Текст книги "Лесной маг"

Автор книги: Робин Хобб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– А ты это умеешь? – неожиданно спросила меня Эмзил. – Убивать птиц пращей?

– Посмотрим, – ответил я. – Когда-то умел.

Я стал толще, чем в детстве, и к тому же собирался охотиться в незнакомой местности. Лучшее время для охоты – рассвет и закат, а сейчас стоял день. Сначала я отправился в лес, где стволы деревьев мешали моему замаху, а мелкие ветки останавливали снаряды. Тогда я решил попытать счастья на склоне холма за городом, где от деревьев остались лишь пни. Здесь мне повезло больше, и я попал в голову кролику, который из глупого любопытства встал на задние лапы, рассматривая меня.

Не слишком крупная добыча, но Эмзил вполне удовлетворил и этот успех. Она и дети собрались вокруг меня, пока я разделывал тушку и нарезал мясо на куски. Когда Эмзил унесла его в дом, чтобы приготовить, я тщательно выскреб шкурку и растянул ее на доске сушиться.

– Береги ее от дождя, – сказал я. – Когда она высохнет, она станет жесткой. Тебе нужно будет ее обработать, медленно скатывая, пока она снова не станет мягкой. Тогда ты получишь шкурку с мехом. Если сшить вместе четыре или пять штук, получится меховое одеяло для малышки.

Я сохранил сухожилия с задних лап кролика и показал их Эмзил.

– Из них получаются лучшие силки. Я видел в округе много кроличьих следов. Если каждый вечер ставить пару-тройку таких ловушек, у тебя на столе постоянно будет мясо.

– Они слишком умные, – покачав головой, возразила она. – Я видела кроликов, на рассвете и вечером. Но мне не удалось поймать ни одного, а из моих ловушек они убегают.

– А какие ты делала ловушки?

– Я рыла ямки в земле, чтобы они туда падали. Весной я поймала пару крольчат, но остальные быстро научились их обходить.

Моя улыбка обидела Эмзил, и я быстро стер ее с лица.

«Она ничего не знает ни про охоту, ни про кроликов», – подумал я про себя.

Умения, приобретенные ею в городе, здесь оказались бесполезными. Это не ее вина, и мне не следовало смотреть на нее свысока из-за этих попыток. Но я все равно чувствовал свое превосходство.

– Мы сделаем очень тонкие силки, почти незаметные. И я покажу тебе, как узнать, где кролик поднимает голову, когда выходит на тропу из кустов. Там лучше всего вешать силки, чтобы убить его быстро и без мучений.

– Крольчата, которых я поймала, были живыми. Я хотела посадить их в клетку, чтобы разводить, как люди в городах разводят голубей, но… – Она посмотрела на детей. – Иногда мясо сегодня важнее, чем возможность получить его завтра.

Я кивнул. Она была права. Если сделать силки по всем правилам, у нее появится постоянный источник мяса.

– Возможно, мне удастся сделать и такую ловушку, – предложил я.

– Поставим и те и другие, – твердо решила она.

Следуя за ней и детьми в дом, я был весьма доволен собой. Кролик тушился с картошкой и луком в горшке, стоявшем на краю очага у огня. Аромат мяса ударил мне в ноздри, и я едва не потерялся в нем. Но неожиданно я увидел, что мои сумки раскрыты, а вещи аккуратно разложены на полу вокруг них.

– Нашла то, что искала? – спросил я, не сдержав холодности в голосе.

Эмзил встретила мой взгляд, ее щеки слегка порозовели. Но я видел, что она не чувствует за собой вины.

– Да. Вещи для стирки и починки, – гордо задрав подбородок, ответила она. – Я посчитала это честной платой за то, что ты нарубил нам дров и принес кролика. Еще я нашла там соль и взяла немного для мяса. Поскольку ты будешь есть вместе с нами, я решила, что в этом нет ничего плохого. Ты считаешь иначе?

Мне это не понравилось. Все, что у меня было в этом мире, лежало в моих сумках, включая мой дневник и деньги. Не самая благородная часть моего существа решила при первой же возможности проверить, на месте ли они. Эмзил смотрела мне прямо в глаза. Я вздохнул. Она хотела лишь добра и вела себя честно. Странствия делают человека подозрительным.

– Это застало меня врасплох.

– Мне хотелось это для тебя сделать. – Из того, как она расставила ударения, стало ясно, что есть и другие вещи, которых она для меня делать не хочет. – Моя мать была хорошей портнихой, и она выучила меня. Она шила для некоторых знатных семей в Старом Таресе. Она знала, как сделать так, чтобы одежда годилась для… дородных мужчин. А я с раннего детства сидела рядом с ней. Я могу перешить твою одежду, чтобы она стала удобнее. Тогда ты сможешь рубить дрова, не опасаясь, что лопнут швы.

Почему же мне было так трудно это произнести?

– Спасибо. Я буду тебе крайне признателен.

Думаю, дело было в том, что мне хотелось, чтобы она видела во мне не просто жирного чужака, который мечтает забраться к ней в постель. Должен признаться, что в чем-то она угадала правильно. Не в том смысле, что я был от нее без ума или старался ей понравиться. Она казалась мне симпатичной, хотя и измученной жизнью, к тому же женщиной, первой, помимо моей сестры, рядом с которой я провел некоторое время за прошедшие несколько недель. Я говорил себе, что это все. Она близко, и я испытываю честную похоть. Мужчине нечего этого стыдиться, пока он не навязывает себя женщине. Такова природа мужчин.

Этот вечер получился более уютным и менее принужденным. Ужин был куда существеннее, и мы снова завершили его чаем, хотя и без сахара. Эмзил рассказала мне свою историю накануне, а я не собирался посвящать ее в свою, поэтому говорили мы мало. Комната освещалась только отблесками огня в очаге, и мы рано отправились спать. Я лежал на полу, завернувшись в одеяло, и старался не думать о ней, теплой, мягкой и такой близкой. Несмотря на мою суровую подготовку к солдатской жизни, эта семья жила в более тяжких условиях, чем все, что мне до сих пор доводилось испытывать. Никаких вечерних забав для детей, никаких книжек со сказками или музыки, никаких игрушек, не считая тех, что они сами для себя придумывали. Эмзил была почти необразованна, я сомневался, что она умела читать. Она впитала крохи знаний и культуры в Старом Таресе, но ее дети, растущие в этих диких местах, будут лишены даже и того. Их будущее наводило меня на мрачные мысли не только о трудностях грядущей зимы, но и годах, что последуют за ней.

Я закрыл глаза, но не смог прогнать мучившие меня мысли. Эмзил почти что призналась мне, что прошлой зимой продавала свое тело проезжавшим путешественникам, чтобы добыть еду для себя и детей. Видя перед собой такой пример, чего могут ждать от жизни Кара и крохотная Диа? Каким вырастет Сем, зная, что мать торгует собой, чтобы прокормить его? Это было мерзко и отвратительно. Однако когда она смотрела на своих детей, я узнавал ее взгляд – точно так же смотрела на нас моя мать.

За прошедший год я начал понимать, какое место она занимала в нашем мире, и осознал, что во многом она жертвовала своими интересами ради наших. Семена, что посеяла в моем сознании Эпини, давали всходы, которые меня беспокоили. Моя мать всегда оставалась для меня моей матерью и женой моего отца. Не думаю, чтобы я хоть раз спросил себя, кем еще она хотела бы стать помимо этого. Но в последнее время мне довелось несколько раз быть свидетелем того, как ей приходилось склонять голову перед волей моего отца, соглашаясь с решениями, которые он принимал для ее детей, и я яснее увидел, как отчаянно она с ним сражалась за право принимать участие в нашей жизни.

Она никогда не надеялась стать женой аристократа; ее выдали замуж за сына-солдата из хорошей семьи, но рассчитывать он мог самое большее на высокий военный чин. Покидая отчий дом, она, наверное, думала, что, когда ее муж выйдет в отставку, она вернется в Старый Тарес, чтобы жить в особняке Бурвилей, встречаться с друзьями детства, ходить в театры и наслаждаться событиями столичной жизни. А вместо этого новое положение моего отца вынудило ее поселиться вдали от прежнего дома, подразумевая, что общаться ей придется только с теми женщинами, чьи мужья также получили титулы из рук короля. Она навещала свою семью в Старом Таресе где-то раз в пять лет, и то лишь после того, как ее дети немного подросли. До тех пор она не оставляла нас ни на один день. Это ли значит быть матерью?

Я заерзал на утоптанном земляном полу, холод от него просачивался под одеяло, и все мое тело ныло. Я пытался уснуть, но глаза отказывались закрываться, и я то и дело оглядывал унылую комнатку. Мне не хотелось размышлять о своей матери и о том, что жизнь поймала ее в ловушку, совсем как Эмзил, оказавшуюся далеко от родного дома. Следом я задумывался о том, в какую ловушку угодил сам. Вот я лежу здесь, сын аристократа, сын-солдат, которому предназначено было стать офицером, вынужденный клянчить еду и крышу над головой у невежественной портнихи, вдовы вора. И я благодарен ей за то, что она мне дала.

Утес отдохнул и немного подкормился. Дни и ночи становились холоднее, и я понимал, что задерживаться здесь глупо. Чем быстрее я доберусь до Геттиса, тем скорее узнаю, что меня там ждет. Нельзя терять время. Если тамошний командир не примет меня на службу, мне, скорее всего, придется зимовать там, а весной пытать счастья в других крепостях или фортах. Никаких гарантий, что меня вообще кто-нибудь возьмет на службу, не было. Мрачные мысли бродили по кругу у меня в голове. Если мне откажут все, что тогда? Что, если я окажусь сыном-солдатом, который не может стать солдатом, сыном аристократа, от которого отрекся его отец? Братом, не сдержавшим слова, данного сестре? Толстяком, умоляющим незнакомцев дать ему немного еды и позволить переночевать? Мужчиной, что интересуется женщинами лишь затем, чтобы вызвать у них отвращение?

Мне не нравился ни один из этих вариантов, и я принял решение. Я уеду завтра с рассветом.

ГЛАВА 13
БЬЮЭЛ ХИТЧ

Я прожил у Эмзил почти месяц. Думаю, почти каждую ночь я твердо решал уехать утром, но, поднявшись, выяснял, что я могу еще какой-нибудь мелочью облегчить их жизнь. И как-то так получалось, что одно дело перетекало в другое. Я всегда оставался, чтобы что-то завершить, и не позволял себе думать о том, как нравится мне находиться рядом с этой женщиной, какое удовольствие я получаю, став для нее добытчиком и поддержкой. Мой отец так часто тыкал меня носом в мои промахи, что я и сам удивлялся тому, как много могу сделать для этой обездоленной, несчастной семьи. Это было приятно.

Началось все с моего обещания показать Эмзил, как ставить силки на кроликов. Я уговорил себя, что должен задержаться еще на день и убедиться, правильно ли она все делает. Потом я снова рубил дрова и чинил крышу сарая, служившего конюшней для Утеса. В разгар работы пришел мужчина, прогнавший меня от дверей своего дома несколькими днями раньше, и спросил, не может ли он одолжить ненадолго коня – естественно, не даром. Он соорудил нечто вроде плуга и рассчитывал с помощью Утеса распахать больше земли на следующую весну. Я напомнил ему, что сейчас не подходящее время для этих работ. Он ответил, что и сам не настолько глуп, но надеется сейчас разрыхлить почву, чтобы весной было легче сажать семена.

Самым трудным в этом деле оказалось смастерить подходящую упряжь для Утеса. Однако к вечеру, немало попотев, мы с Меркусом сумели вспахать четверть акра земли. Почва оказалась каменистой, пронизанной старыми древесными корнями. Большую часть времени мы рубили их боковые отростки, чтобы Утес мог выкорчевать пни. В обмен Меркус дал нам мешок картошки и обещал отработать назавтра полдня.

Так что мне пришлось остаться еще на день. Ужин в тот вечер показался нам роскошным, потому что в порыве воодушевления Эмзил приготовила двух кроликов и целых пять картофелин. Всего мы поймали трех зверьков, и я показал ей, как подвесить лишнее мясо в трубе, чтобы закоптить на зиму. Три шкурки присоединились к первой.

Дети, став чуть лучше питаться, казалось, обрели силы и уже не торопились заснуть вечером, и мы немного посидели у огня. Эмзил удивила меня тем, что начала рассказывать детям сказки, чтобы скоротать время. Потом она их уложила, и мы еще поговорили о том, что надо сделать в первую очередь, чтобы пережить зиму.

Когда наутро Меркус пришел отрабатывать свой долг, мы с ним укрепили крышу и дверь дома Эмзил, а затем занялись кровлей сарая. Еще до наступления полудня я заслужил его невольное уважение. В следующие несколько дней с помощью Утеса мы разобрали несколько покосившихся строений на еще годные бревна и доски. Отложив древесину, необходимую для ремонта сарая и дома Эмзил, я еще раз одолжил коня Меркусу, чтобы тот перетащил свою долю материалов туда, куда собирался.

Наша деятельность возбудила любопытство остальных жителей деревни. Старик и его ворчливая жена вышли к дверям хижины, чтобы пронаблюдать за идущим мимо Утесом. Я обнаружил, что в опустевшем городе живет еще одна семья, мужчина и женщина средних лет с парой подросших ребятишек и младенцем. Они смотрели на нас издалека, но в тот день не стали с нами заговаривать.

Мы с Эмзил вечером вместе проверили силки. Нам удалось поймать только одного кролика, но Эмзил была довольна. Под моим присмотром она переставила силки на новое место, где мы обнаружили много следов.

– Если здесь станет мало зверья, всегда можно поставить силки вдоль берега реки, особенно зимой, – объяснял я ей. – Ищи тропинки, по которым животные идут на водопой, и там и ставь.

– Зимой река у берегов замерзает, – ответила она.

– К ней все равно будут вести следы, вот увидишь.

Кара увязалась за нами, и, к моему удивлению, Эмзил дала ей поставить последний силок. Я считал, что она еще слишком мала для этой работы, но придержал язык, подозревая, что в этом, вероятно, Эмзил разбирается лучше меня. Чем раньше Кара начнет помогать добывать пропитание для семьи, тем им будет легче.

Домик Эмзил становился все уютнее с каждым днем. Мы смешали траву, мох и глину и заделали щели между бревнами. Внутри настелили пол из добытого дерева. Я каждое утро отправлялся на охоту с пращой, и однажды мне невероятно повезло – удалось подбить камнем гуся, вспугнутого на реке. Он был жирным. Я никогда еще так не наслаждался вкусом жира. Эмзил собрала все до капли, не дав ему пролиться в огонь, и приберегла для постной крольчатины, которой мы теперь в основном питались.

Наши дни начали приобретать определенный распорядок. Каждое утро я охотился, приносил добычу домой, и Эмзил готовила еду. Днем я делал то, что полагал самым спешным, чтобы обустроить ее дом. По большей части это была грубая, топорная работа, но разница тем не менее чувствовалась. Из горбыля и трех палок вышла табуретка. Я сожалел об отсутствии шила, но сумел проковырять дырки для ножек и с помощью ножа. Еще я сделал низкий столик, чтобы детям было удобно ужинать, сидя на полу у очага. Каждый день Эмзил откладывала часть моей добычи, чтобы закоптить или завялить мясо на зиму. Я радовался, глядя, как пополняются ее скудные припасы, и даже навесил еще одну полку.

За это время я трижды видел, как мимо деревни проезжали путники. Курьеры на королевской службе появлялись каждый день, но, если не считать их, дорога почти всегда оставалась безлюдной. Однажды в сторону Геттиса прогрохотала вереница фургонов, запряженных быками. У мужчин, правящих ими, были злые глаза, а в первом и последнем фургонах сидели охранники с ружьями на коленях. Они явно не хотели иметь ни с кем никаких дел. Мы обменялись взглядами, но никто не выкрикивал приветствий. В другой раз мимо проехал всадник, который вел в поводу двух мулов, груженных мехами. Он кивнул мне в ответ на приветствие и двинулся дальше на запад. Последним я увидел лудильщика в повозке, запряженной разномастной упряжкой. Стенки фургона были украшены изображениями его товара, но яркие краски потускнели от пыли, а высокие желтые колеса были заляпаны грязью. Я встал на краю поля и замахал ему руками, надеясь, что он остановится. Я хотел посмотреть, какие у него есть инструменты на продажу, но он лишь помахал мне в ответ, а затем пустил упряжку рысью, явно не собираясь задерживаться. Я окликнул его, но он уже скрылся из виду, оставив лишь висящие над дорогой тучи пыли.

Дети часто приходили смотреть, как я что-то делаю, и я начал учить их известным мне детским стишкам, песенкам, знакомящим со счетом, и играм, тренирующим память. Им особенно понравилась та, где крестьянин зовет пять своих коз. Каре хотелось знать, как действует моя праща. Я смастерил для нее пращу поменьше и показал, как с ней управляться. Скоро она сделалась довольно метким стрелком, но Эмзил упрямо не разрешала мне брать ее с собой на охоту. Я не мог понять, боялась ли она оставить меня наедине с дочкой или считала это неподходящим занятием для ребенка.

Я каждый день рубил дрова, и вскоре между домом Эмзил и хижиной старика выросла стена. Вечерами мы разводили в очаге огонь, не жалея дров, и он наполнял маленькую комнатку светом и теплом. Однажды я взял на себя роль рассказчика, и мне польстило, что Эмзил слушала меня так же внимательно, как и трое ее детей.

Я повторил им две сказки, которые мать рассказывала мне в детстве, а потом вдруг обнаружил, что перескочил к другой истории. Я понятия не имел, где мог слышать ее раньше, но был уверен, что не придумал ее. В ней говорилось о юноше, который увиливал от поручения матери, и о том, какие его постигли несчастья из-за того, что он забыл о своем долге. Конец истории был по-своему забавным, поскольку, когда мальчик наконец сдался и решил выполнить задание, он выяснил, что мать уже сама все сделала. Мне показалось, что детям моя сказка понравилась, но, уложив их спать, Эмзил сказала мне:

– Довольно странная история.

По ее тону я понял, что она ее не вполне одобряет.

– Ее рассказывают своим детям спеки, – сказал я и тут же удивился, откуда мне это известно. – Думаю, чтобы объяснить им: некоторые вещи настолько важны, что ими нельзя пренебрегать. Надо стараться избегать ошибок.

– Это пояснение делает ее еще более странной, – вскинув брови, с осуждением проговорила она.

Вскоре она отправилась к детям спать, а я завернулся в свое одеяло и улегся у огня.

Той ночью мне приснился лес древесного стража. Я бродил в одиночестве по тропинкам, по которым мы гуляли с ней вместе. В лесу была осень, и листья на деревьях начали менять цвет. Такого зрелища я прежде не видел. На равнине, где я вырос, вдоль рек или русел пересохших ручьев встречались небольшие рощицы. Осенью их листва становилась коричневой и безвольно свисала с веток, пока мороз и снегопады не сбивали ее наземь. Мне еще ни разу в жизни не доводилось гулять по лесу, где листья на деревьях были бы желтыми, золотыми и алыми. Когда я поднимал взгляд, их полыхание на фоне ярко-синего осеннего неба казалось мне ослепительным. Они уже начали опадать, и теперь их груды шуршали у меня под ногами. В воздухе витал невероятный аромат, сильный запах гниющих листьев, и недавно прошедшего дождя, и обещания ночных заморозков. Я чувствовал себя живым и с поразительной для сна ясностью осознавал, что эта жизнь куда ярче и пронзительнее, чем наяву.

Я куда-то шел, сам не зная куда, однако спешил, чтобы поскорее добраться туда. Я спустился по склону холма, поросшему белоствольными березами с золотыми кронами, которые трепетали на ветру, и оказался на болоте, где высокие кусты клюквы прятали полупрозрачные алые ягоды под листьями размером с ладонь, побагровевшими от мороза. Здесь росли и ивы с узкими длинными листьями совсем другого оттенка красного. Я сорвал пригоршню ягод и положил в рот, наслаждаясь сладким вкусом подошедшего к концу лета, смешанным со жгучим напоминанием о приближающейся зиме. Я разжевывал семечки ягод и все глубже погружался в ее мир.

Да, это был ее мир. Наконец я нашел ее, лежащую на земле. Мой клинок глубоко врезался в ее ствол, и она рухнула – так дерево падает на землю, когда его подкашивает топор. Обрубок ее тела по-прежнему стоял, а торс лежал рядом, соединенный с ним толстой полосой коры. Благодаря ему она все еще была жива. Каким-то образом она была и громадным деревом, и в то же время пышной женщиной. Она растянулась на лесной земле – великолепная статуя, свергнутая с пьедестала. Ее туловище и голова сливались с рухнувшей частью дерева. Копна ее гладких волос обрамляла лицо и длинными прядями стекала, срастаясь с грубой корой ствола за головой. Из ее груди прорастало тоненькое молодое деревце. Падение ее дерева словно открыло окно в кронах, и оттуда лился солнечный свет, согревая землю, а вокруг зарождалась новая жизнь. Я опустился на колени в мягкий мох и листья и взял ее за руку.

– Значит, я не убил тебя. Ты не умерла, – с радостью сказал я.

Она улыбнулась мне.

– Я же говорила тебе, такие, как я, не умирают. Мы продолжаемся.

Я осторожно прикоснулся рукой к гладкой коре тоненького побега.

– Это ты? – спросил я ее.

Она накрыла мою ладонь своей, смыкая пальцы вокруг набирающего силу ствола.

– Это я.

Меня захлестнуло ощущение чуда. В деревце пульсировала жизнь. Приложив ладонь к стволу, я чувствовал работу ее магии, то, как она передает собственную силу новой жизни, пробившейся из ее груди. Даже здесь меня охватил благоговейный трепет.

Она перевела взгляд, чтобы заговорить со мной, и теперь смотрела на бесконечное голубое небо над нами. Ее длинные волосы окружали голову, точно корона.

– Мальчик-солдат, магия дала тебе поручение. Я знаю, в чем оно состоит. Ты должен нас спасти. Но только тебе известно, как ты это сделаешь. Вот почему тебе была дана магия. Не затем, чтобы ты развлекался, а потому что только ты сумеешь понять, как следует выполнить ее приказ. Сила всегда идет рука об руку с ответственностью. И ты это знаешь.

Она говорила мягко, но слова ее были неоспоримы.

– Конечно знаю, – с готовностью подтвердил я, хотя, казалось бы, до сих пор об этом не думал.

– Ты должен отправиться туда, где происходит разрушение, и увидеть все собственными глазами. Затем ты расскажешь мне, как ты их победишь. Моя слабость в том, что мне хочется это знать. Когда я шла по миру, где сейчас проходишь ты, я была любопытной женщиной. Даже здесь, даже сейчас любопытство не оставляет меня. Я знаю магию, я верю магии и все равно хочу знать. Ты расскажешь мне?

– Когда я буду знать, что должен сделать, чтобы помешать нашему миру умереть, тогда я расскажу тебе. Обещаю.

Она расслабилась и еще глубже погрузилась в ложе из мха. В том месте, где она упала, разрослись папоротники, а осенние листья окутывали ее тело золотистым покрывалом. Она была так прекрасна, что мне не хватало слов, чтобы это описать. Когда я смотрел на нее, я видел ее глазами спека. Она была не толстой, а роскошной; круглый живот, великолепная, полная грудь, мягкие очертания лица – все говорило о благодатных временах, о богатом урожае и плодородии.

– Я запомню твое обещание, мальчик-солдат. Не мешкай. Есть и другие, менее терпеливые, чем я, они считают, что нужно действовать быстрее, что нельзя терять время. Я рассказала им о тебе в снах и видениях. И тем не менее они скоро предпримут собственные шаги, чтобы избавить наши земли от захватчиков. Они говорят, что танец потерпел неудачу и теперь время использовать оружие захватчиков против них самих.

Во мне росло недоброе предчувствие, омрачившее мой сон. Я уловил запах дыма, палые листья вдруг почернели и начали гнить, а я погрузился в них. Вокруг меня лес превратился в кладбище торчащих повсюду кривых пней и голой, сочащейся липкой грязью земли. Древесная женщина обернулась гниющим трупом. Ее губы, обметанные плесенью, треснули, когда она произнесла последние слова, обращенные ко мне:

– Магия дана тебе не затем, чтобы ты использовал ее для себя. Опасайся соблазна. И больше не медли, иди к нам. Наша нужда велика.

А потом она исчезла, ее плоть и кости погрузились в гнилостное болото – не здоровые останки живого леса, а вонь бесчисленного множества мертвых тел, громоздящихся грудой. Я попытался выбраться оттуда, но мои ноги облепила мерзкая слизь. Я отчаянно сражался за свободу, но лишь погружался в слизь все сильнее. Она добралась уже до моих бедер, и я с почти невыносимым отвращением почувствовал, как она облизывает мои чресла и живот. Я попробовал открыть глаза, помня, что вижу сон, но, что бы я ни делал, проснуться мне не удавалось. И тогда, охваченный отчаянием, я дико закричал.

Думаю, мой собственный крик меня и разбудил. Сперва это показалось слабым утешением, потому что я лежал распластавшись в грязи и листьях, в окружении смутно различимых в темноте пней. Шел дождь. Я промок, замерз и не понимал, где нахожусь. Как я сюда попал? Из-за туч на мгновение выглянула луна и окатила меня своим тусклым сиянием. Я с трудом поднялся на ноги и, вздрогнув, обхватил себя руками. Я был бос, а мою одежду облепили земля и сухие листья. Волосы, давно отросшие и переставшие походить на солдатскую стрижку, свисали на лицо и лезли в глаза. Отбрасывая их, я перепачкал лицо мокрыми, грязными руками и выругал себя за глупость. Я поплелся обратно сквозь бушующую непогоду, по предательскому полю, усеянному пнями, к дому Эмзил. Дверь была надежно заперта на защелку, и мне вдруг стало любопытно, сама ли она закрылась за моей спиной, когда я отправился бродить во сне, или это Эмзил проснулась от сквозняка и заперла ее.

Мне отчаянно хотелось постучать в дверь и зайти внутрь. Туда, где тепло и сухо, где горит огонь, но мысль о том, что я разбужу не только Эмзил, но и детей, заставила меня отказаться от этого намерения. Неохотно я отправился в сарай, радуясь, что мы починили крышу. Внутри было сухо, а огромное тело Утеса источало тепло. В темноте я на ощупь нашел конский потник и, устроив из него постель, проспал до рассвета, а потом встал, замерзший и закоченевший. Я вывел Утеса и стреножил его у реки попастись в высокой траве. Затем я прошелся вдоль берега и вернулся, уверившись, что Эмзил уже должна была встать.

– Ты сегодня рано, – заметила она тихо, потому что дети еще спали.

– На отмели рыба выпрыгивает из воды за комарами. Если бы у нас были рыболовные снасти, вышел бы отличный завтрак.

Она с горечью улыбнулась.

– Если бы у меня были рыболовные снасти. И сеть. А еще семена, прялка, пряжа или ткань. Как бы я могла улучшить нашу жизнь, будь у меня самые простые вещи! Но у меня ничего этого нет, и мне нечего продать или обменять на них, а если бы и было, до рынка несколько дней пути, и мне пришлось бы брать детей с собой. Я долгими месяцами обдумывала положение, в котором оказалась. Здесь не должно было быть города, потому что людям незачем сюда идти. Это всего лишь место на дороге, ведущей куда-то еще. И я не могу достать даже самых простых и необходимых вещей, чтобы тут жить. Возможно, если бы мой муж не умер, мы бы справились – один из нас мог бы отправиться в Геттис, пока другой присматривал бы за детьми. Но я не могу взять их с собой в такую долгую дорогу. Иногда я думаю, что именно этого и хотел король. Он собрал всех бедняков, нарушавших законы, и отправил нас сюда умирать.

Ее слова разбудили мою задремавшую верность королю.

– Не думаю, чтобы он этого хотел. Я уверен, он надеялся, что вы сможете начать здесь новую жизнь. Он говорил о тракте как о могучем пути, соединяющем запад с востоком, о городах, которые вырастут вдоль него и будут процветать от торговли. Когда больше людей начнет путешествовать по тракту, появятся новые возможности. Не сомневаюсь, что даже сейчас путники радовались бы, будь здесь постоялый двор.

– «Постоялый двор»! – Эмзил с терпеливой усталостью посмотрела на меня. – Старая идея. Здесь был постоялый двор, недолго. На восточной окраине ты увидишь его сгоревший остов.

– А что с ним случилось?

Она раздраженно вздохнула.

– Рассерженные постояльцы сожгли его, объявив, что их ограбили, пока они спали.

– А их ограбили?

Она пожала плечами, и вид у нее сделался почти что виноватый.

– Я не знаю. Возможно. Наверное. – Она сердито поворошила угли и подкинула маленькое полешко. – Ты забыл, кто мы? Забыл, почему король прогнал нас из Старого Тареса? Когда ты строишь город для карманников, воров, убийц и насильников, что, ты думаешь, из этого выйдет? Что происходит, когда семья воров открывает постоялый двор?

Ее слова заставили меня на время замолчать. Я задумался, каково это жить в городе, где все население состоит из преступников и их семей.

– А твои соседи. Они тоже?.. – нехотя спросил я.

– Конечно. Как ты думаешь, почему я их сторонюсь? Старик Ривс? Его выслали из города, потому что он насиловал маленьких девочек. Его жена скажет тебе, что они сами его соблазняли, если ты позволишь ей говорить дольше пяти минут. Последнюю он задушил; так его и поймали. Меркус, с которым ты пахал землю? Он убил человека в трактирной драке. Тэм и Ройа, пара с детьми, живущая на склоне холма? Оба сидели в тюрьме. Он обокрал пожилую женщину, на которую работал, а Ройа помогала ему продать ее меха и драгоценности.

– Но ты же не преступница. А путники здесь все-таки проезжают. Купцы, новобранцы, направляющиеся в Геттис, солдаты и каторжники, которых они сопровождают. Пусть их не так уж и много, ты все равно смогла бы что-то заработать.

Она взглянула на меня.

– Представь-ка на минуточку, что ты женщина с тремя маленькими детьми. Какие-то путники действительно будут рады получить чистую постель и теплую комнату, даже если у меня не найдется для них еды. Кто-то заплатит деньгами или товарами. А другие просто возьмут, что захотят, и поедут дальше – если мне повезет. Неужели ты не понимаешь, для меня открыть дверь чужаку – это все равно, что играть с огнем? Знаешь, что мы делаем, когда мимо нас проходят солдаты и вереницы каторжников? Мы убегаем к реке и прячемся там, пока они не пройдут мимо. Солдаты, охраняющие заключенных, знают, что этот город построили для преступников. Они не доверяют никому из нас и не уважают наши жизни.

– У тебя есть ружье, – напомнил я ей.

Она замешкалась, открыла было рот, собираясь что-то сказать, но передумала.

– А у них много ружей и куда больше пуль, чем у меня, – наконец отрезала она. – Как ты думаешь, что они сделают, если я убью одного из них, пытаясь защитить свое имущество? Что будет с детьми? Сомневаюсь, что я останусь в живых, и мне совсем не хочется думать об их страданиях после моей смерти.

Мне нечем было ответить на мрачную картину, нарисованную Эмзил. Казалось, она получила от моего молчания мрачное удовлетворение. Она бросила пару горстей грубой муки в воду и поставила ее на огонь. На завтрак у нас снова будет все та же жидкая каша, которую она варила каждое утро, с тех пор как я приехал. Я собирался сказать ей, что сегодня ее покину. Но неожиданно мне показалось, что я могу еще что-то для них сделать перед уходом. Я отправился проверить силки.

Мы поймали лишь одного кролика, но один из силков показался мне странным. Я немного подумал и понял, что Эмзил была права в своих подозрениях относительно соседей. Затоптанная земля вокруг силка говорила о том, что кролик в него попался. Кто-то пришел, забрал его и неумело поставил силок на место. Меня охватила ярость. Кто мог пасть так низко, чтобы воровать у женщины с тремя маленькими детьми? Впрочем, ответ напрашивался сам собой – кто-то достаточно голодный. Я переставил силок и отнес добычу Эмзил.