Текст книги "Резонанс любви (СИ)"

Автор книги: Роберт Фадер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава шестая. Полиция хаоса

Глава шестая. Полиция хаоса

В полутёмном кабинете светился только экран компьютера. Его холодное сияние ложилось на стол, на край металлической папки, на тонкие пальцы женщины, неподвижно лежавшие рядом с клавиатурой. За окном уже начинал темнеть Петербург, но в комнате не спешили включать свет, будто здесь сама тьма считалась частью служебной обстановки.

Женщина была блондинкой. Не той мягкой, солнечной блондинкой, о которой пишут романтические стихи, а холодной, строгой, почти серебристой. Её волосы были собраны аккуратно и безупречно, лицо оставалось неподвижным, а взгляд был таким тяжёлым, что даже экран, казалось, светил тише, чтобы не раздражать её.

На мониторе снова и снова повторялась запись с Миллионной улицы. Мужчина в тёмном плаще бежал за ожившим сфинксом, раскручивая болеадорас. Каменная фигура неслась по улице, поднимая пыль, а прохожие разбегались в стороны. Потом бросок, свист ремней, удар, рывок – и сфинкс терял скорость, запутывался, падал на камни мостовой.

Женщина остановила запись именно на этом кадре.

– Капитан! – раздался голос у двери.

Она не повернула головы.

В кабинет вошли двое сотрудников в форме полиции хаоса. Их форма напоминала обычную служебную одежду только на первый взгляд: тёмные куртки, плотные ремни, небольшие знаки на воротниках и эмблема в виде ломаной спирали, заключённой в круг. Вид у обоих был такой, словно они только что победили нечто важное и очень хотели, чтобы начальство это заметило.

– Капитан, мы задержали двух нелегальных вавилонских котов, – торжественно сообщил первый. – Они проникли в город через Морской порт Бронка. Документов при себе не имели, мяукали подозрительно и пытались увести у пограничного инспектора бутерброд с колбасой.

Второй агент кивнул с важностью человека, внесшего вклад в безопасность мироздания.

– Один из них, по предварительным данным, понимает древнеаккадский. Второй делает вид, что не понимает ничего, кроме слова «рыба».

Женщина наконец медленно повернулась к ним. В её взгляде не было ни благодарности, ни удивления, ни даже раздражения – только ледяное терпение человека, которого отвлекли от главной угрозы ради совершенно ненужной мелочи.

– Коты меня сейчас интересуют примерно как огурец в чемодане, – сказала она тихо. – То есть никак.

Агенты переглянулись.

– Но, капитан, они всё-таки вавилонские…

– Мне всё равно, откуда они, – отрезала она. – Хоть из Урa, хоть из Ниневии, хоть из квартиры на третьем этаже, где хозяйка называет их Марсиком и Пирожком. Почему вы его упустили?

Она резко повернула монитор к ним.

На экране снова появился Луис. Серебристые волосы, тёмный плащ с бордовой подкладкой, быстрый бросок, точность движений, сфинкс на мостовой. Запись была снята с камеры наблюдения: угол не самый удачный, изображение слегка дрожало, но фигура мужчины узнавалась слишком хорошо.

Первый агент сглотнул.

– Объект действовал быстро.

– Он всегда действует быстро, – сказала капитан.

– Сфинкс тоже действовал быстро, – попытался объяснить второй. – Если честно, капитан, там было довольно трудно понять, кого именно задерживать первым: сфинкса, агента или туристов, которые пытались снять всё для коротких видео.

Женщина поднялась из-за стола. Движение было спокойным, но в нём сразу почувствовалась угроза. Она подошла к экрану, нажала кнопку, и запись пошла заново.

– Пока этот тип свободно ходит по городу, у нас будут проблемы, – произнесла она. – Не мелкие проблемы, не служебные неудобства, не смешные происшествия с вавилонскими котами. Настоящие проблемы.

На экране Луис снова раскрутил болеадорас.

Капитан смотрела на него так, будто запись была не уликой, а личным оскорблением. В её лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах на мгновение появилось нечто слишком живое для обычной служебной злости. Это было похоже на старую боль, тщательно замороженную и превращённую в приказ.

– Его нужно остановить, – сказала она. – Любой ценой.

Агенты вытянулись.

– Есть, капитан.

Она закрыла запись, забрала со стола тонкую папку и направилась к двери. У самого выхода капитан остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

– И разберитесь с котами. Только без отчётов на двадцать страниц. Если они действительно из Вавилона, предложите им переводчика. Если они просто наглые, накормите и отпустите за пределы режима аномалии.

Дверь закрылась за ней почти без звука.

Несколько секунд агенты молчали. В кабинете снова остался только свет монитора, теперь уже пустого, и слабое гудение техники. Первый агент медленно выдохнул, будто всё это время не позволял себе дышать.

– У неё опять эта одержимость им, – сказал он наконец. – Каждый раз, когда появляется этот человек, она становится такой, будто весь хаос города – это лично его вина.

Второй агент опустился на край стола и посмотрел на дверь.

– Я её понимаю.

– Правда?

– Представь себя на её месте. Ты капитан полиции хаоса, пытаешься держать Петербург в рамках допустимой ненормальности, а по городу ходит агент по небесным делам, ловит сфинксов аргентинскими верёвками, путает протоколы, исчезает с места происшествия и ещё умудряется выглядеть так, будто это всё часть его личного стиля.

Первый задумался.

– Звучит раздражающе.

– Очень.

– Как думаешь, что она с ним сделает, когда мы его поймаем?

Второй агент посмотрел на него чуть насмешливо.

– Если поймаем.

– Надо верить, – строго сказал первый. – Иначе мы будем очень плохими полицейскими, если не верим в то, что делаем.

– Мы полиция хаоса, – напомнил второй. – У нас по определению всё нестабильно.

– Тем более надо верить. Хоть во что-нибудь.

Они снова замолчали. Где-то в коридоре кто-то громко чихнул, потом послышалось недовольное кошачье мяуканье, очень уверенное и совершенно не похожее на обычное. Первый агент вздрогнул.

– Это который понимает древнеаккадский?

– Нет, – сказал второй. – Это, кажется, тот, который понимает слово «рыба».

Тем временем ночь окончательно опускалась на Санкт-Петербург. Город, переживший за день оживших атлантов, бегущего сфинкса, внезапные сирены полиции хаоса и исчезновение нескольких нормальных объяснений, постепенно возвращался к своему привычному вечернему облику. В окнах загорался свет, на каналах темнела вода, мостовые становились глубже и прохладнее, а фасады домов принимали тот особый петербургский вид, в котором красота всегда немного похожа на тайну.

И, как ни странно, этой ночью ничего по-настоящему невозможного больше не происходило.

Разве что у Гостиного двора какой-то уличный музыкант хриплым, но очень честным голосом пел старую песню советского рока. Чуть дальше другой музыкант пытался спорить с ним гитарой, а прохожие останавливались, улыбались, бросали мелочь в открытый чехол и шли дальше по своим вечерним делам.

После оживших памятников, небесных агентов и вавилонских котов это казалось почти нормальным.

Почти.

Глава седьмая. Квартира с видом на Большую Неву

Глава седьмая. Квартира с видом на Большую Неву

Луис привёл Наталью на Васильевский остров, в старый дом с видом на Большую Неву. Дом стоял у набережной так уверенно, словно пережил не одну эпоху, не один потоп, не одну странную городскую аномалию и давно перестал удивляться человеческим тревогам. Его тяжёлая дверь открылась с глухим звуком, в подъезде пахло камнем, старым деревом, холодной лестницей и чем-то неуловимо музейным.

Наталья шла за Луисом с таким видом, будто на каждую ступеньку поднималась исключительно из протеста. После сфинкса на Миллионной улице, полиции хаоса, маленькой лодки и бегства по каналам она уже не знала, где именно заканчивается здравый смысл. Но одно она знала точно: нормальные люди не начинают отпуск в Петербурге с погони за ожившими памятниками и не заканчивают день в квартире незнакомого агента по небесным делам.

– Я настаиваю, это похищение, – возмущённо сказала она, когда Луис открыл дверь квартиры.

– Это спасение, – спокойно ответил он, пропуская её внутрь.

– Очень удобное слово для похитителя.

– Очень точное слово для человека, который только что увёл вас от полиции хаоса.

Наталья хотела возразить, но не нашла достаточно убедительной фразы. «Полиция хаоса» звучала так нелепо, что спорить с этим выражением было почти невозможно. Оно само себя побеждало.

Квартира Луиса оказалась просторной, старой и явно петербургской. Высокие потолки уходили вверх так далеко, что обычные московские квартиры в памяти Натальи сразу показались тесными коробками. На стенах висели потемневшие картины, в углах стояли книжные шкафы, на паркете лежали ковры с выцветшим узором, а из гостиной виднелись большие окна, за которыми тёмно блестела Большая Нева.

Здесь было красиво, но красиво странно. Не уютно, не по-домашнему, а так, будто квартира всё ещё ждала возвращения людей, которые жили в ней сто лет назад. Свет ложился на старую мебель мягко и осторожно, пыль тонкой дымкой висела в воздухе, а тяжёлые шторы у окон казались слишком торжественными для человека, который утверждал, что занимается небесными делами.

– Ну вот, – сказал Луис. – Проходите. Это мой дом.

Наталья осмотрелась и сразу нахмурилась.

– Мне не нравится.

Луис медленно повернулся к ней.

– Вы даже ещё не успели осмотреться.

– Тут много пыли.

Он посмотрел на книжные шкафы, потом на высокий карниз, потом снова на Наталью.

– Простите. У меня нет женщины, которая убирала бы мне дом.

Наталья резко повернула к нему голову.

– Это чисто мужской шовинизм!

– Что именно?

– Вот это ваше: «У меня нет женщины, которая убирала бы мне дом». Мужчина, который ловит сфинксов болеадорасом, вполне способен поймать и тряпку для пыли.

Луис слегка усмехнулся, но быстро понял, что усмешка сейчас может стоить ему нескольких минут лекции о равноправии, бытовой ответственности и личной гигиене старых петербургских квартир.

– Согласен, – сказал он. – Формулировка была неудачной.

– Очень неудачной.

– Исправлюсь.

– Начните с пыли.

Он поднял руки, признавая поражение, и повёл её дальше. В гостиной стоял красный диван с резными деревянными ножками. Над ним висели портреты мужчин и женщин в старинной одежде: строгие лица, тёмные фоны, взгляды, слишком пристальные для обычных семейных реликвий.

– Это портреты моих предков, – сказал Луис.

Наталья остановилась перед картинами и тут же сделала шаг назад.

– Мне не нравится.

– Что именно на этот раз?

– Они смотрят на меня.

– Портреты часто так делают.

– Ваши делают это слишком уверенно.

– Они были уверенными людьми.

– Я это заметила.

Луис сдержал улыбку и указал на диван.

– Это будет ваш диван.

Наталья посмотрела на диван так, будто он лично участвовал в заговоре против её отпуска.

– Мне не нравится.

– Разумеется.

– Он красный.

– И что?

– Это не мой цвет.

– А какой ваш?

Наталья открыла рот, но почему-то не ответила сразу. Вопрос был простой, даже бытовой, но после всего, что случилось, он прозвучал неожиданно интимно. Она отвернулась к окну, будто цвет дивана был вопросом государственной тайны.

– Сейчас неважно.

– Понятно, – сказал Луис. – Красный диван виноват в том, что не угадал.

Он подошёл к стеклянным дверям и распахнул их. За ними оказался небольшой балкон с чугунной решёткой. Внизу темнела Нева, по воде скользили огни, а противоположный берег постепенно растворялся в вечерней синеве. Петербург с высоты квартиры казался спокойнее, чем на улице: не таким безумным, не таким опасным, почти прекрасным.

– Там балкон, – сказал Луис.

Наталья подошла ближе и на несколько секунд замолчала. Вид был действительно красивый. Даже она не смогла сразу найти, к чему придраться.

– Нормально, – сказала она наконец. – Но мне не нравится.

Луис посмотрел на неё долгим взглядом человека, который пытается понять, ведёт ли с ним разговор женщина или специально обученная комиссия по уничтожению мужской самооценки.

– Конечно.

– Что «конечно»?

– Ничего. Просто начинаю улавливать закономерность.

Квартира продолжалась за высокой аркой. В соседней комнате стоял рояль, рядом – виолончель в тёмном деревянном футляре, открытом наполовину. На нотной подставке лежали листы с записями, а у окна стоял старый стул с бархатной обивкой. Эта комната отличалась от гостиной. В ней было меньше пыли, меньше тяжёлого прошлого и больше живого дыхания.

– А это музыкальная комната, – сказал Луис. – Здесь у меня рояль и виолончель.

Наталья подошла к инструменту. Виолончель, тёплая, тёмная, с мягким блеском лака, стояла так красиво, что даже её раздражение на минуту отступило. Она протянула руку, но не коснулась дерева, остановившись в нескольких сантиметрах.

– Виолончель мне нравится, – тихо сказала она.

Луис чуть улыбнулся.

– Наконец-то.

Наталья быстро убрала руку.

– Но всё равно мне не нравится.

Улыбка Луиса исчезла. Он посмотрел на неё, потом на виолончель, потом снова на неё, и в этот момент понял: спорить бесполезно. Она не столько оценивала квартиру, сколько защищалась от всего, что с ней произошло. Её «мне не нравится» было не капризом, а стеной, которую она строила между собой и безумием этого дня.

– Хорошо, – сказал он уже без иронии. – Вы свободны уйти.

Наталья насторожилась.

– Что?

– Никто вас не удерживает. Если вам здесь не нравится, я не могу заставить вас остаться. Дверь открыта. Я могу вызвать вам машину или проводить до гостиницы.

Она посмотрела на него недоверчиво. Именно такой реакции она не ожидала. Гораздо удобнее было бы, если бы он продолжил шутить, командовать, говорить загадками или делать вид, что лучше знает, что ей нужно. Тогда она могла бы сердиться дальше.

Но он вдруг стал слишком серьёзным.

– Вы правда меня отпускаете?

– Я вас и не держал.

– Вы затащили меня в лодку.

– Я спас вас от полиции хаоса.

– Вы опять используете это удобное слово.

– Да. Оно всё ещё точное.

Наталья посмотрела в сторону выхода, потом на виолончель, потом на окна, за которыми темнела Нева. Внутри неё снова началась борьба. Уйти было бы логично. Остаться было бы безумием. Но после ожившего сфинкса, исчезнувших атлантов и визитки с появившимся номером логика уже выглядела как усталый турист, который отстал от группы.

– Я останусь, – сказала она наконец.

Луис не ответил сразу.

– Почему?

– Только потому, что мне нравится виолончель.

Он смотрел на неё так, будто пытался понять, что вообще происходит в голове у Натальи. Судя по его лицу, небесные дела, ожившие памятники и полиция хаоса казались ему куда более понятными явлениями.

– Разумная причина, – произнёс он осторожно.

– Не надо анализировать.

– Я и не анализирую.

– Вы смотрите так, будто анализируете.

– Я просто пытаюсь выжить в разговоре.

Наталья скрестила руки на груди.

– Теперь объясняйте.

Луис кивнул, но сначала прошёл на кухню. Наталья услышала, как он открывает шкаф, ставит кастрюлю, достаёт тарелки. Через некоторое время по квартире поплыл запах еды – простой, домашний и неожиданно тёплый. После всего пережитого это показалось почти неприличной роскошью.

Он приготовил ей тальятелле с туко – густым аргентинским томатным соусом с травами, мясом и чем-то пряным, совсем не петербургским. Наталья села за небольшой круглый стол у окна, всё ещё готовая спорить, но первый же кусок заставил её немного смягчиться.

– Неплохо, – сказала она.

Луис сел напротив.

– После всех ваших сегодняшних отзывов это почти признание в любви.

– Не преувеличивайте.

– Я запомню: если Наталья говорит «неплохо», значит, блюдо выжило.

Она хотела ответить резко, но вместо этого снова взяла вилку. Еда действительно была вкусной. Это раздражало.

– Теперь говорите, – сказала она. – Что происходит с городом?

Луис несколько секунд молчал, подбирая слова. За окном Нева темнела, отражая последние полосы света, а в квартире постепенно становилось тише. Даже портреты предков, казалось, приготовились слушать.

– На Петербург воздействует сила, которую мы пока не можем полностью определить, – начал он. – Это не просто магия в привычном смысле. Скорее мистическая аномалия, нечто вроде заклятия, наложенного на саму структуру города.

Наталья медленно положила вилку.

– На структуру города?

– Да. На его память, символы, легенды, архитектуру, привычки людей. Петербург всегда был городом, где реальность тоньше, чем кажется. Здесь вода, камень, туман, история и человеческое воображение веками смешивались слишком плотно. Теперь кто-то или что-то заставило всё это выйти наружу.

– То есть памятники оживают, потому что город… вспоминает себя?

– Можно сказать и так. Реальность начинает сосуществовать с невозможным. То, что раньше было образом, символом или легендой, получает движение, волю и иногда очень плохое настроение.

– Да, я уже заметила, – сухо сказала Наталья. – Особенно плохое настроение у сфинкса.

– Сфинкс был одним из первых проявлений. Атланты – второе крупное. Дальше может быть хуже.

– Прекрасно.

– И мы считаем, что…

– Мы? – перебила Наталья. – Кто это «мы»?

Луис на секунду опустил взгляд.

– Служба небесных дел.

Наталья посмотрела на него молча. Потом медленно взяла стакан воды, отпила и поставила обратно.

– Вы это серьёзно говорите?

– Да.

– А звучит так, будто вы придумывали название отдела в лифте.

– Название старше лифтов.

– На кого вы работаете?

Луис не ответил сразу.

– Пока вы не можете этого знать.

Наталья откинулась на спинку стула.

– Я так и знала.

– Дело не в недоверии.

– Конечно. Дело всегда не в недоверии, когда человеку не хотят ничего объяснять.

– Есть вещи, которые нельзя раскрывать раньше времени.

– А меня, значит, можно втянуть в погоню за сфинксом раньше времени?

Луис устало провёл рукой по лицу. Только сейчас Наталья заметила, насколько он вымотан. Под глазами лежали тени, движения стали медленнее, и даже его привычная насмешливая лёгкость слегка потускнела.

– Вы здесь не случайно, Наталья.

Она напряглась.

– Вот только не надо.

– Город отозвался на вас.

– Что это значит?

– Когда вы вчера споткнулись о поребрик у Аничкова моста, вы бросили городу резкие слова.

– Я не бросала резкие слова городу. Я просто выразила мнение о поребрике.

– Для обычного человека это было бы просто раздражение. Но город ответил. Погода изменилась, пространство дрогнуло, аномалия проявилась рядом с вами. Это был знак.

Наталья смотрела на него так, будто он только что обвинил её в административном правонарушении против целого мегаполиса.

– То есть теперь я виновата, потому что плохо отозвалась о петербургском поребрике?

– Не виноваты. Вы отмечены.

– Это ещё хуже.

– Вы вместе с несколькими людьми, которых нам предстоит найти, можете остановить это заклятие. Пока мы не знаем, как именно, но связь есть. Город выбрал вас.

Наталья закрыла глаза и медленно вдохнула.

– Прекрасно. Просто прекрасно. Теперь выходит, что я избранная для спасения Петербурга. Пусть его спасают петербуржцы.

– Это серьёзно.

– Я тоже серьёзно. Я москвичка. У меня были планы: погулять, выпить кофе, посмотреть город, вернуться домой. В моих планах не было становиться частью мистической комиссии по ожившим памятникам.

– Планы иногда меняются.

– Это не изменение планов. Это нападение на отпуск.

Луис не улыбнулся. Он смотрел на неё спокойно, но в его спокойствии чувствовалось напряжение.

– Завтра состоится заседание Высшего совета. Вам нужно прийти со мной.

– Ещё и совет?

– Да.

– Высший?

– Да.

– Конечно. Обычный совет был бы слишком скромно.

– Нам нужно провести несколько проверок. Понять, как именно вы связаны с аномалией и почему город так быстро отреагировал на ваше присутствие.

– И что вы от меня ждёте?

– Пока – только чтобы вы не убежали.

– Очень вдохновляющая роль.

– Для начала вполне достаточная.

Наталья хотела продолжить спор, но вдруг почувствовала усталость. Настолько сильную, что даже возмущение стало казаться тяжёлым. Она посмотрела на тёмную Неву за окном, на тарелку с недоеденными тальятелле, на Луиса, который почти сутки не спал, ловил сфинкса и всё равно пытался говорить с ней мягко.

– Ладно, – сказала она. – Я пойду с вами.

Луис слегка наклонил голову.

– Спасибо.

– Не благодарите раньше времени. Я всё ещё считаю это безумием.

– Разумная позиция.

– И я хочу, чтобы всё это закончилось как можно скорее. Мой отпуск заканчивается завтра.

Луис помолчал.

– Вот это я не могу вам обещать.

Наталья посмотрела на него с таким выражением, что любой менее выносливый человек сразу попросил бы прощения у неё, у города, у всех сфинксов и у Министерства отпусков.

– Даже не начинайте, – сказала она.

Позже Луис принёс ей простыни, подушку и тёплое одеяло. Он положил всё на красный диван, который Наталья продолжала недолюбливать исключительно из принципа. Ситуация получилась неловкой: ночь, старая квартира, мужчина, женщина, Нева за окном, музыка где-то в соседней комнате и диван, который слишком старательно делал вид, что он здесь ни при чём.

– Вы будете спать здесь, – сказал Луис.

– На красном диване.

– На спасительном красном диване.

– Не романтизируйте мебель.

– Я и не собирался.

Они замолчали. Пауза вышла слишком длинной. Наталья вдруг поняла, что в любой дешёвой романтической истории сейчас должен был бы произойти какой-нибудь опасный взгляд, случайное касание руки или хотя бы фраза, после которой читатель начинает подозревать, что спать сегодня никто не будет.

Но Луис просто расправил простыню.

Очень аккуратно.

Очень воспитанно.

Почти обидно воспитанно.

– Ванная там, – сказал он, указывая на дверь в коридоре. – Если что-то понадобится, я буду в кабинете. Дверь закрывать не буду, чтобы вы не решили, будто снова похищены.

– Очень предусмотрительно.

– Стараетесь улучшить репутацию?

– Да.

– Пока не получается.

– Тогда хотя бы спокойной ночи.

Наталья посмотрела на него. Он действительно собирался уйти. Ни намёка, ни попытки задержаться, ни загадочной фразы о судьбе, любви или опасности. Только усталый мужчина, который дал ей одеяло и собирался оставить её в покое.

– Спокойной ночи, – сказала она наконец.

Луис кивнул и ушёл в кабинет.

Сначала Наталья не могла уснуть. Она лежала на красном диване, глядя в потолок, и слушала старую квартиру. Где-то тихо поскрипывал паркет, за окном шла вода, ветер осторожно трогал балконную дверь, а портреты в гостиной, по её мнению, всё равно продолжали смотреть. Ей казалось, что стоит закрыть глаза – и снова появится сфинкс, атланты, полиция хаоса, рация, лодка, визитка, номер телефона.

Она встала и подошла к балкону. Нева ночью была прекрасна. Тёмная, широкая, живая, она несла отражения огней, и Петербург над ней казался не городом, а загадкой, которую кто-то написал на воде. Наталья стояла босиком на холодном паркете, завернувшись в одеяло, и долго смотрела на реку.

Странно, но ей уже не хотелось немедленно бежать.

Это пугало сильнее всего.

Вернувшись на диван, она легла, укрылась и наконец закрыла глаза. Усталость победила тревогу. Через несколько минут её дыхание стало ровным, а лицо – спокойным, почти детским. Красный диван, который ей так не нравился, всё же принял её в свои старомодные объятия.

Луис вышел из кабинета позже. Он хотел только взять со стола забытые бумаги, но остановился в дверях гостиной. Наталья спала, свернувшись под одеялом, с одной рукой у лица. В лунном свете она выглядела совсем иначе: не возмущённой, не колючей, не готовой спорить с каждым предметом мебели, а хрупкой и очень живой.

Он смотрел на неё несколько секунд, потом тихо усмехнулся одними губами.

– Женщины, – подумал он. – Опять меня путают.

Он погасил лишний свет, оставив только слабое сияние из окна, и вернулся к себе. Но работать уже не смог. Слишком долгий день наконец взял своё. Луис опустился в кресло у письменного стола, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон.

Луна поднялась выше и заглянула в старую петербургскую квартиру. Её свет лёг на виолончель, на красный диван, на усталое лицо Луиса и на Неву за окном, будто город на несколько часов согласился притвориться спокойным.

Только на несколько часов.