несостоятельностью в поисках ошибки (провал проживается как состояние личности) человек нарушает линейность своего бытия.

Начав лечение по протоколу, пациенты ставят перед собой цель: победить рак. По прошествии двух месяцев, как и следовало ожидать, «Сыворотка Берда» не дает никакого эффекта. Мы сообщаем дурные вести. Отдельное, незначительное число пациентов отнесет провал на счет врача, посочувствует ему и умрет спокойно, но большинство воспримет этот провал как свой собственный: «Мой рак – это я». Чтобы не допустить превращения их дальнейшей жизни в кошмар, врач должен посредством предложения о донорстве восстановить линейность их бытия, запустив обратный отчет.

Б) Бесчестие.

Тело можно оценивать по степени его полезности. Хорошая матка – здоровое потомство. Сильные руки – мужская работа. Гибкие пальцы – фортепиано. Здоровье является обязательным условием для успешной интеграции тела в этот мир. Болезнь обесценивает человека. Как вернуть достоинство неизлечимому больному? Сделав его тело полезным после смерти.

В) Работа с пациентом.

В день беседы врач должен убрать волосы со лба, не напомаживать их. Пригласите пациента и предложите ему чай или кофе. Неожиданная любезность, нехарактерная для обычной консультации, подготовит больного к страшному известию: «Сыворотка Берда» не сработала и его ждет скорая смерть. Ошеломив его новостью, соблюдайте почтительную тишину, пусть пациент справляется со своей болью, как умеет.

Тишина не должна длиться более двух минут, затем врач должен встать со своего стула, обойти стол и положить на спину пациенту одну или обе руки. Если пациент будет противиться физическому контакту, врач должен дать понять, что так нужно.

Г) Работа над речью.

Вернувшись за стол, врач должен начать разговор о передаче тела в пользу лечебницы «Темперли». Говорить следует размеренно и прямо. Рекомендуется попрактиковаться на следующих примерах:

Правильно: «Ваше тело действительно послужит во благо грядущих поколений».

Неправильно: «Сделайте это для своих любимых».

Правильно: «Просим вас сохранять конфиденциальность».

Неправильно: «Это останется между нами». Правильно: «Принесите свое тело в дар науке». Неправильно: «Принесите себя в дар науке».

Д) Конфиденциальность.

После получения согласия пациента, который с этого момента становится донором, необходимо соблюдать максимальную тайну. С донором подписывается соглашение о конфиденциальности, в котором указывается процедура выдачи тела семье в закрытом гробу и перечисляются законы, регулирующие эксперимент. Проработка законов возлагается на хозяина лечебницы под контролем господина директора.

Если у пациента есть дети, о которых некому позаботиться, наш долг сделать так, чтобы будущие патриоты не оказались во власти недобросовестных лиц. Лечебница приложит все необходимые усилия, чтобы поместить их в соответствующее государственное учреждение.

Ни при каких обстоятельствах донор не должен узнать о процедуре обезглавливания и о том, что донорство произойдет при жизни.

Гуриан складывает бумаги и откашливается. Ледесма поясняет, что остальные инструкции будут готовы к воскресенью, а до этого нам следует очистить свою совесть. Верующим он предлагает исповедь и церковную службу, атеистам – дыхательную гимнастику.

– Мы так и не испытали машину на людях, – добавляет он.

– Но машина вроде бы работает, – произносит Хихена.

– Вот именно, что вроде бы… – отвечает Ледесма.

– Не знаю, – продолжает Хихена. – Не слишком ли мы торопимся?

– У нас достаточно яиц, чтобы сделать омлет, или как? – срывается на крик Ледесма. – У них рак! Они все равно умрут!

Хихена вздыхает с облегчением, радуясь, что кричат на всех. Папини улыбается, словно кто-то тянет за невидимые ниточки уголки его губ.

– Какие-нибудь мысли? – спрашивает мистер Алломби.

– Любые, кроме убийства своих коллег, – шутит Ледесма, придя в себя.

Менендес докуривает свою сигарету и ищет, обо что бы затушить ее. Мистер Алломби осторожно берет сигарету у нее из рук, смотрит ей в глаза и сжимает кулак, гася окурок своим потом.

– Кинтана, – Ледесма показывает на меня пальцем, – расскажите нам о своей пациентке Сильвии.

– О ком? – поворачиваюсь я к нему. – У меня нет на руках ее истории болезни, но если вам угодно…

– Если мне угодно что? – спрашивает Ледесма.

– У Сильвии нет семьи, – говорит Папини, – и она совершенно сумасшедшая. А в остальном она абсолютно здорова, не так ли? – И он смотрит на меня.

Я не стану ему отвечать.

– Не думаю, что… – начинает Сисман, – в том смысле, что никто не имеет права…

– Получается, что никто не будет жаловаться, – продолжает Папини.

– Но остается еще вопрос законности, – говорит Ледесма.

– Бедняжка, – бормочет Хихена.

– Кто-нибудь, поймайте утку, – приказывает Ледесма.

Сисман видит, как утка пробегает под столом. Вставать на четвереньки, чтобы поймать ее, будет несолидно. Он щелкает пальцами и зовет ее к себе, как собачку. Естественно, птица не обращает на него никакого внимания. Гуриан отклоняется в сторону, ясно показывая, что эта охота его не касается.

Кто же полезет за уткой? Ледесма не будет сам исполнять свое распоряжение. Мистер Алломби – хозяин лечебницы. Хихена, по всей видимости, пытается придумать что-то, что нейтрализует и утку, и коллегу, который ее схватит. Папини хлопает в ладоши.

– Менендес, будьте любезны, – говорю я, смотря прямо в глаза.

– Да, доктор?

Я показываю ей на утку.

Менендес берет окурок, оставленный мистером Алломби на столе после своей игры в мачо, и предлагает его утке. Та приближается и ест эту дрянь. Менендес хватает ее и уносит, не оборачиваясь.

– Действительно, никто не имеет права единолично принимать такое решение, – соглашается Ледесма. – Давайте проведем тайное голосование. Нам нужно несколько бумажек.

– У меня есть, – Папини достает из кармана лист бумаги. – Ножницы?

– Рвите руками, – распоряжается Ледесма.

– Мы можем проголосовать, поставив наши имя и фамилию, – говорит Сисман. – Если, конечно, здесь все – настоящие мужчины.

– Я предпочел бы оставить наши ширинки в покое, – отвечает Ледесма.

– Бумажки готовы, – произносит Папини.

Осталось положить бумажку перед собой и застыть с потерянным взглядом в задумчивой позе. Поднять ручку, покрутить ею в воздухе, изображая упорную внутреннюю борьбу. Я не знаю, что написать на бумажке. Полное имя Сильвии? Крестик? «Да» или «нет»? И если «да», то в ответ на какой вопрос? Все что-то пишут, только мистер Алломби сидит, как сидел. Папини держит в руках две бумажки и растерянно смотрит на них.

– Мистер Алломби не голосует? – Сисман сминает свою бумажку.

– Я плохо говорю по-испански, – отвечает мистер Алломби.

Я раскрываю карту возможностей, разворачиваю ее. Против своей воли воспринимаю все всерьез. Впрочем, почему «против своей воли»? Есть ведь менее затратные варианты, решения быстрые, бесповоротные, ложные, даже бегство. И вот я, всегда веривший в то, что именно мужчины способны на правильные и решительные поступки, должен сделать свой выбор. Наивная вера в тестостерон.

В результате вся карта сводится к одной строчке. Я кладу свою бумажку в кучку, к счастью, не последним. Ледесма бросает ворох бумажек в шляпу, трясет ее, словно мы собираемся тянуть жребий, и начинает доставать их. Затем говорит, что, за исключением двух воздержавшихся, все остальные – за. Собрание закончено. Менендес не возвращается.

На моем подносе овощной пирог, кровяная колбаса, ножка утки, омлет и салат. Это сводное меню за вчера и сегодня. Не думаю, что Сильвия сможет съесть все это. Изобразив дружелюбие (дескать, я выписываю ее), показываю ей поднос и говорю: «Все тебе». Но эта сумасшедшая лишает меня удовольствия удивить ее, она реагирует как ни в чем не бывало, для нее не происходит ничего особенного, она не чувствует себя привилегированной, нет никакой тайной вечери. Я смотрю, как она ест у себя на койке, и наливаю ей вина.

На следующее утро мы встречаемся у парадной лестницы, и медсестра отводит нас к служебной. Оттуда мы попадаем в небольшой холл, где нам подают кофе и тарелку печенья, к которому, впрочем, никто не притрагивается.

– Не думаю, что Сильвия – лучший выбор, – говорит Сисман.

– Самое главное, чтобы она что-нибудь сказала, – отвечает Хихена. – Иначе все усилия окажутся напрасными.

И они смотрят на меня. Они будут смотреть на меня каждый раз, когда речь зайдет о Сильвии.

– Вы знаете доктора Итурральде? – спрашивает Папини.

– Нет.

– В субботу я был у него дома на вечеринке. И представьте себе, ко мне подходит безусый мужчина и представляется как Маурисио.

Он замолкает, и возникшая пауза сбивает нас с толку. Некоторые даже начинают улыбаться, посчитав, что история закончена.

– Я беседую с этим Маурисио, – продолжает Папини, – и он рассказывает мне что-то о покупке сельхозугодий. Пшеница, ячмень, весь этот агроэкспорт. А затем этот Маурисио представляет мне своего брата, который связан с кинематографом. И, вообразите только, его тоже зовут Маурисио. Причем ладно бы первый звал себя Маурисио, а второй использовал какое-то другое имя – нет, у них одно имя на двоих, и все их так и называют. Представляю себе, как их девки мучаются, объясняя своим подругам, с кем же из этих двоих они встречаются.

Повисает еще одна пауза, более продолжительная, чем первая. Все смотрят на него, ожидая продолжения. Папини делает жест руками, словно думая, что бы еще добавить, и те, кто улыбнулся в первый раз, снова расплываются в улыбке, покачивая головой из стороны в сторону.

Затем все набрасываются на печенье, и тарелка быстро пустеет. Мало кто съедает свою добычу, большинство держит печенье в руках. Мы молчим, пока медсестра наконец не объявляет, что можно спуститься вниз.

Идем по коридору, заканчивающемуся дверью, за которой находится лестница в подвал. Лестница упирается в другую дверь, за которой – котельная, а уже за ней – комната с очень низким потолком, в которой стоит машина. Я рад, что захожу туда не первым и не последним.

Ледесма приветствует всех по имени, не добавляя слова «доктор». Сильвия, одетая в обычную одежду, сидит с чаем в руке и указывает нам на стулья, чтобы мы не стояли.

– С чего начнем? – спрашивает Ледесма. – Слушаю ваши предложения.

– Я бы сразу перешел к бифштексу, – говорит Сисман.

Мистер Алломби не понимает ответа, и мы какое-то время разъясняем ему аргентинские мета форы, связанные с мясом.

– Мясо, бойня, смерть, – перечисляет Ледесма. – Мы начнем со смерти. Можно сказать, что, при всем многообразии видов опыта, смерть, будучи вещью чисто умозрительной, не является опытом. А то, что не является опытом, бесполезно для человека. Я понятно излагаю? Но сегодня мы подсветим загробный мир магниевой вспышкой и посмотрим, что она высветит. Кто-нибудь ведет запись?

Я показываю перьевую ручку и тетрадь, в которой запишу все, что будет происходить далее. По крайней мере, так мы договорились с Ледесмой на прошлой неделе. При этом я тайно решил, что моей настоящей задачей (ненависть) будет расширить границы отчета, определить, с какого момента начать запись, не забыть ни о Сильвии, ни об утках, ни о Менендес, вести подробную хронику, не ограничиваясь одной лишь фактологией. У меня еще будет время, чтобы отделить мой личный дневник от дневника эксперимента.