Текст книги "Лесной маг"

Автор книги: Робин Хобб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Мои обеды в последующие несколько дней составляла дичь, которую мне удавалось подбить из пращи, но ее было немного. В то краткое время, что оставалось у меня между остановкой на ночлег и сном, я охотился, и, если мне удавалось через день поймать кролика или птицу, я считал, что мне повезло. У меня еще оставался приличный запас чая, сахара, соли и масла, но человек не может приготовить себе обед только из этого. Нежирная крольчатина не утоляла моего голода, и, если одежда и стала висеть на мне чуточку свободнее, я отнес это на счет скудной еды.

В течение нескольких долгих дней местность вокруг не менялась, и мне уже казалось, будто мы с Утесом движемся по бесконечному кругу и река постоянно остается справа, широкая и серая, с усыпанными мелкими камешками берегами в зарослях кустов, а слева полого поднимается степь. Впереди маячили холмы. Их склоны были серо-зелеными или красноватыми от утесника, а их вершины поросли снежноягодником и нетлимом. Города и настоящие постоялые дворы остались далеко за моей спиной.

Следующая почтовая станция, встретившаяся мне на пути, оказалась больше и лучше укрепленной. Мне продали овса и сухарей, но в остальном держались столь же недружелюбно, как и на предыдущей. Здесь расположились пехотная часть и два десятка солдат каваллы. Станцию окружала маленькая деревенька бывших заключенных, сейчас занятых строительством более надежной стены и рва, защищавших поселение. Если они и пользовались какими-то инженерными расчетами и планами, это вполне укрылось от моих глаз.

Я собрался с духом и попросил о встрече с командиром. Меня провели в кабинет молодого капитана. Когда я сказал ему, что я второй сын и хотел бы стать солдатом, он, казалось, был совершенно ошарашен. Справедливости ради должен отметить, что он пытался держаться тактично. Откинувшись на спинку стула, он посмотрел на меня, а затем очень сдержанно ответил:

– Сэр, несмотря на порядковый номер вашего дня рождения, я не думаю, что жизнь военного в наших краях вам подойдет. Мы здесь стараемся набирать очень молодых людей, чтобы они как можно лучше приспособились к местным условиям. Возможно, вы больше преуспеете на западе.

– Мне еще нет двадцати, сэр. Я знаю, что выгляжу негодным к военной службе, однако, если вы меня испытаете, то поймете, что я способен на большее, чем может показаться на первый взгляд.

Чтобы произнести это, мне потребовалось все мое смирение. Мои щеки пылали от стыда.

– Понятно. Вы выглядите старше своих лет. – Он откашлялся. – У нас здесь очень ограниченные ресурсы, а сейчас нам приходится содержать еще и дорожных рабочих, которых прислал нам король для укрепления нашего поста. Как бы я ни хотел принять вашу клятву и подыскать место, где вы могли бы послужить королю и доброму богу, я вынужден вам отказать. Я на самом деле думаю, что вам больше повезет в каком-нибудь полку на западе. В более заселенных районах человек может служить королю и следовать воле доброго бога в куда менее тяжелых условиях, чем требует того от солдата приграничье.

По его голосу я понял, что решение окончательно. Я знал, что он пытается дать мне возможность уйти, сохранив достоинство. Это было больше, чем кто-либо сделал для меня за время моего путешествия. Я поблагодарил его и двинулся дальше. Однако мы с Утесом по-прежнему направлялись на восток, к горам.

Когда мы добрались до развилки дороги, где река Менди вливалась в Тефу, я принял решение. Полдня я двигался на север по дороге, идущей вдоль берега. Въехав в очередной город с претенциозным названием Королевский Мост, я переправился через реку и остановился, обдумывая дальнейшие планы. Если я поеду дальше на север, вдоль Менди, у меня будет несколько возможностей поступить на службу. Там располагался сам Менди, одна из первых и самых значимых наших крепостей на равнинах. Прежде, до того как мы вступили в открытое противостояние с жителями равнин, гернийские купцы торговали с ними именно там. По традиции здесь были расквартированы Третий, Седьмой и Восьмой пехотные полки, а также кавалеристы Хоскина. Значит, я мог надеяться, что там мне улыбнется удача.

Наиболее разумным решением было бы следовать вдоль реки до Торжища или перебраться на другой берег и попытаться поступить на службу в Озерном Страже или Рубеже. На севере для меня открывалось больше возможностей, чем где бы то ни было. Однако когда Утес тряхнул головой и потянул за узду, недовольный тем, что мы так долго стоим на месте, я поехал вовсе не вдоль Менди. Единственным гернийским аванпостом на нашей новой дороге был Геттис. После гибели кавалеристов Кейтона и пехоты Дорила в его гарнизоне наверняка не хватает людей. Их несчастье могло сыграть мне на руку.

Я не позволил себе думать о том, что Геттис находится в предгорьях Рубежных гор, земель спеков.

С каждым днем пути местность вокруг меня постепенно менялась. Появились деревья, сначала в виде редкой поросли, но затем они превратились в настоящий лес на склонах холмов. Чем выше дорога поднималась в горы, тем хуже она становилась. Река Тефа оставалась по левую руку от меня и стала вдвое уже, чем около моего прежнего дома в Широкой Долине. Мне пришлось смириться с тем, что ночевать приходилось под открытым небом, а питаться дикими растениями и мелкой дичью, которую мне удавалось добыть по пути. Дорога здесь казалась чем-то противоестественным, творением человека в местах, не признающих его владычество. Моему путешествию не было видно конца. Время от времени по сторонам дороги валялись полусгнившие фургоны, а также сломанные и брошенные инструменты, следы продвижения вперед тракта. Несколько раз я проезжал мимо больших расчищенных участков, где обрывки холста и мусор говорили о крупных лагерях, вероятно, для групп каторжников, строивших тракт. Путники, встречавшиеся мне, торопились побыстрее проехать мимо, словно я им чем-то угрожал. Однажды я видел цепочку пустых фургонов, возвращавшихся после того, как они доставили провиант в самый дальний лагерь. Пыль, поднятую ими, унес неизменный ветер, а тишина, упавшая, когда они скрылись из виду, оглушала. Приближающиеся зима и снегопады приостановили торговлю и на реке, и на дороге.

Я едва поверил своим глазам, когда, поднявшись на очередной холм, вдруг увидел вдалеке маленький городок. Местность вокруг него расчистили, он пристроился на пологом склоне, испещренном пнями. Сердце радостно встрепенулось у меня в груди при мысли о постоялом дворе, возможности пополнить мои припасы, поесть горячего и переночевать под крышей. Но когда я приблизился к городку, мои надежды угасли. Дым поднимался лишь над несколькими трубами. Первое строение, которое я миновал, когда-то могло быть жилым домом, но он сперва скособочился, а потом и вовсе обрушился. За ним я увидел огороженный участок земли. Лишь двойной ряд углублений в почве указывал на то, что это кладбище.

Я поехал дальше, мимо пустых домов. Все они, развалившиеся и еще кое-как стоящие, были построены из бревен, а не досок. Город был заброшен – или почти заброшен. Когда я наконец увидел дом, над трубой которого поднимался слабый дымок, я остановился и спешился. Я осторожно приблизился к двери, постучал и отступил на пару шагов назад. Прошло некоторое время, потом дверь медленно приоткрыл очень старый мужчина. Прежде чем я успел его поприветствовать или попросить продать мне какой-нибудь еды и позволить переночевать, из дома послышался пронзительный женский голос:

– Закрой ее! Закрой дверь, старый дурак! Зачем, как ты думаешь, я ее запирала? Он пришел убить нас и ограбить. Закрой дверь!

– У меня есть деньги, чтобы заплатить за ужин! – поспешно крикнул я, но старик только посмотрел на меня бледными слезящимися глазами, а затем покорно, но очень вежливо закрыл дверь перед моим носом. – Я могу заплатить! – заорал я в закрытую дверь.

Никакого ответа. Я раздраженно покачал головой и двинулся дальше, ведя за собой Утеса.

Я прошел мимо пяти заброшенных остовов домов и остановился напротив огороженного участка, где мужчина выкапывал картошку. Его дом и маленький сад вокруг него выглядели ухоженными. При виде меня он бросил работу и поудобнее перехватил лопату, выставив ее перед собой, точно пику.

– Добрый день, сэр, – приветствовал я его.

– Езжай своей дорогой, – неприветливо посоветовал он.

– Я бы хотел заплатить за еду и ночлег. У меня есть деньги. Я могу вам показать.

Он покачал головой.

– Мне не нужны деньги. Что я буду с ними делать? Сварю суп? – Он посмотрел на меня внимательнее, а потом, видимо решив, что толстяк не представляет для него угрозы, спросил: – Есть что-нибудь на обмен?

Я медленно покачал головой. У меня не было ничего такого, чем я мог бы расстаться, не оказавшись в еще большей нужде.

– Ну, для нищих у нас подаяния нет. Езжай отсюда.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что я его ни о чем не просил, но почувствовал растущее внутри раздражение. Я вспомнил солдат и то, как магия вскипела во мне вместе с гневом. Нет. Снова я этого не допущу. Я не позволю вырваться на свободу тому, чего не понимаю. Я отвернулся и повел Утеса прочь.

Я был голоден, замерз и устал. Тучи собирались на небе весь день и уже начали темнеть, обещая к закату дождь. Если бы не это, думаю, я сел бы на Утеса и уехал из деревни. Набиравший силу ветер трепал мой плащ. И у следующего же дома, над трубой которого поднимался дым, я собрался с духом и постучал в грубую дверь.

Она открылась не сразу. Я стоял перед ней, не шевелясь и улыбаясь, поскольку подозревал, что кто-то выглядывает наружу через одну из многочисленных щелей между бревнами. Невысокая женщина, появившаяся наконец на пороге, держала обеими руками огромное ружье. Я сделал шаг назад. Дуло уставилось мне прямо в живот, а с такого расстояния она промахнуться не могла. Я поднял руки, показывая, что они пусты.

– Я всего лишь хотел бы заплатить за ужин и ночлег, мадам, – почтительно проговорил я.

Неожиданно из-за юбок матери высунулся маленький встрепанный мальчуган.

– Кто это? – спросил он и тут же с восторгом добавил: – Какой он толстый!

– Тише, Сем. Возвращайся в дом.

Женщина задумчиво на меня посмотрела. Я почти видел, как она приходит к выводу, что я не слишком опасен. Она была маленькой, но коренастой и держала ружье обеими руками, чтобы оно не дрожало. Она опустила его, но теперь дуло угрожало моим ногам.

– У нас почти ничего нет.

– Меня устроит что-нибудь горячее и сухое место для ночлега, – робко проговорил я. – Я могу заплатить.

Женщина грустно рассмеялась.

– И на что я потрачу деньги? Они мне не нужны. Есть их нельзя. И сжечь тоже.

Ее голубые глаза были жесткими и холодными. Я не усомнился в справедливости ее слов. Она выглядела такой же потрепанной, как ее старое платье. Волосы убраны в узел, явно чтобы не мешали, а не казались привлекательными или даже опрятными. Кожа на ее руках огрубела. Глаза мальчишки смотрелись слишком большими на его худеньком личике.

Я не знал, что еще им предложить.

– Прошу вас, – взмолился я.

Она поджала губы и прищурилась, сделавшись похожей на задумчивую кошку. Я, не теряя надежды, смиренно стоял перед ней. Еще двое детей выглянули в открытую дверь – девочка лет пяти и совсем крошечная кучерявая малышка. Женщина загнала их обратно и с сомнением оглядела меня с ног до головы.

– Работать можешь? – холодно поинтересовалась она.

– Это я могу, – пообещал я. – А что нужно сделать?

Она напряженно улыбнулась.

– А что мне не нужно сделать? На носу зима. Посмотри на дом! Мне повезет, если он выдержит хотя бы первый ураган. – Она вздохнула. – Можешь поставить лошадь вон в тот дом. Мы используем его вместо сарая. Крыша почти не течет.

– Благодарю, мадам.

– Никакая я не мадам, – поморщившись, возразила она. – Не такая я и старая. Я Эмзил.

Остаток дня до самого вечера я рубил дрова. Топор у Эмзил оказался старым, с щепленой ручкой. Я наточил его камнем. Она пускала на дрова соседние дома, но топор был для нее слишком большим, а бревна слишком тяжелыми, и потому ей приходилось выбирать только то, что она могла разрубить.

– Щепки прогорают быстро, и мне не развести огонь, которого хватило бы до утра, – заметила она.

Я работал, не обращая внимания на холодный ветер. Выбрав маленький домик, который уже почти развалился, я постепенно превратил его в дрова. Я разрубал бревна на чурбаки, а потом колол их вдоль. Немногочисленные соседи Эмзил подыскивали повод пройти мимо. Я чувствовал на себе их взгляды, но, поскольку никто со мной не заговаривал, продолжал рубить дрова, не обращая на них внимания. С Эмзил они перекинулись несколькими словами. Я слышал, как какой-то мужчина сказал:

– Я пришел посмотреть, нет ли у него чего-нибудь на обмен. Тебя, женщина, это не касается!

Я чувствовал, что живут они здесь каждый сам по себе, сражаясь за останки умирающего поселения. Одна старуха не стала подходить к двери Эмзил, а мрачно наблюдала за мной издалека, хмурясь всякий раз, когда я вытаскивал бревна и начинал их рубить.

Я знал, что дети Эмзил следили за мной весь день. Приглушенное хихиканье двух старших выдало их, когда они спрятались за углом дома и по очереди выглядывали оттуда. Только самая младшая, крошечная девчушка, не скрывала своего любопытства. Она стояла в дверном проеме и не сводила с меня глаз. Я не думал, что помню многое о детстве Ярил, но, взглянув на малышку, выяснил, что ошибался. Она так же стояла, выпятив круглый детский животик. Она так же поворачивала голову и смущенно улыбалась. Когда я прервался, чтобы утереть пот, я улыбнулся ей в ответ. Девчушка пискнула и метнулась за дверь, но сразу же появилась снова. Я помахал ей рукой. В ответ она громко захихикала. Солнце садилось, на землю упали первые капли дождя. Эмзил неожиданно вышла из дома и на ходу подхватила малышку на руки.

– Ужин готов, – сдержанно сообщила она мне.

Я впервые вошел в ее дом. Ничего особенного он из себя не представлял, одна комната, с бревенчатыми стенами и земляным полом. Камни в очаге были скреплены речной глиной. Кровать привесили, как полку, у одной из стен. Кроме двери имелось еще и окно без стекла, с грубыми деревянными ставнями. Единственным незакрепленным предметом мебели была скамейка у очага, толом служила еще одна полка в углу, на ней стояли тазик для умывания и кувшин с водой. Одежда висела на гвоздях, вбитых в стену. В мешках и на грубых полках хранились припасы. Совсем немного.

Я ел стоя. Дети расселись на полу, а Эмзил устроилась на скамейке. Она разлила жидкий суп из котелка, висящего над огнем: сначала мне, жидкого бульона и черпак овощей, выловленных со дна, себе так же, а остатки разделила между детьми, получившими большую часть гущи. Я не возражал. У Эмзил была одна буханка домашнего хлеба, и она разделила его на пять равных частей, вручив одну мне. И мы принялись есть.

Я с наслаждением проглотил первую ложку теплого бульона и почувствовал аромат картофеля, капусты и лука – и мало чего еще. Как я давно уже себя приучил, я ел медленно и наслаждался тем, что имел. Хлеб из муки грубого помола был мягким, а его ароматные крупинки отлично дополняли вкус жидкого супа. Я сберег последний кусочек, чтобы вытереть им миску. Пусто. Я вздохнул и, подняв взгляд, обнаружил, что Эмзил смотрит на меня с любопытством.

– Что-то не так? – спросил я ее, не забывая, что пистолет лежит рядом с ней на скамейке.

– Ты улыбаешься, – нахмурившись, ответила она.

– Хорошая еда, – слегка пожав плечами, сказал я.

Она наградила меня сердитым взглядом, словно я решил над ней посмеяться.

– И до того, как я разбавила суп водой, чтобы его хватило на пятерых, он не был хорош.

Сердитые искорки плясали в ее голубых глазах.

– Любая еда лучше, чем ничего. И любая еда кажется вкусной после времени лишений.

– Лишений?

– Тяжелых времен, – пояснил я.

Она снова прищурилась.

– Ты не похож на человека, которому довелось столкнуться с лишениями.

– И тем не менее, – мягко проговорил я.

– Возможно. Мы здесь так давно уже едим одно и то же, что я перестала чувствовать вкус. – Она резко встала и подхватила ружье. – Дети, сложите ваши миски стопкой. А ты можешь лечь в сарае вместе с лошадью. Крыша там почти не течет.

Она явно требовала, чтобы я ушел, и я отчаянно принялся придумывать причину, чтобы еще немного остаться в теплом, светлом доме.

– У меня нет еды, чтобы поделиться с вами, но в моих сумках осталось немного чая.

– Чай? – Ее взгляд казался отстраненным. – Я не пробовала чая с тех пор, как… ну, с тех пор, как мы уехали из Старого Тареса вслед за Ригом.

– Я принесу, – тут же предложил я и поднялся, стараясь не задевать своим огромным телом жалкую мебель маленькой комнатки.

Я распахнул скрипучую дверь и вышел в прохладу ночи. Утеса я привязал в переулке, чтобы он мог пощипать остатки сухой травы и сорняков, но теперь отвел его в сарай, некогда служивший кому-то домом. Он едва протиснулся в дверь, но явно был рад укрыться от дождя и ветра. Прежде я отнес туда упряжь и седельные сумки. Теперь же, вспомнив об отчаянной нищете соседей Эмзил, решил прихватить их с собой в дом.

Я поставил их на пол посреди комнаты и опустился рядом с ними на колени. Дети столпились вокруг, когда я открыл их и принялся рыться внутри. Эмзил стояла в стороне, но с не меньшим любопытством наблюдала за мной. Я отыскал брикет черного чая. Когда я снял обертку, Эмзил затаила дыхание, словно я держал в руках сокровище. Она уже повесила котелок с водой на огонь, но мне показалось, что прошел целый год, прежде чем вода закипела. У нее не оказалось заварочного чайника, и нам пришлось использовать мой походный котелок. Дети столпились вокруг него, словно поклоняясь святыне, пока Эмзил лила кипяток на сухие листья.

– Листья разворачиваются! – удивленно воскликнул ее сын Сем.

Мы в молчаливом предвкушении ждали, пока чай заварится, затем Эмзил разлила его по мискам. Я осторожно опустился на пол, чтобы сесть вместе с детьми около огня, и обхватил миску ладонями, наслаждаясь теплом напитка сквозь ее толстые стенки.

Даже малышка Диа получила свою долю чая. Она попробовала, поморщилась от его крепкого вкуса и посмотрела, как мы все пьем маленькими глоточками. Тогда она снова отхлебнула и поджала розовые пухлые губки – чай показался ей горьким. Я улыбнулся серьезному выражению ее лица, с которым она нам подражала. Малышка была одета в простое платье, явно перешитое из остатков взрослой одежды, очень аккуратное, но грубая ткань больше подошла бы для мужских брюк, а не детского платьица. Эмзил прочистила горло, и я, отвернувшись от ее дочери, увидел, что она с сомнением хмурится, глядя на меня.

– Итак, ты приехала из Старого Тареса, – сказал я, когда молчание сделалось слишком неловким.

– Из него, – ответила она, явно не намереваясь беседовать со мной.

– Выходит, ты оказалась довольно далеко от дома. Наверное, тебе здесь очень трудно.

Я прощупывал ее словами, пытаясь завязать разговор, но она обернула мою тактику против меня.

– А ты бывал в Старом Таресе?

– Бывал. Я там учился в школе один сезон.

Я не стал упоминать Академию. Мне не хотелось долго объяснять, почему я там больше не учусь.

– Школа. А-а. Я никогда не ходила в школу. Если ты учился в школе, значит, моего города ты никогда не видел, – категорично заявила она.

– Не видел? – осторожно переспросил я.

– Ты знаешь район у речных доков? Кое-кто называет его Крысиными гнездами.

Я покачал головой, предлагая ей продолжать.

– Так вот, я оттуда. Я жила там всю жизнь, пока не приехала сюда. Мой отец был старьевщиком. Мать шила. Она могла взять старые тряпки, собранные отцом, выстирать их, отгладить и превратить в прекрасные вещи, каких ты в жизни не видел. Она и меня научила. Люди выбрасывают вещи, которые всего-то и нужно что как следует выстирать и чуть подлатать, чтобы стали как новенькие. Иногда целую рубашку выбрасывают из-за пятна на рукаве, словно нельзя сделать ничего хорошего из уцелевшей части. Богатые люди много тратят впустую.

Она сказала это с вызовом, словно предлагая мне ей возразить. Я промолчал. Она отпила глоток чая.

– Мой муж был вором, – признала Эмзил и поморщилась, произнося это слово. – Он был вором, как его отец и дед. Он смеялся и говорил, что добрый бог хотел, чтобы он следовал по стопам отца. Когда родился наш сын, он даже рассказывал, как научит его срезать кошельки, стоит ему подрасти. А потом Рига поймали и заставили выбирать – лишиться руки или отправиться на восток строить Королевский тракт. – Она вздохнула. – Это моя вина, что мы здесь. Я уговорила его ехать сюда. Они так красиво рассказывали. Да, моему мужу придется два года тяжело трудиться, но зато потом у нас будет собственный дом в городе, который они построят у Королевского тракта. Они так красиво рассказывали. У нас будет маленький домик, и сад в городе, и собственная земля за городом. Они говорили, что любой может научиться охотиться, а значит, у нас будет бесплатное мясо, а со своим огородом нам больше никогда не придется голодать. А еще они сказали, что по Королевскому тракту, прямо мимо дверей нашего дома, будет течь нескончаемый золотоносный поток путешественников и купцов. Я представляла, какая же нас ждет замечательная жизнь.

Она поджала губы и уставилась в огонь. На мгновение вернувшись в мечту, она вдруг сделалась моложе, и я с удивлением понял, что она, похоже, не многим старше меня. Но задумчивое выражение сменилось сердитым.

– Уже поздно, – бросила она, не оборачиваясь ко мне.

Теперь я уже не просто хотел задержаться у очага, мне было интересно услышать ее историю до конца. Я собрал всю волю в кулак, заставляя себя смириться с потерей.

– У меня осталось немного сахара в сумке, – сообщил я. – Не выпить ли нам по последней чашечке сладкого чая перед сном?

– Сахар! – с восторгом воскликнула старшая девочка. Двое остальных детей озадаченно посмотрели на меня. Так я купил себе еще времени у очага. Эмзил придвинула к огню скамейку и продолжила свою печальную историю: длинное, тяжелое путешествие на восток, остановки на ночь у дороги, грубость стражников, насиловавших их каждый день, жалкие условия жизни в лагере. Я видел скованных узников, проходивших мимо нашего дома в Широкой Долине. Лето за летом цепочки каторжан, приговоренных к работе на тракте, и их стража следовали мимо нас. Я всегда подозревал, что это тяжкое путешествие, но рассказ Эмзил заставил меня это прочувствовать. Она говорила, а лицо ее старшей дочери становилось все печальнее, видимо, она вместе с матерью снова переживала эти воспоминания.

– Мы добрались до конца дороги. Там был всего лишь рабочий лагерь, где другие люди отбывали наказание за преступления. Никакого города с маленькими домиками и садиками для нас! Простой холст, натянутый на доски, жалкие хижины, грязь и работа. Палатки для сна, ямы вместо туалетов и река, чтобы таскать из нее воду. Вот такая новая жизнь! Но нам сказали, что теперь это наш «дом» и что от нас зависит, станет ли он городом. Каждой семье дали немного парусины, кое-какой еды и инструменты. Мы с мужем, как могли, соорудили себе укрытие. Наутро мужчин увели на работу, а их семьям предоставили справляться самим.

Днем мужчины уходили строить тракт, ночью возвращались, слишком усталые, чтобы делать что-нибудь, кроме как спать.

– Или ругаться, – устало проговорила Эмзил. – Мой муж часто проклинал лжецов, заманивших нас сюда. А потом Риг начал проклинать и меня за то, что я поверила в это вранье. Во всем виновата я одна, так он говорил, и добавлял, что в Старом Таресе даже с одной рукой смог бы о нас лучше позаботиться. Пока они строили этот участок дороги, было не так уж плохо. Конечно, шумно и пыльно. И всюду тяжелые фургоны и большие лошади. Рабочие копали, выравнивали, скребли и постоянно что-то измеряли Мне казалось глупостью то, как они выкапывали в земле ямы, громоздили большие камни, а потом засыпали их мелкими чтобы заполнить просветы. А сколько времени они тратили на то, чтобы все это утрамбовать! Я так и не поняла, почему дорога не может быть просто широкой тропой. Но они строили ее по принципу – как они говорили – крепостного вала, с кучей щебня и толпой людей, которые расхаживали с измерительными приборами и без конца переживали, все ли выровнено и проделаны ли стоки. Прежде я никогда не видела, как строят дороги.

Темные волосы Эмзил выбились из шнурка, которым были перевязаны сзади, и теперь обрамляли лицо, смешиваясь с тенями у нее за спиной.

– Но зато тогда здесь было много народу. Они поставили большую кухню, чтобы всех кормить, и мы раз в день получали еду. Простую и не очень хорошую, но, как ты сказал, любая еда лучше, чем ничего. Кроме того, здесь было больше семей, других рабочих и стражников. Женщины, с которыми я разговаривала, пока стирала в реке, и те, что помогали мне, когда родилась моя дочь. Те, что уже жили тут, когда мы приехали, кое с чем успели освоиться и научили нас. Но большинство из нас не знали, как жить вне большого города. Мы пытались. Почти все дома, что ты здесь видишь, возведены женщинами. Некоторые разваливались раньше, чем мы их достраивали, но мы помогали друг другу. – Она покачала головой и на мгновение прикрыла глаза. – А потом все пошло прахом.

Не спрашивая разрешения, я долил остатки горячей воды в нераскрывшиеся листья на дне чайника. Получились опивки бледно-желтого цвета. Я разделил последний сахар по пяти мискам и осторожно вылил на него слабый чай. Дети наблюдали за мной так, словно я размешивал расплавленное золото.

– И что же произошло? – спросил я, вручив Эмзил ее долю.

– Несчастный случай. Тяжелый камень выпал из фургона и раздробил Ригу ногу. Он больше не мог работать. И хотя его срок еще не закончился, ему позволили оставаться с нами целый день. Сначала я обрадовалась – я думала, что он будет мне помогать, присматривать за детьми, пока я пытаюсь обустроить нашу жизнь. Но он не умел ничего делать по дому, а нога никак не заживала. Она болела все сильнее, и время от времени с ним случались приступы лихорадки. Боль совсем испортила его характер, он стал злым и грубым, и не только со мной. – Она глянула на свою старшую дочь, покачала головой, и в ее глазах вспыхнул застарелый гнев. – Я не знала, что для него сделать. А он к тому времени меня уже ненавидел.

Она посмотрела мимо меня в огонь пустыми, лишенными каких бы то ни было чувств глазами.

– За два дня до его смерти стражники сказали, что пришла пора передвинуть лагерь дальше. Арестанты, отработавшие свои сроки, и их семьи могли остаться здесь и начать новую жизнь, так они сказали. Но многие решили отправиться вслед за рабочей командой. А нам выдали лопату, топор, пилу и шесть мешков семян. И еще, по их словам, муки, масла и овса на два месяца. Только нашей семье всего этого хватило на двадцать дней.

Она снова покачала головой.

– Я старалась изо всех сил. Копала в земле ямки и сажала семена, но, наверное, время было не то или семена плохие, а может, я что-то делала неправильно. У нас почти ничего не взошло, а то, что выросло, поели кролики или оно просто погибло. Не только я не умела выращивать овощи, и очень скоро люди начали отсюда уезжать. Думаю, их здесь ничто не удерживало. Кое-кто пережил первую зиму. Другим повезло меньше, и мы их похоронили. Когда пришла весна, почти все, кто мог, собрались и отправились на запад, рассчитывая вернуться в те места, где они могли бы выжить. Но некоторым из нас не удалось уехать. Кара, наверное, смогла бы идти целый день, но Сем и Диа все еще слишком малы, а я не в состоянии нести обоих. Я знала, что, если я отсюда уйду, по крайней мере один из них умрет по дороге. Но возможно, так было бы лучше, чем оставаться здесь. Приближается зима, а припасов у нас еще меньше, чем было в прошлом году.

Воцарилось долгое молчание.

– Я боюсь, что мы здесь и умрем, – наконец сказала она. – Но больше всего я боюсь умереть раньше детей. Ведь тогда не останется никого, кто смог бы защитить их от дальнейших трудностей.

Мне еще никогда не приходилось сталкиваться с таким черным отчаянием. И что самое ужасное, я видел по глазам детей, что они прекрасно понимают, о чем говорит их мать.

– Я останусь на пару дней, если хочешь, – искренне сказал я. – По крайней мере, я смогу помочь тебе привести дом в относительный порядок перед зимой.

Она холодно посмотрела на меня, а затем с язвительной ласковостью спросила:

– И что ты потребуешь взамен?

Она окинула меня презрительным взглядом, и я понял, о какой цене она подумала и что это вызвало у нее отвращение. Но еще я прочел в ее глазах, что ради своих детей она готова на все. Она заставила меня почувствовать себя чудовищем.

– Я бы хотел спать здесь, около огня, а не в сарае, – медленно проговорил я. – А еще чтобы мой конь смог пару дней отдохнуть и попастись, а я хотя бы на время забыть о седле. И все.

– И все? – с сомнением спросила она. Ее губы дрогнули, и она снова напомнила мне кошку. – Если это все, тогда я согласна.

– Это все, – тихо проговорил я, и она отрывисто кивнула, подтверждая заключенную сделку.

Они спали на единственной кровати, напротив очага. Она легла между мной и детьми, а под рукой пристроила ружье. Я вытянулся на полу у огня.

На следующий день я соорудил нечто вроде рамы для дров, чтобы удобнее было их складывать и они оставались сухими. Конструкция была самой простой, из дерева и гвоздей, которые мне удалось найти, но она работала. Я даже сделал над ней навес, чтобы на дрова не попадал снег. Эмзил и Кара складывали дрова между опорами, как я им показал, а Сем и Диа играли рядом. Я нашел хорошие толстые бревна и порубил на чурбаки.

– Они будут долго гореть, если положить их на тлеющие угли, – пояснил я Эмзил. – Сбереги их для самых холодных ночей, когда выпадет много снега и наступят сильные морозы. А до тех пор бери те, что поменьше, и все, что удастся найти самой.

– Я уже пережила здесь одну зиму и знаю, что нужно делать, – сдержанно ответила Эмзил.

– Наверное, ты знаешь лучше меня, – угрюмо согласился я.

Я проработал все утро, и рубашка липла к телу, несмотря на холодный ветер, дувший с пропитанных дождем холмов. Мое нутро терзал страшный голод, и я больше не мог его выносить. Я расправил плечи и потянулся, а затем прислонил топор к колоде для рубки дров.

– Ты куда собрался? – с подозрением в голосе спросила Эмзил.

– На охоту, – решительно сообщил я.

– С чем? – спросила она. – И на кого?

– С пращей, на что получится, – ответил я. – Кролики, птицы, мелкая дичь.

Она покачала головой и поджала губы, явно полагая, что я собираюсь зря потратить время, когда вполне мог бы рубить дрова. Однако, проработав все утро, я понял, что мне необходимо нечто более существенное, чем водянистый супчик. Против воли я начал думать о еде и неожиданно услышал голоса перекликающихся птиц.