Текст книги "Жизнь мальчишки (др. перевод)"

Автор книги: Роберт Рик МакКаммон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Что за дела, мать его! – прорычал один из игроков, от чего у меня сразу же побежали по спине мурашки. – Я не дам мухлевать!

– Тогда на тебя еще пятерка, мистер крутой, – отозвался другой игрок. Красная фишка опустилась на столбик в центре круглого стола.

Кончик сигары первого игрока горел подобно жерлу вулкана в преддверии вселенской катастрофы.

– Принимаю пятерку! – ответил он, и сигара перекатилась из угла в угол его рта, напоминающего шрам.

– Давай – или поднимай, или отваливай… Я заметил, как крохотные, заплывшие жиром поросячьи глазки метнулись ко мне. Мужчина бросил свои карты на стол рубашкой вверх.

– Эй! – крикнул он. – Что этот пацан тут делает, черт его дери?

Моментально я оказался в центре всеобщего внимания.

– Джейберд, ты что, совсем спятил, мать твою? – спросил один из игроков. – Какого хрена ты с собой детей таскаешь? Выведи его быстро вон!

– Это мой внук, – ответил дедушка. – Он нормальный пацан, будет держать язык за зубами.

– Может, он и твой внук, но не мой. – Мужчина с сигарой в зубах подался вперед, его могучие руки стиснули стол. Коротко стриженные каштановые волосы стояли густым ежиком, а на мизинце правой руки сверкало кольцо с бриллиантом. Он достал изо рта сигару большим и указательным пальцами, и его глаза превратились в щелки.

– Ты знаешь правила, Джейберд, – сурово проговорил он. – Никто не может войти в этот дом без разрешения.

– Но этот паренек – мой внук. Он нормальный пацан.

– Мне плевать, кто он такой – хоть долбаный принц датский. Ты нарушил уговор, Джейберд.

– Эй, нет причин собачиться, тут все ведь в порядке, сам подумай…

– Ты просто придурок, Джей! – заорал мужчина с сигарой. Его рот скривился на одну сторону, когда из него вместе со слюной вылетали слова. На его полном лице блестел пот, он был весь мокрый, его белая рубашка была вся в мокрых разводах. На кармане рубашки имелась вышитая монограмма «ББ», а рядом с ней – несколько коричневых пятен от табачной слюны. – Ты придурок! – орал он. – Ты хочешь, чтобы сюда нагрянули копы и всех замели? Пацан завтра же все разболтает своим дружкам! С тем же успехом ты мог послать шерифу карту с крестом на нужном месте!

– Кори не станет болтать. Он соображает, что к чему.

– Вот как?

Маленькие свиные глазки снова вернулись ко мне.

– Ты ведь такой же придурок, как и твой дедок, верно, пацан?

– Нет, сэр, – ответил я.

Мужчина с сигарой рассмеялся. Его смех был в точности как те звуки, которые производил в прошлом апреле Фил Кеннер, когда его рвало на парту овсянкой. Поросячьи глаза мужчины так и остались недобрыми, хотя теперь он скупо улыбался.

– Тебе лет-то сколько, ведь на вид ты совсем еще щенок? Хоть и неглупый, правда?

– Он сделает так, как я ему скажу, мистер Блэйлок, – торопливо вставил дедушка Джейберд, и я вдруг понял, что человек с поросячьими глазками – не кто иной, как Бодин Блэйлок собственной персоной, брат Донни и Вэйда Блэйлоков и сын известного своим зловещим нравом Блэйлока Большое Дуло. Я вспомнил, как при входе дедушка смело заметил, что если Бодину что не нравится, он может засунуть голову себе в зад; а на проверку вышло, что с головой в заднице оказался не кто иной, как мой дедушка.

– Сильно сомневаюсь, Джей, – ответил Бодин, – у пацана явно есть башка на плечах. – С этими словами сын Большого Дула расхохотался, повернувшись лицом к остальным трем игрокам, и те тоже поспешно засмеялись, вторя ему нестройным эхом, словно добропорядочные индейцы своему вождю. Неожиданно смех Бодина оборвался.

– Давай вали-ка отсюда, Джейберд, – приказал он дедушке. – Сегодня у нас собирается приличная публика. Крупные игроки приедут прямо сюда. Залетные пижоны, надумали сорвать с меня бабки, лохи. Нам не до тебя с твоим детским садом.

Дедушка взволнованно откашлялся. Его глаза не могли оторваться от горки покерных фишек.

– Э-э-э… я просто хотел спросить… раз уж я здесь… то не могу ли я несколько раз поставить? Как насчет пары конов, Бодин?

– Говорю тебе – бери своего пацана за шиворот и вали отсюда, Джей, – услышал он в ответ. – Это будет самое лучшее. Здесь у меня люди играют в покер, а не в няньки.

– Кори может подождать снаружи, – торопливо ответил дедушка Джейберд. – Он и сам не против. Подождешь меня на улице, хорошо, парень?

– Бабушка ждет нас с сухим мороженым, – твердо ответил я.

Ответом мне был громогласный хохот Бодина Блэйлока. Я с ужасом увидел, как страшно покраснели щеки моего дедушки.

– О каком мороженом ты тут болтаешь, стервец, мне дела нет ни до какого мороженого! – орал на меня дедушка, и в его глазах клокотала ярость и мука. – Она может ждать нас хоть до завтрашнего утра, это ее дело, а я сделаю так, как решил!

– Думаю, тебе все-таки лучше двигать домой, Джейберд! – подал из-за стола голос другой мужчина. – Иди, твоя жена приготовит тебе твое любимое. В твоем возрасте лучше держаться подальше от неприятностей, Джей!

– А ты заткнись! – сорвался дедушка, лицо которого из красного стало пунцовым. – Вот, бабки при мне! – продолжил он и, вытащив из кармана двадцатку, припечатал се к столу. – Я в игре или нет: отвечай!

Я чуть не задохнулся. Рисковать двадцатью долларами в покер! Это же целая куча денег. Бодин Блэйлок снова засунул сигару в рот и молча сидел, переводя взгляд с денег на лицо дедушки Джейберда.

– Двадцать долларов, – наконец проговорил он, – этого тебе едва хватит, чтобы сесть за стол.

– У меня есть еще, не беспокойся.

Я понял, что либо дедушка перед отъездом за мороженым устроил налет на семейную кубышку, либо у него имелась особая покерная заначка, о которой бабушка Сара не знала. Само собой, бабушка не одобрила бы такую пустую трату денег, и поэтому поездка за мороженым подошла в виде повода как нельзя лучше. Может быть, поначалу дедушка хотел просто повидаться с здешними завсегдатаями, но потом демон игры обуял его и дедушка Джейберд решил пуститься во все тяжкие.

– Так я в игре или нет?

– Выведи своего пацана.

– Кори, иди посиди в машине, – приказал дед. – Я вернусь через несколько минут.

– Но бабушка сказала…

– Иди и жди меня в машине! Делай, как я велел! Живо! – заорал на меня Джейберд. Бодин пристально рассматривал меня сквозь завесу сигарного дыма и словно говорил мне:

Видишь, пацан, что я могу сделать с твоим дедом?

Я вышел на улицу. Прежде чем взяться за ручку входной двери, я услышал, как в глубине дома к столу придвинули новый стул. Потом я вышел под пекло и, засунув руки в карманы, от нечего делать принялся пинать сосновые шишки на дороге. Я ждал. Прошло десять минут. Потом еще десять. По дороге пропылила большая машина. Из нее вылезли трое молодых мужчин и постучались условным стуком во входную дверь, после чего мистер Клэйпул открыл дверь и впустил их внутрь. Дверь фермы закрылась снова. От дедушки по-прежнему не было ни слуху ни духу. Я сел в машину и некоторое время подождал внутри, но дедушкин «форд» прожарился настолько, что сидеть в нем было все равно что устроиться в кухонной духовке. С отвращением отлепив рубашку от спинки сиденья, я снова выбрался на улицу. Некоторое время я вышагивал перед домом взад-вперед, потом заметил мертвого голубя и минут двадцать смотрел, как муравьи обгладывают мясо с его костей. К тому моменту прошел уже, наверное, целый час. Я решил, что дедушка не просто меня ни во что не ставит, а вовсе забыл обо мне, как забыл и о бабушке Саре, потому что всегда и во всем главным для него был он сам. Зародившись в животе шаром жгучего пульсирующего тепла, во мне тугой пружиной развернулась злость. Я уставился на дверь, пытаясь внушением заставить дедушку выйти наружу. Но дверь по-прежнему оставалась закрытой.

Тогда в голове у меня зародилась новая мысль, может быть, самая светлая: Ну и черт с ним!

Я вытащил из машины коробку с сухим мороженым и двинулся в обратную дорогу пешком.

Первые две мили я прошел очень бодро. На третьей миле меня стала одолевать жара. Пот стекал обильными струйками по моему лицу, то и дело попадая в глаза, а макушку мне гак припекало, словно там развели костер, а дорога расплывалась у меня перед глазами, петляя между сосновыми стенами. Я было решил голосовать, но вес машины двигались мне навстречу. Раскаленный асфальт прожигал мои ступни сквозь подошвы башмаков. Мне хотелось присесть в тени и отдохнуть, но промедление и отдых стали бы проявлением слабости, с тем же успехом я мог признаться себе, что не должен был рисковать и пускаться в шестимильную прогулку под раскаленным солнцем по стоградусной жаре, а надо было оставался около лесной фермы и ждать, когда мой дедушка наконец наиграется в покер и соизволит выйти. Ну уж нет Я решил доказать, чего стою, я не сдавался, шагая вперед и вперед. А о волдырях подумаю потом.

Чтобы скоротать время, я решил придумать историю о своей прогулке в лесу, которую мог бы потом написать. Может, я напишу о мальчике, которому пришлось пешком пересечь раскаленную добела пустыню, потому что он должен был донести до места корзину драгоценных камней, которую ему доверили. Я поднял голову, чтобы сквозь капли пота поглядеть на паривших в небе стервятников, охочих до моего мяса, но в ту же секунду моя нога угодила в выбоину в дороге, и, вывихнув лодыжку, я грохнулся на дорогу. Коробка с сухим мороженым лопнула, все ее содержимое рассыпалось по асфальту. Я упал на нес прямо животом.

Я готов был разрыдаться.

Я чуть не плакал. Но ни одной слезы не выкатилось из моих глаз.

Моя нога чертовски болела, но я мог стоять и даже идти. Больше всего мне было жалко блестящего порошка сухого мороженого, который высыпался на асфальт большой горкой. Дно коробки лопнуло. Я собрал порошок ладонями, сколько мог, и насыпал в карманы, потом повернулся и захромал дальше.

Я не собирался отдыхать, потому что сидеть в тени и лить слезы не входило в мои планы, даже несмотря на то что порошок медленно, но верно сыпался из моих карманов. Мне совсем не улыбалось, чтобы дедушка устроил мне разборку посреди лесной дороги.

Я прошел через лес три мили, когда позади меня просигналил автомобиль. Я быстро обернулся, ожидая увидеть дедушкин «фордик». Однако вместо него ко мне приближался медно-желтый «понтиак». Машина притормозила, и я узнал дока Пэрриша, торопливо опускавшего стекло на водительском окошке.

– Кори, это ты? Может, тебя подбросить? Куда ты идешь?

– Да, сэр, – с благодарностью отозвался я. – Я был бы очень благодарен, если вы меня подвезете. Если это возможно, конечно.

Я торопливо забрался в машину. Мои подошвы теряли чувствительность, а лодыжка здорово распухла. Док Пэрриш дал газ, и мы поехали.

– Я гощу у дедушки с бабушкой, – посчитал необходимым объяснить я. – Это три мили отсюда по главной дороге.

– Я знаю ферму Джейберда. – Док Пэрриш взял левой рукой свой врачебный чемоданчик и перекинул его на заднее сиденье. – Сегодня здорово жарко. Откуда же ты держишь путь?

– Я… э-э-э… – Нужно было на что-то решаться, причем ответ должен был удовлетворять одновременно нескольким условиям.

– Бабушка тут посылала меня кое-куда, – наконец я остановился на лучшем варианте.

– Вот как.

Док Пэрриш несколько секунд молчал.

– Что там такое сыплется у тебя из кармана – песок?

– Нет, это сухое мороженое.

– Понятно. – Док Пэрриш утвердительно кивнул, словно всю жизнь носил сухое мороженое в карманах и в этом не было ничего особенного. – Как дела у твоего отца? Как у него на работе, стало полегче?

– Сэр?

– Я говорю о его работе. Он сказал мне, что сильно устает на работе последние недели и поэтому плохо спит. Пару недель назад он приходил ко мне на прием. Я прописал ему таблетки. Знаешь, Кори, на самом деле стресс – очень серьезное дело. Я посоветовал твоему отцу взять небольшой отпуск.

– Ага.

На этот раз кивнул я, так, словно сказанное доком Пэрришем было мне очевидно.

– Мне кажется, ему становится лучше, – сказал я. Лично я не слышал, чтобы при мне отец хоть раз говорил, что сильно устает на работе или что собирается идти к доку Пэрришу. Я прописал ему таблетки. Я уставился прямо перед собой, на ленту шоссе, разворачивавшуюся впереди. Отец борется с беспокойными призраками, тянущимися к нему из миров, оставшихся в прошлом. Я отчетливо понял, что отец скрывает часть своей жизни от меня и мамы точно так же, как дедушка Джейберд скрывает от всех нас свою одержимость покером.

Док Пэрриш довез меня прямо до дедушкиной фермы, поднялся вместе со мной на крыльцо и постучал в дверь. Когда бабушка Сара наконец нам открыла, док Пэрриш сказал, что встретил меня на дороге, когда я шел по обочине.

– А где же твой дед? – спросила меня бабушка Сара. Должно быть, выражение лица у меня было самое кислое, потому что еще через секунду она ответила за меня:

– Наверняка снова впутался в какую-то авантюру. Точно. Горбатого могила исправит.

– Коробка с сухим мороженым лопнула, – объяснил я бабушке и показал ей пригоршни того, что осталось у меня в карманах. Мои волосы были мокры от пота и висели сосульками.

– Ничего, у нас есть еще коробочка про запас. А то, что в твоих карманах, я оставлю Джейберду.

Я узнал об этом значительно позже. В течение недели после этого происшествия каждое блюдо, которое Джейберд получал к столу, было изрядно приправлено порошком мороженого, и так продолжалось до тех пор, пока он буквально не завыл.

– Не хотите ли войти в дом и выпить холодного лимонаду, доктор Пэрриш?

– Нет, благодарю вас. Мне нужно обратно в свой кабинет.

Лицо дока Пэрриша уже было погружено в сумрак забот – он думал о другом, наверное, о том, что его ожидает следующий пациент.

– Миссис Мэкинсон, вы ведь знакомы с Седьмой Нэвилл?

– Конечно, я ее знаю, хотя и не виделась с ней месяц или даже побольше, а что?

– Я как раз от нее, – ответил док Пэрриш. – Вы, возможно, не знаете: у нее был рак и весь последний год она стойко сражалась с ним.

– О Господи! Я понятия не имела об этом.

– Да, она была стойкая женщина, но вот уже два часа, как ее нет в живых. Она хотела умереть у себя дома и отказалась ехать в больницу.

– Боже мой, я и не знала, что Сельма больна!

– Она не хотела, чтобы по городку пошли разговоры. Каким образом ей удавалось весь год справляться со своей работой, я понятия не имею. Ведь она была учительницей, а это сплошные нервы.

До меня наконец-то дошло, о ком идет речь. Я наконец-то понял. О миссис Нэвилл. О моей миссис Нэвилл. Об учительнице, которая посоветовала мне в этом году обязательно принять участие в любительском литературном конкурсе. Прощай, сказала она мне, когда я выходил из класса в первый день лета. Не увидимся в следующем учебном году или там, скажем, до сентября, а короткое и твердое прощай. А ведь тогда она сидела в залитом солнечным светом классе, одна за своим учительским столом, и уже знала, что для нее никогда не наступит новый учебный год, первого сентября не будет нового класса и гогочущих юных мартышек.

– Я подумал, что вам нужно это знать, – объяснил док Пэрриш и прикоснулся к моему плечу рукой, той самой, которая, может быть, всего два часа назад накрыла простыней лицо миссис Нэвилл.

– Не советую гулять так далеко от дома в жару, Кори, – сказал он мне на прощание. – Будь осторожен. Всего хорошего, миссис Мэкинсон.

Спустившись с крыльца, он уселся за руль своего «понтиака» и укатил прочь. Мы с бабушкой долго смотрели ему вслед.

Еще через час домой приехал дедушка Джейберд. На его лице было выражение человека, которому только что дал под зад пинка лучший друг, а последняя бумажка с президентом незаслуженно уплыла в чужой карман. Он попытался кричать на меня, ругаться, что я, мол, «сбежал и заставил его волноваться» и что у него «чуть разрыв сердца из-за этого не случился». Так продолжалось ровно минуту, пока наконец бабушка Сара очень тихо и спокойно, но моментально сбив с него всю спесь, не спросила, где сухое мороженое, за которым его, дедушку, посылали. В конце концов дедушка Джейберд до вечера сидел на крыльце наедине с порхавшими вокруг мотыльками в таком же увядшем состоянии духа, в котором, по всей видимости, находился и его притомившийся «джимбоб». Мне даже стало его жалко, хотя дедушка Джейберд был совсем не тот человек, которого стоило особенно жалеть. Одно-единственное сочувственное слово с моей стороны мгновенно вызвало бы новый взрыв негодования, для которого нашлась бы сотня причин. Джейберд никогда ни перед кем не извинялся; он всегда и во всем был прав. Вот почему у него не было настоящих друзей, и вот почему теперь он торчал на крыльце в полном одиночестве, в компании сотен глупых белокрылых мотыльков, вившихся вокруг его лысеющей головы подобно воспоминаниям о покоренных сердцах провинциальных фермерских барышень.

Остаток недели у бабушки и дедушки был ознаменован еще одним происшествием. В пятницу вечером я долго не мог заснуть и потом несколько раз просыпался среди ночи. Мне снилось, будто я вошел в класс, совершенно пустой. Только миссис Нэвилл сидела за своим учительским столом и разбирала бумаги. На полу лежали пятна золотистого света, полосы света пересекали классную доску. Кожа туго обтягивала лицо миссис Нэвилл, ее глаза казались огромными и блестящими, как глаза ребенка. Она сидела как обычно, будто аршин проглотила, с потрясающе прямой спиной, и глядела на меня, стоявшего в нерешительности на пороге класса.

– Кори? – спросила она меня. – Это ты, Кори Мэкинсон?

– Да, мэм, – отозвался я.

– Подойди поближе, – позвала она.

Я сделал так, как она просила. Я подошел к ее столу, встал рядом и увидел, что ее красное яблоко давно уже потемнело и высохло.

– Лето почти кончилось, – сказала мне миссис Нэвилл. Я кивнул ей в ответ. – И ты повзрослел, стал старше, чем был в последний раз, когда мы с тобой виделись, верно?

– У меня был день рождения, – сказал я.

– Очень мило.

Я почувствовал запах дыхания миссис Нэвилл, не то чтобы очень неприятный, просто похожий на тот дух, что идет от цветов, которые вот-вот завянут и умрут.

– За время, пока я была в этой школе учительницей, на моих глазах повзрослело очень много мальчиков – все они выросли и ушли в большую жизнь, некоторые вообще уехали из нашего города. Детские и юные годы у мальчиков проходят очень быстро. Кори, так быстро. Миссис Нэвилл слабо улыбнулась мне.

– Пока им мало лет, мальчики изо всех сил стремятся быть похожими на мужчин, но всегда приходит день, когда они с грустью понимают, что снова стать по-настоящему молодыми им не суждено. Сейчас я открою тебе один секрет, Кори. Ты хочешь узнать его?

Я кивнул.

– На самом деле, – прошептала миссис Нэвилл, – никто никогда не взрослеет.

Я пожал плечами. О чем это она говорит? Вот тебе и секрет. Взять хотя бы моих родителей – ведь они давным-давно уже повзрослели, правда? Или мистера Доллара, шефа Марчетте, дока Пэрриша, преподобного Лавоя, Леди, да кого угодно старше восемнадцати лет.

– Со стороны кажется, что они повзрослели, что им много лет, – рассказывала тем временем миссис Нэвилл, – но на самом деле все это маскировка. Это патина времени, что ложится на их лица. В глубине души все они остаются детьми. Они по-прежнему любят поиграть, побегать и попрыгать, но все дело в том, что их тела утратили свою гибкость и подвижность, а тяжкая патина времени не дает им полностью расслабиться. Уверяю тебя, Кори, в глубине души они мечтают только о том, чтобы стряхнуть со своих рук и ног бренные оковы, которые наложил на них мир, снять с рук часы, а с шеи галстуки, освободить ноги от тесных выходных ботинок – и голыми броситься в реку, чтобы хотя бы на пять минут снова ощутить себя детьми. Нет такого человека, который бы не мечтал о свободе, о полной свободе и беспечности, которая была знакома нам лишь в детстве, когда дома есть папа и мама, которые обо всем позаботятся, если будет нужно, и которые будут все равно любить тебя, что бы с тобой ни случилось. Поверь мне, под маской самого сурового и сильного мужчины скрывается все тот же испуганный мальчик, которым он был несколько десятков лет назад, тот же юноша, который думает только о том, как бы ему забиться в уголок потише, где его никто не тронет.

Миссис Нэвилл отложила в сторону свои тетради и переплела пальцы рук.

– На моих глазах. Кори, мальчики превращались в мужчин, я сама была тому свидетельницей. Но тебе, Кори, я хочу сказать одну вещь: не забывай. Не забывай, понимаешь?

– Не забывать? Что?

– Все, – ответила моя учительница. – Все, что видишь и видел вокруг себя каждую секунду своего детства. Попрощавшись с прошедшим днем, обязательно забери с собой его кусочек, каким бы этот кусочек ни казался простым и невзрачным, спрячь его в самый дальний уголок памяти и храни там как зеницу ока, как самое драгоценное сокровище. Потому что твоя память и есть самое ценное и вечное сокровище на свете. Память – это дверь в твое прошлое, Кори, где ты сможешь укрыться от невзгод настоящего и будущего и найти силы пережить трудности. Память – это твой учитель и воспитатель, который никогда не предаст тебя и будет всегда с тобой. Когда ты смотришь на что-то, помни, что смотреть просто так – это легкомысленное расточительство; ты должен видеть. Видеть во всех подробностях, во всех внутренних и внешних мелочах. Если ты попытаешься описать то, как ты видишь это в своей памяти, и поделишься своим сокровищем с другими, то станешь от этого еще богаче, уверяю тебя. Легче всего, Кори, пройти по жизни глухим, слепым и бесчувственным ко всему. К несчастью, таких людей большинство, они окружают нас со всех сторон и считают такое существование единственно верным и обыкновенным. Их немало вокруг тебя сейчас, и такие люди в основном встретятся тебе в будущем. Они бредут мимо чудес нашей жизни, робея и не решаясь поднять глаза или чуть-чуть приоткрыть уши, чтобы услышать прекрасную музыку, несущуюся со всех сторон. Но если ты поведешь себя мудро, то сможешь прожить тысячи жизней. Ты сможешь говорить с людьми, которых никогда не встречал и не встретишь, потому что их нет, сможешь побывать в краях, которых нет ни на одной карте мира.

Миссис Нэвилл кивнула, заметив в моем лице медленно возникающее понимание.

– Если ты проявишь мудрость, и тебе будет сопутствовать удача, и тебе будет что сказать, тогда ты сможешь получить главный приз – вечную жизнь… – Миссис Нэвилл на мгновение замолкла. – Ты не умрешь никогда.

– Но это невозможно, – поражение пробормотал я.

– Все возможно, Кори, нужно только проявить настойчивость. И начинать с малого. Например, с участия в конкурсе коротких рассказов, как я уже говорила тебе.

– Да какой из меня писатель…

– Никто и не говорит, что ты настоящий писатель. По крайней мере сейчас об этом пока что нет повода говорить. Просто постарайся показать все, на что ты способен, и смело иди вперед. Не робей и неси свою работу на конкурс. Ты сделаешь так, как я тебе говорю?

Я пожал плечами:

– Но я не знаю, о чем мне написать.

– Ничего, идея придет к тебе, нужно только подумать хорошенько, – ответила мне миссис Нэвилл. – Если долго сидеть и смотреть на пустой лист бумаги, то идея обязательно появится, а может быть, и не одна. И потом, никогда не думай о труде писателя как просто о письме, процессе нанесения слов на бумагу. Смотри на это как на ремесло рассказчика. Представь, что ты рассказываешь историю, которых, как я слышала, ты придумал немало. Главное, не робей и смело вперед.

– Хорошо, я подумаю, – ответил я.

– Тут не над чем особенно долго ломать голову, – напутствовала меня миссис Нэвилл. – Иногда понимание приходит в процессе работы: начинай не откладывая.

– Хорошо, мэм.

– Ну, вот и ладно.

Миссис Нэвилл глубоко вздохнула и медленно и тихо выдохнула. Потом обвела взглядом пустой класс с рядами парт, на которых были видны инициалы, вырезанные многими поколениями учеников.

– Я старалась как могла, – тихо проговорила она, – и сделала все, что от меня зависело. У всех моих учеников впереди теперь долгая светлая жизнь.

Ее глаза вернулись ко мне.

– Урок окончен. Кори Мэкинсон, – сказала она, – ты свободен.

И тогда я проснулся. Еще по-настоящему не рассвело. На заднем дворе прочищал горло петух, возвещая о скором восходе солнца. В спальне бабушки и дедушки уже наигрывало радио, настроенное на кантри. От тихого перезвона стальных гитарных струн, одиноко несшегося над бескрайними просторами темных лесов, лугов и длинными извилистыми милями дорог, у меня всегда становилось щекотно в носу. Наверное, можно было сказать, что сердце мое разрывалось на части от грусти.

Днем мама и папа приехали за мной на нашем пикапе и отвезли домой. На прощание я поцеловал в щеку бабушку Сару и по-мужски пожал руку дедушке Джейберду. Мне показалось, что его рукопожатие на этот раз было особенно многозначительным. Мы поняли друг друга. Возле машины я увидел довольную морду Рибеля, и, устроившись на пару со своим лучшим другом в горизонтальном положении на заднем сиденье, я всю дорогу наслаждался его обществом. Он радостно дышал мне в лицо псиной, но это было то, что нужно для счастья.

Провожая нас, бабушка Сара и дедушка Джейберд долго стояли на крыльце и махали нам вслед. А я ехал домой, в то место, которому принадлежал.