Текст книги "Шпионаж во время войны
Сборник"

Автор книги: Робер Букар

Соавторы: Луи Ривьер,Бэзил Томсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глава 2. Греция в эпоху мировой войны

Июнь – октябрь 1915 г

Аппарат германской пропаганды в Афинах обычно изображался прессой союзников как мощная и грозная сила, которой руководил исключительно способный и находчивый барон фон Шенк.

В Афины барон прибыл в качестве коммивояжера фирмы Круппа. Такая профессия Шенка могла бы удивить всякого, кто его знал. Газеты, писавшие о его вкрадчивой обаятельности, – безусловно полезное качество разъездного торговца, – могли бы подтвердить его роль.

На первых порах он пытался оказать влияние на некоторые греческие газеты, но англо-французская служба пропаганды, шедшая по его следам, расходовала в пятнадцать раз больше денег, чем Шенк. Подкупив все еще не захваченные им газеты, англо-французская служба быстро выбила фон Шенка из седла. Но если греки не поддавались союзнической пропаганде, то не «германское золото» соблазнило их. Дело было проще. Проповедуя греческому народу необходимость войны, союзники вместе с тем сумели показать с предельной ясностью, что результатом войны будет раздел Греции в пользу Болгарии. Все это делалось в период, когда союзники не могли похвастать ни одной значительной победой и когда исход войны казался еще сомнительным.

Барон фон Шенк увидел в этой ошибке союзников возможность нажить капитал. Он заполнил германскую прессу сообщениями о том, что благодаря его искусным манипуляциям общественное мнение Греции очень резко настроено против союзников: что нейтралитет Греции, столь необходимый Германии, был делом его рук. Так образовался порочный круг: измышления фон Шенка, напечатанные в германской прессе, широко цитировались французскими газетами, и общественное мнение постепенно приходило к уверенности, что Греция под влиянием своего короля склоняется в сторону Центральных держав. Курьезно, что в то время как фон Шенка сделали пугалом французской публики, германский посол в Греции граф Мирбах сообщил (3 сентября 1915 г.), что барон фон Шенк пытался уговорить греческого короля Константина обратиться за помощью к кайзеру, но что король, естественно, не последовал этому совету; он также сообщал, что фон Шенк – патологическая личность. По-видимому, посол знал, что фон Шенк постоянно принимал участие в тайных ночных оргиях вместе с главой французской тайной полиции, во время которых они, как добрые друзья, сообщали друг другу имена осведомителей, которые их обманывали.

Сношения с греческими журналистами также не обходились без курьезов. Война была для них периодом богатой жатвы. В начале 1916 г. руководители французской службы пропаганды решили купить газету «Эмброс» и сделать ее своим органом пропаганды, связанным с официальным органом Венизелоса «Патрис». Как только об этом услышали руководители «Патрис», они отправились во французскую миссию и угрожали перейти в ту же ночь в другой лагерь, если деньги, предназначенные для «Эмброс», не будут вместо этого выданы им.

23 апреля 1916 г. французская миссия телеграфировала на Кэ д’Орсей:

«Венизелосские газеты очень встревожены нашим приобретением других газет. Необходимо будет утихомирить их посредством 200–300 тысяч франков».

Через педелю последовала вторая телеграмма:

«Дело с „Эмброс“ прекращено из-за угроз венизелосских газет. Они шантажируют нас, угрожают выступить против Антанты, если она купит „Эмброс“».

Эти телеграммы были подписаны ныне покойным Анри Тюро (личным другом Бриана), который был послан в Грецию для руководства секретной пропагандой и французским радиоагентством.

Стратегов может интересовать вопрос, в какой мере салоникская экспедиция способствовала или повредила конечной победе союзников. Для нас несомненно одно: экспедиция оказала самое губительное влияние на внутреннюю политическую жизнь Греции и моральное состояние службы разведки стран Антанты.

Во главе салоникской экспедиции был поставлен генерал Саррайль, который до того (22 июля 1915 г.) был отстранен от должности во Франции за самовольные действия в Аргоннах. Это был вздорный и тяжелый человек, он не знал страны и не был осведомлен о событиях, которые произошли там с начала войны…

Как и следовало ожидать, он отклонил услуги военной разведки (Второго бюро) и создал нечто вроде собственной политической разведки, которую возглавлял сперва капитан Матье, а затем Венуа, впоследствии начальник судебной полиции в Париже. Саррайль изобрел спасительную формулу: «Константин угрожает мне ударом в спину» – и пускал ее в ход всякий раз, когда в Париже его критиковали за бездеятельность.

Его презирало большинство офицеров и солдат, служивших под его началом. Он поочередно ссорился со всеми офицерами союзных частей, и много месяцев ушло на то, чтобы побудить французское правительство отозвать его.

Неспособность дружно работать с людьми была не единственным недостатком его как командира. Он был подозрителен, легковерен и склонен к мании преследования; всякого, кто не соглашался с ним, он подозревал в заговоре против себя. Для него было естественно получать всякие фантастические сведения от секретной агентуры, которой пришлось приспособить всю систему своей работы предвзятому подходу этого человека.

Декабрь 1915 г

В конце декабря 1915 г. на афинской арене появилось новое лицо, непохожее на тех офицеров разведки, которые украшают собою страницы детективных романов. Командор де Рокфей, будучи начальником штаба при командующем морскими силами Франции, адмирале Лаказе, покорил его своей активностью и оригинальной выдумкой. Адмирал послал его в Афины без определенных инструкций и с правом самому решать, что полезно для Франции и ее союзников. Лаказ доверял ему и был готов оказать ему поддержку при любых трудностях; как мы увидим дальше, Лаказ имел доступ к президенту Пуанкаре, который слишком буквально воспринимал свое звание главы французской армии и флота.

Официально Рокфей был назначен морским атташе, но ему было предоставлено непринятое среди морских атташе право сноситься специальным шифром непосредственно с морским министром и еще четырьмя министрами, минуя французского посла, который формально был начальником Рокфея. Официально обязанности Рокфея состояли в том, чтобы собирать точные сведения о морских силах; но ему также было поручено способствовать – в противовес германской пропаганде – установлению добрых отношений с греческими властями. Ни одну из этих двух обязанностей он и не пытался выполнить.

Официальным местом своего пребывания он избрал здание французской школы в Афинах и тотчас приступил к работе по вербовке сотрудников осведомительной службы (позднее преобразованной в тайную полицию) из среды подонков общества, многие из которых уже получали деньги от немцев.

Де Рокфей был рабом системы «досье». Говорят, что всякий раз, когда новый префект полиции вступает в Париже в должность, он первым делом направляется к ящичку, помеченному его инициалами, чтобы узнать, что говорил о нем его предшественник, и роется в этом ящичке с пылающим лицом. Поэтому я позволяю себе попытаться обрисовать Рокфея в стиле «досье», к которому он питал такое пристрастие.

«Командор де Рокфей.

Французский морской офицер, лысеющий, склонный к полноте, гладко выбритый, с небольшими усиками; проявляет запальчивость и жестокость. Природа одарила его неиссякаемым источником энергии и актерскими способностями, которые сделали бы его бесценным человеком для Голливуда. Она также дала ему чарующие манеры, которые привлекают людей, особенно противоположного пола. Тут она, природа, остановилась, не дав ему ни способности здраво рассуждать, ни чувства приличия, ни понимания вопросов чести.

Выходец из дворянской семьи в Бретани, он был воспитан в атмосфере религиозности, но это привело лишь к тому, что во всех случаях отступления от джентльменского кодекса чести он прибегал к религиозной морали. При строжайшей дисциплине он мог бы стать полезным офицером, поскольку он человек проницательный и деятельный. Но если бы ему было позволено действовать по своему усмотрению, он мог бы серьезно повредить своей стране. В критические моменты его суждения всегда ошибочны. Более того, он легковерен и очень плохо разбирается в людях».

Картотека, составленная Рокфеем, быстро выросла до 25 тыс. карточек и содержала сведения обо всех более или менее выдающихся людях в Греции. Это был вулкан, полный неправильно использованной энергии. Осведомитель низшего типа обычно любит угадывать, какая информация будет приятна шефу, и придерживается этой информации. Всякого рода клевета, достигавшая слуха Рокфея, тотчас же без изъятия заносилась в картотеку. Это было не все. Он устроил во французской школе в Афинах склад оружия и взрывчатых материалов и подсобный склад в Пирее.

Его линией было действие. Он считал, что все греки были настроены в пользу Германии и что он обязан постоянно мучить их, до тех пор пока военная оккупация страны не будет признана единственным целителным средством. Чтобы достигнуть этого, он был готов инсценировать драматические эпизоды и обманывать собственное правительство. В морских делах, входящих в круг его обязанностей, он был полным невеждой. Он мог пересказывать скандальные сплетни обо всех лицах, связанных с двором, но когда французский адмирал дю Фурне потребовал у него точных сведений о подводных лодках и минных заграждениях, он мог только повторить фантастические бредни своих агентов, которые опровергались при малейшей проверке.

С первых шагов своей официальной деятельности он заставил французского посла созвать всех служащих посольства – формально для того, чтобы он, Рокфей, мог призвать их помочь ему в организации разведки, фактически, чтобы изложить им свою программу подрыва авторитета греческого правительства и установления общего контроля над страной. Уже через шесть недель после его прибытия в Грецию он был вызван на конференцию морских офицеров на Мальте. Там он горячо доказывал, что единственно возможный путь – оккупация страны, что только этим можно спасти армию в Салониках от катастрофы. «С греками можно сделать, что угодно», – таков был рефрен его песни. Когда союзническая эскадра под командой адмирала Дартиже дю Фурне бросила якорь в Пирее, он телеграфировал в Париж:

«Нет оснований беспокоиться о суверенитете Греции, ибо в стране нет никого и ничего, что не подвергалось бы насилию».

Это была больше чем правда: его тайная полиция открыто арестовывала подданных вражеских государств и даже греков, которых он подозревал в симпатиях к врагу. Когда греческое правительство протестовало против самовольных арестов среди высокопоставленных греков, он телеграфировал: «Военная обстановка требует энергичных мер, перед которыми греческая законность должна отступить, тем более, что она и так ежедневно нарушается». Он продолжал настаивать на том, чтобы был произведен десант, доказывая при этом, что наличие союзнического флота на рейде не является достаточной мерой.

Столовая отеля «Гранд Бретань» в Афинах представляла в то время забавное зрелище: там бок о бок сидели герои всех злоключений, происходивших в Греции. За одним столиком сидел Анри Тюро, присланный Брианом, чтобы изливать на греческую прессу потоки субсидий и противостоять агитации в пользу Германии силами французского агентства радиопропаганды; за другим сидел командор де Рокфей, в обращении грубоватый, но предупредительный, занимавший какого-нибудь гостя, которому предстояло быть вписанным в актив; немного поодаль от них сидел барон фон Шенк – лысый, ласковый и тучный; в дальнем конце зала находились члены различных союзнических миссий, не всегда осведомленные о том, что делают исполнители главных ролей, не знающие, например, что непримиримые враги – де Рокфей и фон Шенк – часто встречались наедине в вилле, снятой фон Шенком в окрестности Афин, где они для вида обменивались информацией о составе своих тайных агентур, а фактически плели сеть сумасбродных заговоров, причем каждый был убежден, что обманывает другого. Так, они замышляли организацию сепаратного мира между Францией и Германией; об этом впоследствии поведал адмирал Дартиже дю Фурне. Можно догадаться, что это «интермеццо» зародилось в мозгу ласкового немецкого барона. Оба нанимали одних и тех же агентов, и не таких (как бывает иногда), которые были опорочены или уволены противником, а людей доверенных, оплачиваемых одновременно обеими сторонами, о чем осведомлены были оба шефа. Летом 1916 г. греки арестовали на границе десять человек, действия которых были подозрительны. Арестованные показали значки французской разведки, прикалывавшиеся к отворотам пиджаков. Греческий офицер взял один значок и при более внимательном рассмотрении обнаружил, что на оборотной стороне его была эмблема германской разведки. Арестованных обыскали. Каждый из них имел два паспорта, французский и германский, и в довершение всего у некоторых из задержанных людей в карманах оказались по две докладных записки – одна для де Рокфея, другая для фон Шейка. Это были поучительные документы, они касались одного и того же события, но подробности дела были хитроумно изложены, в каждом варианте – на вкус адресата[3]3
  Этот случай сообщен автору офицером отделения греческой разведки при генеральном штабе.


[Закрыть].

Никогда мы не узнаем, сколько миллионов франков было выброшено де Рокфеем на бесполезную агентуру. Он навербовал отряд дам легкого поведения, которые должны были выпытывать сведения у мужчин, с которыми они сожительствовали. Естественно, эти женщины, чтобы избежать обвинений в нерадивости, придумывали информацию, удовлетворявшую их шефа. Де Рокфей имел наглость хвастать как-то, что он завербовал даму, которую держал специально для того, чтобы вытягивать сведения у короля Константина.

Все это было очень хорошо известно послам союзных держав в Афинах. В официальных кругах имя де Рокфея было у всех на устах, и все же в течение многих месяцев никакие сведения о его похождениях, казалось, не достигали слуха союзнических кабинетов министров. Работа по организации «новинок» разведки побудила его поручить наблюдение за собиранием информации Рико, французскому морскому инженеру, состоявшему в тесном контакте с одним английским писателем, временно произведенным в чин лейтенанта британской разведки. Водевильные антраша британской разведки политически были менее опасны, чем деяния де Рокфея, но когда афинская полиция довела до сведения короля Константина, что английские офицеры мобилизуют греческих кафешантанных певиц в качестве агентов-осведомителей и катают их на виду у всех в казенных автомобилях, то, несомненно, английский престиж потерпел урон в глазах греков. Рико сказал как-то капитану Шамонару: «Если бы кто-нибудь узнал обо всем, что мы делаем, и о тех средствах, к которым мы прибегаем, вот была бы катавасия!»

Де Рокфей, надо полагать, не имел никакого представления об искусстве пропаганды, но, видимо, инстинкт подсказал ему ту простейшую истину, что единственным действенным способом пропаганды является факт, и когда оказывалось, что факты не совпадают с его политикой, то он их выдумывал. В период войны офицеры разведки всегда подвергаются искушению влиять на их правительства в том направлении, по которому им как разведчикам кажется нужным идти. Но им редко позволяют впутываться во внутреннюю политику той страны, куда они посланы. Иногда они могут представлять своим верховным начальникам тенденциозные доклады и пытаться тем самым оказывать на них определенное влияние. Контролировать действия де Рокфея в Греции могли только Гийемен и Лаказ, но оба они были у него «в кармане», а командовавший салоникской армией Саррайль скорее способен был поощрять Рокфея, чем сдерживать его.

Для определения степени пригодности де Рокфея в качестве офицера морской разведки достаточно привести один пример. При первой же беседе с де Рокфеем адмирал Дартиже дю Фурне просил его сообщить имена греческого морского министра и командующего греческим флотом, рассказать о вооружении греческих судов и о характере заграждений между Саламисом и Керацини. Он не смог ответить ни на один вопрос, но зато угостил адмирала кучей пахучих сплетен, вынесенных с черного хода дворца. Адмирал тогда же почувствовал недоверие ко всему, что рассказывал его собеседник. Впоследствии он только укрепился в этом мнении и был очень встревожен, когда узнал, что французский министр Лаказ принимает все сообщения Рокфея за чистую монету.

Вряд ли информация де Рокфея могла в течение столь долгого времени оказывать влияние на французскую политику, если бы ему не было дано право, которого никогда до того не имел ни один офицер разведки, – право непосредственных телеграфных сношений но только с морским министром, но также с Клемансо и Лейгом.

Таким образом, де Рокфей имел полную возможность вводить в заблуждение общественное мнение, поскольку его информация передавалась в прессу по обычным официальным каналам. На Кэ д’Орсей Бриан вел линию на достижение взаимопонимания с греческим правительством. Возможно, он не вполне был осведомлен, какие силы ему противостоят, и поэтому внутри французского кабинета оказались две противоположные политические тенденции и влияние французского президента было на стороне тех, кто настаивал на насильственных действиях.

В то время дела в Греции обстояли так: огромное большинство населения было против того, чтобы страна вступила в войну.

Для де Рокфея, так же как и для легковерного и подозрительного Саррайля проблема состояла в том, чтобы изобразить, будто народ Греции рвется на поле брани, сочинить, что король находится в тайных сношениях с германским двором и министрами. Константин-де, убаюкивая союзников сладкими речами, готовит дьявольскую ловушку для их войск в Салониках. С другой стороны, Венизелоса следовало представить бравым патриотом, выражающим чаяния угнетенного народа.

В Салониках

Начиная с середины ноября 1915 г. Венизелос пошел почти в открытую против своей страны. Из неопубликованных документов, хранящихся на Кэ д’Орсей, вытекает с очевидностью, что он поставил в затруднительное положение французское правительство, выдвинув обвинение против Греции, и здесь мы можем проследить работу Гийемена и де Рокфея. 18 декабря Гийемен телеграфировал, что он виделся с Венизелосом «после четырехнедельного перерыва, – чтобы не компрометировать его в момент, когда мы должны применить против Греции известные меры, вдохновителем которых Венизелос не должен казаться». Далее он передает слова Венизелоса:

«Вам нечего мне объяснять. Я все понимаю. Вы имеете дело с мерзавцами, которые над вами насмехаются. Ваше присутствие в Салониках смущает их. Если бы они только могли, они предали бы вас немцам. Только страхом и угрозой голода вы сможете держать их в руках. Это самый крупный ваш козырь. Самое важное – это транспортировать хлеб небольшими партиями».

23 декабря Бриан прислал 350 тыс. франков, чтобы поддержать кампанию Венизелоса. Спустя несколько дней он сообщил о предложении сэра Базиля Захарова ассигновать несколько миллионов франков на союзническую пропаганду в Греции.

Мы лишь вскользь упомянем о том, что греческое правительство протестовало против оккупации союзниками острова Корфу, превращенного в лагерь сербской армии. С точки зрения международного права и договора 1864 г., по которому державы гарантировали «вечный нейтралитет» Корфу, протест был справедливым, и насильственный захват острова, несомненно, представлял нарушение греческого нейтралитета и обязательств держав.

Апрель – сентябрь 1916 г

5 апреля 1916 г. французский и британский послы сообщили Скулудису (греческому премьеру. – Ред.) о том, что союзники намерены переправить сербскую армию морем из Корфу в порт Патрас, оттуда по железной дороге до Афин, а затем через Лариссу в Салоники. Гийемен говорил решительно и даже грубо; его морской атташе много раз заверял его, что у греков можно угрозой добиться всего, но Скулудис остался непреклонным.

Отказ в пропуске сербских войск через территорию Греции буквально воспламенил Бриана.

В телеграмме из Парижа[4]4
  Русская «Белая книга», 1922 г. (Прим. пер.).


[Закрыть] Извольский сообщал, что французы решили осуществить строжайшую блокаду Греции; но англичане были против этого, предвидя, что такая мера сможет заставить греков демобилизоваться. В качестве компромисса они предложили, чтобы сербы были отправлены в Салоники через Коринфский залив; против этого Скулудис не возражал. Русское правительство стало на ту же точку зрения и рекомендовало французам согласиться на компромисс. Это вызвало в Париже большое раздражение. Бриан предупредил греческого посла, что если хоть один транспорт с сербскими солдатами, направляемыми в Салоники, подвергнется торпедной атаке, это будет иметь гибельные последствия для Греции. Такое настроение создали у него секретные донесения де Рокфея, который страдал «субмаринной» манией. Тем не менее, к 29 мая 100 тыс. сербских солдат со всем их снаряжением были доставлены в Салоники без потери единого человека или багажного тюка.

Венизелос начал действовать открыто. Становилось очевидным, что своим поведением он изолировал себя от большинства соотечественников и что надежды на возвращение к власти он мог возлагать только на помощь союзников.

Парижская пресса была полна сообщений о венизелистских демонстрациях в Афинах. Между демонстрантами и толпами народа происходили стычки, и для восстановления порядка необходимо было вмешательство полиции. Согласно объяснениям газеты «Тан», эти нападения на венизелистов производились подлыми наемниками фон Шенка, которые, терпя поражение, вызывали полицию, помогавшую германским агентам разгонять венизелистских демонстрантов. Любопытный комментарий к этим событиям мы нашли в одной телеграмме из архива Кэ д’Орсей; она подписана Тюро и датирована 11 апреля 1916 г.: «Недавние венизелистские демонстрации в Афинах стоили нам немного – всего 10 тыс. франков».

Не следует думать, что все это время де Рокфей сидел сложа руки. Датированная 15 апреля телеграмма Извольского из Парижа показывает, что Бриан поверил сообщениям о том, что манифестации против союзников были организованы греческой полицией. Утомленный бесплодной борьбой против клеветников, Скулудис вышел в отставку 19 июня.

Два дня спустя, 21 июня, английский, французский и русский послы вручили помощнику министра иностранных дел ультиматум, содержавший ряд ложных обвинений.

К этому времени работники британской разведки, казалось, окончательно поддались влиянию до Рокфея, убедившего их в том, что афинская полиция готовит провокацию с бомбой против болгарской дипломатической миссии, в которую должны быть вовлечены два чиновника английской дипломатической миссии, после чего будут произведены аресты среди английских подданных. 14 июня лорд Грей пригласил греческого посла и заявил ему, что британское правительство убедилось ныне в том, что афинская полиция действует по наущению врага; что один греческий офицер публично обвинил во лжи британскую дипломатическую миссию; что в Афинах имела место антибританская демонстрация, участники которой, собравшись перед окнами миссии, издавали враждебные возгласы, чему не воспрепятствовала полиция; что высокопоставленные особы, действуя по наущению врага, позволили немцам и болгарам обосноваться в греческих крепостях; и если греческое правительство не обладает ни властью, ни желанием защитить британскую миссию, английский посол будет отозван из Афин. Скулудис, естественно, потребовал доказательств достоверности этих сообщений, каковые представлены не были. На самом же деле происходило следующее: де Рокфей незадолго перед тем закончил организацию своего «летучего отряда», и всякий раз, когда ему казалось, что отношение той или иной союзнической державы становилось более дружественным к грекам, он направлял свой отряд против наиболее чувствительного места данной державы – ее дипломатической миссии.

В своем ультиматуме союзники требовали теперь полной демобилизации, смены кабинета, роспуска палаты и проведения новых выборов тотчас по завершении демобилизации.

Де Рокфей употребил теперь свой бесспорный талант театрального режиссера для организации «национальной» венизелистской демонстрации в Афинах. 27 августа процессия его сотрудников промаршировала перед домом Венизелоса, который обратился к ним с зажигательной речью, обвинявшей короля в том, что он желает победы Германии, и при том настроении, которое господствовало в Афинах, он сознавал свое бессилие, но подготовлял путь для переворота в Салониках под защитой генерала Саррайля.

30 августа по приказу генерала Саррайля на французских автомобилях развозили по городу листовки, извещавшие греческое население в Салониках о том, что оно восстало против своего правительства. Прокламация была подписана группой венизелистов, назвавших себя «Комитетом общественной безопасности». Они заявили, что им принадлежит гражданская и военная власть, провозгласили войну Центральным державам, объявили мобилизацию в Македонии и грозили «беспощадным преследованием всех предателей родины». В тот же день повстанцы продефилировали перед штабом Саррайля и объявили, что отныне подчиняются его приказам.

1 сентября объединенный французский и английский флот стал на якорь в порту Саламис, имея инструкцию установить контроль над греческой почтой и телеграфом, потребовать высылки барона фон Шенка и его сотрудников и выдачи интернированного неприятельского флота.

Как только флот стал на якорь, де Рокфей потребовал, чтобы командующему флотом был дан приказ высадить десант и занять Афины и Пирей.

В течение сентября 1916 г. вблизи Пирея были взорваны три греческих судна. Обследование затопленных судов установило, что взрывы произошли изнутри судна, а не в результате торпедной или минной атаки. Во флоте не сомневались, что эти взрывы были «трюками» разведки, которая мучительно переживала скептическое отношение офицеров флота к сообщениям де Рокфея о деятельности подводных лодок. В случае со взрывом «Ангелики» де Рокфей зашел слишком далеко. Судно своим ходом вернулось в порт Пирей и сообщило, что оно подвергалось торпедной атаке у входа в гавань. Французская пресса передавала, что количество жертв было «значительным», что не могло показаться странным, после того как судно пришло в порт явно невредимым. Де Рокфей организовал внушительную похоронную процессию. Гробы предполагаемых жертв утопали в венках и сочувственных надписях. Только впоследствии стало известно, что часть трупов, лежавших в гробах, была закуплена в одной греческой больнице, а часть гробов была наполнена землей и что вся история с торпедной атакой была выдумана французскими агентами с целью выбить Грецию из ее позиции нейтралитета.

Шутка была слишком острой, чтобы оставаться в секрете. Один за другим агенты, участвовавшие в провокации, сообщали об этом своим друзьям под строжайшим секретом, а это обещание, как известно, лучшая порука тому, что тайна не будет сохранена.

Союзный флот стоял в Афинах, но для дальнейшего его пребывания там не было оснований, разве лишь на случай, если произойдет нечто такое, что подействует на воображение и свяжет руки упорствующих правительств. С точки зрения де Рокфея, необходима была «разведывательная операция». Вновь созданный союз резервистов был антивенизелистским и выступал против вступления в войну. В свою очередь венизелисты приступили к созданию конкурентной организации центрального союза греческих резервистов под руководством венизелиста – депутата Мильтиада Негрепонте. Видное положение в этом союзе занимал 3. Франгиас, грек, участник де-рокфеевской организации, и его доверенное лицо, полностью осведомленное об интригах де Рокфея и его британского партнера – Канстона Макензи. Нижеследующий отчет о нападении на французскую дипломатическую миссию заимствован из «Покаянного письма» Франгиаса, напечатанного 23 июня 1930 г. в афинской газете «Кафимерини».

7 сентября 1916 г. он был приглашен к Негрепонте, который очень сухо заявил ему следующее:

– Г-н Франгиас, вас посетит г-н Евстрат Боланис, доверенное лицо г-на Венизелоса. Вы исполните все, что он вам скажет. Должен лишь пояснить, что ему потребуется некоторое число людей, которых вы незамедлительно представите в его распоряжение.

– Я должен знать, каковы намерения г-на Боланиса, – ответил Франгиас, – чтобы подобрать соответствующих людей. Я хотел бы также знать, одобряет ли это мероприятие г-н Венизелос.

– Мы совершим нападение на французское посольство, – строго ответил Негрепонте. – Обо всем этом осведомлен Софокл, сын г-на Венизелоса.

Франгиас вернулся в свою контору, в д. № 8 на Лисабетской улице, где в полдень в первый раз встретился с Боланисом. Тот потребовал восемьдесят человек из новообразованного венизелистского союза, сказав, что они должны быть присланы не позднее двух часов дня за оружием. Франгиас спросил, где они намереваются достать такое большое количество оружия, на что Боланис ответил:

– Во французской школе, примыкающей к французской миссии.

– Хорошо, в таком случае, – сказал Франгиас, – лучше будет направить людей в контору командора де Рокфея небольшими группами, чтобы сбить со следа полицию, которая непрерывно за нами следит.

В течение дня люди собрались во французской школе, где их принимал Боланис. Через несколько минут парижский журналист, капитан Шансор, в сопровождении Венана, Лафона и Роллана, офицеров де-рокфеевской организации и Боланиса, разделил людей на десятки, роздал им оружие и дал следующий приказ:

– Завтра, 8 сентября, в 7 ч. 05 мин. вечера, когда союзные послы соберутся на совещание во французской миссии, вы ворветесь в сад, будете стрелять в воздух и кричать: «Долой Францию!», «Долой Англию!», «Да здравствует Константин!».

Однако на следующее утро газета «Эсперини» сообщила кое-что об этом плане и о том, что отряд греческой пехоты посылается для охраны французской миссии. Поэтому операция была отложена на вечер следующего дня.

9 сентября, в назначенное время, группа людей ворвалась в сад французского посольства, издавая враждебные возгласы и стреляя в воздух. Некоторые из этих демонстрантов были арестованы греческими полицейскими, но были оттеснены людьми в форме французской армии и исчезли во мраке. Это оскорбление вызвало необычайное возбуждение во Франции и встревожило умеренно настроенное общественное мнение Англии. Де Рокфей составил в мрачных тонах отчет о происшествии для адмирала Лаказа и настаивал перед Гийеменом на необходимости репрессий. Союзные послы делегировали своего старшину сэра Фрэнсиса Эллиота к премьеру Займису с требованием примерного наказания участников демонстрации, а также солдат и полицейских, которые не сумели предотвратить это выступление; кроме того, Греция должна была принести письменное извинение французскому правительству. Когда послы собрались, чтобы принять это решение, Эллиот попросил своего французского коллегу послать за де Рокфеем, и когда тот прибыл, сэр Фрэнсис сказал ему напрямик, что его шофер узнал среди участников демонстрации одного, который был ему известен как агент французской разведки.