Текст книги "Другие миры (сборник)"

Автор книги: Рик Риордан

Соавторы: Рэй Дуглас Брэдбери,Нил Шустерман,Шеннон Хейл,Джон Шеска,Том Энглбергер,Шон Тан,Ребекка Стид,Кеннет Опель,Эрик Найланд,Д. Макхейл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

II

Утро расслабило могучие гранитные мышцы утеса. Настало время лавин.

Туннели наполнились шлепаньем босых ног. Взрослые и дети с голодными глазами мчались навстречу заре. Откуда-то издалека Сим услыхал рев горы, вопль, затем тишину. Обвалы сходили в долину. Дождавшиеся своего часа камни неохотно снимались с насиженных мест, начинали свой путь в одиночку, а заканчивали на дне долины тучей шрапнели и раскаленных трением, запыхавшихся от долгого бега обломков.

Каждое утро хотя бы одного из племени накрывало лавиной.

Жители пещер бросали вызов обвалам – они добавляли еще одну пряность в их жизнь, и без того слишком короткую, слишком прямолинейную, слишком опасную.

Сим почувствовал, как отец схватил его и бесцеремонно потащил вперед – тысячу ярдов по коридору навстречу свету юного дня. В отцовых глазах полыхало безумие. Сим не мог шевельнуться, всем собой ощущая, что должно произойти. За отцом поспешала мать, неся маленькую сестричку, Ночь.

– Погоди! Осторожней! – кричала она в спину мужу.

Тот припал к земле, вслушиваясь.

Высоко вверху встрепенулась и задрожала гора.

– Вперед! – взревел отец и прыгнул.

И лавина рухнула на них!

Сим запомнил рушащиеся стены, облака пыли, смятение – все произошло слишком быстро. Где-то кричала мать. Тряска, потом рывок.

Последним отчаянным броском отец вырвался с ним на руках в занимающийся день. Позади грохотала лавина. Устье пещеры, куда отпрянули с пути обвала мать и Ночь, завалило щебнем и парой валунов фунтов по сто каждый.

Гром камней сменился шепотом песка. Симов отец расхохотался.

– Мы сделали это! Во имя богов! Мы снова живы!

Презрительным взглядом он окинул утес и сплюнул.

Мать с Ночью выкопались из щебенки.

– Глупец! – набросилась мать на отца. – Ты мог погубить Сима!

– И все еще могу! – рявкнул в ответ тот.

Сим их не слушал. Он зачарованно глядел на остатки лавины перед устьем другого тоннеля. Из-под кучи камней текла кровь, впитываясь в рыхлую землю. Больше смотреть было не на что. На этот раз кто-то проиграл.

Ночь побежала вперед на проворных, мягких ножках, голенькая и очень серьезная.

Воздух в долине был словно сладкое вино, пропущенное через сито гор. Небо – беспокойная ясная синь. Не бледная, выгоревшая дневная лазурь, не набрякший, припухлый черно-пурпурный синяк ночи, засыпанный чахлым мерцанием звезд.

Долина – приливная заводь дня и ночи. Волны яростного жара и стужи били сюда, наступая и удаляясь. Сейчас земля нежилась в покое и прохладе, и жизнь ее переливалась через край.

Смех! Да, Сим услышал его, вдалеке. Почему? Как такое возможно? Кто дерзает смеяться в этом страшном мире? Быть может, пройдет время, и Сим сумеет понять даже это.

Внезапно долина вспыхнула бешеными красками. Растения, согретые поспешной зарей, ринулись на волю из самых неожиданных мест. Цветы распускались в мгновение ока. Светло-зеленые побеги запестрели на омытых ливнями скалах. Еще секунда – и спелые шарики ягод закачались на концах травяных лезвий. Отец передал Сима матери и принялся сгребать их неверный, мимолетный урожай – алый, синий, желтый – в висевший у него на поясе мешочек из чьей-то мохнатой шкуры. Мать рвала влажную свежую траву и совала ее Симу в рот.

Чувства его обострились до крайности; он жадно запасал знания. Сим постигал, что такое любовь, брак, обычай, гнев, жалость, ярость, эгоизм – впитывал их оттенки и тонкости, их реальности и отражения. Одно вытекало из другого. Зрелище буйной зеленой жизни запустило его мысли враскачку, словно гироскоп, – да и как обрести равновесие в мире, где нет времени на объяснения, где разум вынужден искать и понимать найденное собственными силами?

Мягкое бремя пищи, наполнявшей желудок, поведало ему о том, как устроен организм, откуда берется энергия, что такое движение. Словно птица, пробивающаяся на волю сквозь скорлупу, Сим стал цельным, завершенным, всеведущим. Наследственность и телепатия, питаемые каждым сознанием и каждым ветром планеты, сделали его таким. Новые силы волновали и возбуждали его.

Они шли – отец, мать и двое детей, – вдыхая запахи, любуясь птицами, отскакивающими от стен ущелья, будто маленькие черные камушки. И вдруг отец сказал странную вещь:

– А помнишь?..

Помнишь что? Неужели так трудно вспоминать, когда живешь всего-навсего восемь дней?

Муж и жена обменялись взглядами.

– Всего три дня назад… – проговорила женщина, зашатавшись и прикрыв глаза, чтобы лучше думалось. – Поверить не могу. Это так нечестно!

Она всхлипнула, провела рукой по лицу и прикусила растрескавшиеся губы. Ветер взметнул ее белые волосы.

– Сейчас моя очередь плакать. Час назад была твоя.

– Час – это полжизни.

– Идем, – она взяла мужа за руку. – Давай еще раз посмотрим на все. Потому что этот раз будет для нас последним.

– Солнце встанет через пару минут, – возразил старик. – Надо возвращаться прямо сейчас.

– Еще секундочку! – молила женщина.

– Солнце схватит нас!

– Пусть оно схватит меня!

– Ты не понимаешь, что говоришь!

– Да ничего я не говорю! – зарыдала женщина.

Солнце мчалось к ним быстро. Зелень долины уже выгорела. Жгучий ветер ударил из-за холмов. Вдалеке стрелы солнца били в щиты гор, и каменные их лики теряли кожу. Припоздавшие лавины сходили в ущелье и сброшенными плащами ложились на дно.

– Ночь! – закричал отец.

Девочка уже скакала к ним по раскаляющемуся камню – руки полны свежих зеленых плодов. Волосы ее черным знаменем реяли за спиной.

Солнце окаймило горизонт огнем. Воздух конвульсивно сжался и застонал.

Пещерники ринулись в свои норы, вопя, хватая упавших детей, сгибаясь под охапками плодов и травы. В мгновение ока долина опустела. Остался только ребенок – один кем-то забытый маленький ребенок. Он бежал по поляне, на другом конце долины… слабенький, беззащитный… а палящий зной уже тек с утесов, одним касанием испепеляя цветы. Травы втягивались обратно в камень, словно ошпаренные змеи. Семена кружились и вспархивали на дышавшем печным жаром ветру в надежде забиться в какую-нибудь расселину, дожить до заката, распуститься, родить и умереть – снова, всегда.

Отец провожал взглядом это одинокое бегущее дитя. Они с женой, Ночь и Сим стояли, спасшиеся, в устье тоннеля.

– Не добежит, – сказал он. – Не смотри на него, женщина. Нечего на такое смотреть.

Они отвернулись. Все, кроме Сима, который снова уловил дальний блеск металла на горе. Сердце глухо стукнуло о ребра, перед глазами поплыло. На вершине невысокой горы металлическое зернышко из космоса отражало слепящую рябь солнца. Сбылся один из тех снов, что являлись ему до рождения. Стальное зерно, совершенное, нетронутое, возлежащее на каменном ложе! Вот оно, будущее! Вот она, надежда на жизнь! Вот куда он отправится всего через несколько дней, когда… – что, право, за странная мысль! – … когда вырастет.

Солнце хлынуло в долину, как жидкая лава.

Бегущее дитя закричало. Солнце обняло его, крик прекратился.

Шатаясь от боли, мать, сломленная внезапно навалившимся возрастом, заковыляла по коридору, потом остановилась и отломала две последние выросшие за ночь сосульки. Одну она подала мужу, вторую оставила себе.

– Наш последний тост, – сказала она. – За тебя, за детей.

– За тебя, – кивнул он. – За детей.

Они подняли сосульки. Расплавленный внешним теплом лед потек в их обожженные жаждой рты.

III

Весь день солнце нещадно изливалось в долину. Сим его не видел, но живых картинок в памяти родителей вполне хватало, чтобы представить себе дневное пекло. День тек, как ртуть, скворча и поджаривая скалы, заглядывая в пещеры, но не умея проникнуть достаточно глубоко внутрь. Зато в жилищах становилось светлее, а камень нагревался до приятной теплоты.

Сим изо всех сил старался продлить молодость родителей, но, несмотря на все его мысленные попытки, они неотвратимо превращались в мумии. Отец стремительно проваливался с одной ступени старости на другую. Скоро это произойдет и со мной, в ужасе думал Сим.

Тем временем он все больше радовался себе. Он с удовольствием ощущал, как переваривается пища, как организм извергает отходы. Каждое мгновение ему давали пищу, он ел, жевал, глотал. Одновременно он приклеивал понятия к образам и событиям окружающего мира. Одним из таких понятий была любовь, и она оказалась не абстракцией, а именно событием, действием, чем-то очень конкретным – шевельнувшимся от дыхания воздухом, запахом утра, трепетом сердца, изгибом держащей его руки, парящим вверху лицом матери. Сим наблюдал происходящее, затем тянулся вглубь, за лицо, в разум, и там находил готовое название. Горло уже готовилось говорить. Жизнь неуклонно толкала его, гнала вперед, к взрослости… к забвению.

Он чувствовал, как растут и расширяются лопаточки ногтей, как клетки тела подгоняются друг к другу, как протыкают кожу волосы, как удлиняются кости и жилы, как бороздится извилинами мягкий белый воск мозга. При рождении разум его был чист, как ледышка, невинен, незапятнан, но уже мгновенье спустя в него будто камень попал – он треснул и разбежался миллионами новых мыслей и внезапных открытий.

Его сестра, Ночь, постоянно вбегала и выбегала вместе со стайкой других таких же быстро растущих, постоянно что-то жующих детей. Мать дрожала над ним и ничего не ела – у нее не было аппетита. Глаза ее уже оплели морщины.

– Закат, – сказал, наконец, отец.

День подошел к концу. Свет померк, запел ветер.

Мать встала.

– Как бы я хотела увидеть внешний мир еще раз… еще один только раз…

Она слепо уставилась туда, где за стенами пещеры спускалась ночь. Спина ее мелко дрожала.

Отец лежал у стены с закрытыми глазами.

– Я не могу встать, – прошептал он. – Больше не могу…

– Ночь! – прокаркала мать, и девочка тут же вбежала в грот. – Присмотри за Симом, Ночь, корми его, береги.

И она в последний раз погладила сына.

Ночь не сказала ни слова и просто взяла Сима на руки. Ее громадные зеленые глаза влажно сияли.

– Идите, – промолвила мать. – Вынеси его на воздух, пока садится солнце. Собирайте еду, ешьте, играйте. Веселитесь.

Ночь вышла, не оглядываясь. Сим извивался у нее на руках, силясь заглянуть через плечо, глядел, не веря, трагическим взглядом. Потом он заплакал, и каким-то образом из глубин горя на губы ему прыгнуло первое в его жизни слово:

– Почему?..

Мать замерла.

– Ребенок заговорил!

– Ого! – подал голос отец. – Ты слышала, что он сказал?

– Да, – тихо ответила мать.

Последний раз, когда Сим видел своих родителей живыми, мать медленно, качаясь и едва переставляя ноги, шла в угол, чтобы лечь рядом со своим умолкнувшим мужем. Больше они не двигались.

IV

Тьма пришла и ушла, за нею снова пришел свет, и начался второй день.

Тела всех, кто умер за ночь, в траурной процессии вынесли на вершину холма. Процессия была длинна, а тела – многочисленны.

Ночь тоже шла со всеми, держа только что вставшего на ноги Сима за ручку. Ходить он научился за час до рассвета.

С холма Сим снова увидал дальний блеск металлического зерна. Никто туда не смотрел, никто не говорил о нем. Почему? Была ли какая-то причина? Может, это мираж? Почему они не бегут туда со всех ног? Почему не поклоняются ему? Не пытаются забраться в него и улететь прочь, в космос?

Тем временем произнесли погребальную речь. Тела положили на землю: через несколько минут их пожрет солнце.

Затем процессия развернулась и бегом ринулась вниз с холма, не желая упустить ни мгновения свободы и свежего воздуха для смеха и игр.

Ночь и Сим паслись среди камней, щебеча, будто птицы, болтая о том, что успели узнать. Ему шел второй день, ей – третий. Ртутная скорость жизни гнала и гнала их вперед.

И тут новая картинка из калейдоскопа бытия решила распахнуться перед ними.

С окрестных скал ссыпались полсотни молодых мужчин с заостренными камнями и кремневыми ножами в могучих руках. Истошно вопя, они кинулись к далекой гряде невысоких черных утесов.

– Война!

Слово вспыхнуло у Сима в голове. Оно ударило его, сотрясло от макушки до пят. Эти люди бежали драться и убивать – туда, где среди маленьких черных скал жили другие люди, такие же, как они.

Зачем? Неужели жизнь недостаточно коротка без войн и убийств?

Издалека донеслись звуки битвы, от которых у него похолодело в животе.

– Почему, Ночь? Почему?

Но сестра не знала. Возможно, они поймут это завтра. А сейчас у них было важное дело – съесть столько, чтобы хватило для поддержания жизни. Ночь походила на ящерку – вечно мелькающий розовый язычок, вечный голод.

Всюду сновали бледные дети. Один похожий на жука мальчуган прискакал по камням, отпихнул Сима и выхватил у него буквально изо рта особенно сочную алую ягоду, которую тот нашел под выступом скалы.

Не успел Сим подняться, а мальчишка уже сожрал добычу. Неуверенно утвердившись на ногах, Сим кинулся на обидчика, они покатились нелепой кучей и тузили друг друга, пока Ночь не растащила их, брыкающихся, в стороны.

У Сима текла кровь. Какая-то его часть восстала подобно гневному богу и грозно изрекла:

– Так нельзя! Дети так не должны! Это неправильно!

Ночь шлепком отправила агрессора восвояси.

– Пошел отсюда! – крикнула она. – Как тебя зовут, скверный мальчишка?

– Хион! – захохотал тот. – Хион, Хион, Хион!

Сим таращился на него со всей грозностью, на какую хватало его маленького, неумелого лица. Он задыхался: перед ним стоял настоящий враг. Сим словно бы ждал его прихода – человека-врага во плоти, ибо мир-враг у него уже был. Он уже узнал лавины, зной, стужу, быстротечность жизни – но все это были внешние картины, безмолвные, расточительные в своем неистовстве явления бездумной природы, у которых не было иных побуждений, кроме силы тяжести и радиации. И только теперь, в этом неуемном Хионе, Сим встретил живого мыслящего недруга!

А тот кинулся прочь и, оглянувшись, издалека прокричал:

– Завтра я уже буду достаточно большим, чтобы убить тебя! – и исчез за ближайшей скалой.

Еще несколько детей промелькнуло, хихикая, мимо Сима. Кто из них станет ему другом, а кто врагом? Откуда берутся друзья и враги в этой проклятой, скоротечной, неуловимой жизни? И откуда берется время их завести?

Ночь увидела его мысли и увела брата подальше. Они принялись искать пищу, и она зашептала ему в ухо, горячо и яростно:

– Все просто, Сим. Украдешь еду – получишь врага; подаришь пучок травы – получишь друга. Врагов делают мысли и мнения. За пять секунд ты обзавелся врагом до конца своих дней. Жизнь коротка, так что врагов нужно делать быстро.

И она рассмеялась с иронией, странной для столь юного существа, взрослеющего куда быстрее положенного.

– Чтобы защитить себя, ты должен драться. Они суеверны и попытаются тебя убить. У них есть поверье, нелепое, смешное поверье, что если один человек убивает другого, убийца забирает себе силу убитого и сможет благодаря этому прожить лишний день. Понимаешь? Пока они в это верят, ты в опасности.

Но Сим ее не слушал. Взгляд его выхватил из щебечущей стайки крошечных девочек (тех, что уже завтра станут плавнее и выше, послезавтра обретут формы, а на третий день – мужей) дитя с волосами как лилово-синее пламя.

Она бежала мимо, налетела на Сима, и тела их соприкоснулись. Глаза, светлые, как серебряные монетки, озарили его – и Сим уже знал: только что он обрел друга, любовь и жену, ту, что неделю спустя ляжет с ним рядом на погребальном костре и солнце сорвет с костей их старую плоть.

Один только взгляд – но оба замерли посреди неподвижного мира на целое долгое мгновение.

– Как тебя зовут? – крикнул он потом ей в спину.

– День! – смеясь, ответила она.

– Я – Сим! – сказал он, смятенный и растерянный.

– Сим! – повторила она, сияя. – Я запомню!

Ночь пихнула его локтем в ребра.

– Ешь давай! – проворчала она. – Ешь, а то не вырастешь большим и сильным и не сможешь ее догнать.

Откуда ни возьмись примчался Хион.

– День! – он, кривляясь, протанцевал мимо них. – День! Я ее тоже запомню!

Ночь выпрямилась, высокая и тонкая, будто тростинка. Волосы ее были как облако, как черное дерево.

– Я вижу твою жизнь, маленький Сим, – молвила она печально. – Скоро тебе понадобится оружие – сражаться за День. А теперь бежим скорее, солнце идет!

И они ринулись назад, к пещерам.

V

Одна пятая его жизни промелькнула и пропала. Младенчество кончилось. Теперь он был мальчик, отрок. Вечером обрушились дожди и исхлестали долину ледяными кнутами. Сим смотрел, как река прокладывает себе путь по ущельям, огибая подножие горы с железным зерном. Это знание он оставил про запас – пригодится позднее. Каждую ночь река была новой; каждую ночь она пролагала себе новое русло.

– А что там, за пределами долины? – спрашивал он.

– Никто никогда не бывал за пределами долины, – отвечала Ночь. – Все, кто пытался выйти на равнину, или замерзли, или сгорели. Мы знаем только те места, куда можно добежать за полчаса. Полчаса туда и столько же обратно.

– Значит, до железного зерна никто еще не доходил?

Ночь фыркнула.

– Ученые. Они все время пытаются. Глупцы. Как будто не понимают, что все это без толку. Все бесполезно – оно слишком далеко.

«Ученые». Это слово что-то в нем всколыхнуло. Сим уже почти забыл видение, явившееся ему до рождения.

– Где эти Ученые? – спросил он, и голос его был жаден.

Ночь отвела взгляд.

– Я не сказала бы тебе, даже если б знала. Они будут ставить эксперименты и убьют тебя! Я не хочу, чтобы ты стал одним из них. Живи своей жизнью, не старайся добраться до этой глупой железки на горе, не отнимай у себя время.

– Тогда я пойду к кому-нибудь еще и все равно узнаю, где они прячутся!

– Никто тебе не скажет! Ученых все ненавидят. Тебе придется искать их самому. И даже если найдешь – что потом? Ты всех нас спасешь? О, да, малыш, спаси нас – ждем не дождемся!

Лицо ее было угрюмо – шутка ли, половина жизни уже прошла.

– Но не можем же мы просто так сидеть и трепать языками, – запротестовал он. – И есть! И больше ничего!

Сим даже вскочил.

– Ну, так иди, ищи их! – ядовито обронила Ночь. – Уж они-то помогут тебе забыть.

– Да, да! – она прямо выплюнула это «да» ему в спину. – Забыть, что жизнь твоя через несколько дней будет кончена.

Сим бегом прочесывал туннели. Иногда он уже почти догадывался, где они прячутся, эти таинственные затворники, но всякий раз волна чужих мыслей, полных гнева и раздражения (а ведь он всего лишь спросил дорогу к пещере Ученых!), накрывала его с головой, оставляя по себе лишь еще большую растерянность – и закипающую злость. В конце концов, это Ученые виноваты в том, что все они торчат в этом жутком мире! Из тьмы ему вслед неслись ругательства и проклятия, и Сим передернулся под их градом.

Он устал и присел в центральной пещере вместе с другими детьми – послушать, что говорят взрослые. Это было время учения – Время Разговоров. Как бы он ни злился, что понапрасну тратит жизнь, сколь бы ни было велико его нетерпение, как бы стремительно ни утекало от него время, приближая смерть, летевшую навстречу подобно черному метеору, – разум Сима требовал знаний. Сегодняшний вечер будет отдан школе.

Но сидел он все равно как на углях. Осталось всего пять дней…

Напротив Сима, надменно скривив губы, восседал Хион.

Тут появилась День. Последние несколько часов сделали ее нежнее, выше и уверенней в поступи. Лазурные волосы ее сияли. Улыбнувшись Симу, она села рядом с ним, не глядя на Хиона. Тот застыл, как сталактит, и даже перестал жевать.

Беседа занялась, разгорелась, заполнила пещеру – стремительная, как пульс: тысячу, две тысячи ударов в минуту. Сим учился, и в голове его постепенно не оставалось пустого места. Глаз он не закрыл, но соскользнул в грезу, по вялой истоме и сонной яркости образов подобную той, в которой покоился до рождения. На фоне картинок таяли слова, сплетая узоры знаний.

Ему виделись зеленые луга, где не было камней – только трава, трава, сплошь трава, волны лениво катятся к восходящему солнцу. Ни тебе безжалостного мороза, ни запаха кипящего камня. Он шел по шелковистой траве, а над головой, в воздухе с небывалой, постоянной, мягкой температурой чертили небо металлические зерна. И кругом все было такое медленное…

Птицы порхали по гигантским деревьям… чтобы вырасти так высоко, нужна сотня – нет, две! нет, пять тысяч дней! Все спокойно стояло на месте, птицы не метались заполошно, едва завидев солнечный луч, деревья не пытались втянуться в скалы при малейшем дуновении теплого ветра.

Люди в этом сне бродили по лугам – тихо гуляли, а не носились, сломя голову; их сердечный ритм был непривычно томным, а не дерганым и безумным. Трава росла себе спокойно и не собиралась сохнуть и рассыпаться пеплом. Кругом говорили о завтрашнем дне и о жизни… а не о завтрашнем дне и о смерти. Все это казалось таким знакомым и нормальным, что когда Сима взяли за руку, он решил, что и это ему тоже снится.

День держала его за руку.

– Сны? – спросила она.

– Да.

– Все пребывает в равновесии. Чтобы сгладить жестокость жизни, уравновесить ее бесчеловечность, разум погружается в себя и ищет то, что ему приятно созерцать, на чем можно отдохнуть.

– Но от этого жизнь не становится человечнее! – Сим ударил рукой по каменному полу, потом еще раз и еще. – Ненавижу! Сны говорят, что на свете есть что-то лучшее, но у нас это отняли! Почему нельзя, чтоб мы жили бездумно, почему нельзя не знать? Почему мы не можем жить и умирать, не ведая, что все это ненормально, – и не страдая?

Воздух с хрипом прокладывал себе путь наружу, сквозь сведенные, сухие губы.

– Во всем есть свой смысл, – отвечала ему День. – Такое положение дел дает нам цель, заставляет работать, думать, искать выход.

Глаза его полыхали жаркими изумрудами на белом лице.

– Я шел по зеленому холму, – сказал он, – и мир был такой медленный…

– По тому же холму, где шла я час назад?

– Откуда мне знать? Возможно. Сон был лучше реальности, – Сим снова посмотрел внутрь. – Я видел людей, и, представь, они не ели.

– И не разговаривали?

– И не разговаривали. А мы все время жрем, все время болтаем. А иногда, представляешь, люди из сна просто сидели, развалившись, или даже лежали – с закрытыми глазами и совершенно неподвижно.

День смотрела на него, и тут случилось ужасное. Он ясно увидел, как ее лицо темнеет, бежит морщинами, как старость мнет его в кулаке. Волосы на висках побелели, глаза превратились в изглаженные временем монетки, запутавшиеся в паутине ресниц. Зубы утонули во рту, пальцы заскорузлыми веточками повисли на иссохших запястьях. Время пожрало ее красоту и развеяло по ветру. И тогда он схватил День и закричал, увидав, как его собственные руки разъедает старость, – и захлебнулся рыданием.

– Сим, что случилось?!

Слюна у него во рту высохла от вкуса этих слов:

– Еще только пять дней…

– Ученые…

Сим замер. Кто это сказал?

А высокий мужчина в полумраке продолжал:

– Ученые, ввергнувшие нас в этот мир, уже потратили зря тысячи жизней и дней. Все бесполезно. Терпите Ученых, но не тратьте на них ни секунды вашего времени. Мы живем только раз, запомните это.

Но где же искать этих ненавистных Ученых? Учеба и Время Разговоров сделали свое дело – теперь Сим был, наконец, готов отправиться к ним. Теперь он знал достаточно, чтобы вступить в битву – за свободу, за далекий корабль!

– Сим, ты куда?

Но Сима рядом уже не было, и эхо его шагов замерло где-то в лабиринте каменных коридоров.

* * *

Полночи прошло впустую. Дюжина тупиков – и ничего. Много раз на Сима нападали обезумевшие молодые мужчины, жаждавшие заполучить его жизненную силу. Их безумные речи еще долго разносились эхом по коридорам. Царапины от их голодных когтей покрывали все тело Сима.

Но все-таки он нашел то, что искал.

В небольшом базальтовом гроте глубоко в теле горы ютилось с полдюжины человек. На столе перед ними лежали разные предметы – совсем незнакомые, но от одного их вида струны Симовой души так и запели.

Ученые работали в группах: старики занимались каким-то важным делом, молодые учились и задавали вопросы. На полу сидело трое детей. Так выглядела наука: каждые восемь дней над любой исследовательской задачей работала уже совершенно новая группа людей. Но, увы, объем проделанной работы никуда не годился. Ученые старели и падали замертво, едва вступив в самый творческий период жизни – и составлял он от силы часов двенадцать от общей ее продолжительности. Три четверти своего срока они овладевали премудростью, затем приступали к работе, и вот, не успел оглянуться – уже дряхлость, безумие, смерть!

Сим вошел; Ученые повернулись к нему.

– Только не говорите мне, что у нас доброволец! – воскликнул самый старый из них.

– Не верю, – проворчал другой, помоложе. – Гоните его прочь. Это наверняка один из тех, драчунов.

– Нет-нет, – возразил старый и двинулся, шаркая босыми ногами, навстречу Симу. – Входи, мальчик, входи.

У него были добрые глаза – медленные глаза, совсем не такие, как у торопливых обитателей верхних пещер. Серые и очень спокойные.

– Чего тебе надобно, малыш?

Сим помолчал, понурив голову, не умея встретить этот мирный, ласковый взгляд.

– Я хочу жить, – прошептал он.

Старик тихонько рассмеялся и положил руку ему на плечо.

– Ты что, представитель какого-нибудь нового вида? Или ты заболел? – вопросил он Сима лишь наполовину серьезно. – Почему не бежишь играть? Почему не готовишься к поре любви, брака и детей? Ты разве не знаешь, что завтра к вечеру будешь уже почти зрелым мужчиной? Разве не понимаешь, что жизнь слишком коротка и негоже тратить ее на глупости?

Он умолк.

Пока он говорил, Сим жадно оглядывал пещеру.

– Разве не здесь мне место? – сказал он, уставившись на поблескивавшие на столе инструменты.

– Конечно, нет! Никому здесь не место! – сурово молвил старик. – Но это просто чудо, что ты пришел. У нас не было добровольцев из простых людей уже тысячу дней! Нам пришлось выводить своих собственных ученых, микроскопическую популяцию. Ты только пересчитай нас – шестеро! Шесть человек и трое детей. Разве не легион имя нам?

Старик сплюнул на каменный пол.

– Мы просим себе добровольцев, а люди орут: «Другого себе поищите!» и «Нам недосуг!». Знаешь, почему они так отвечают?

– Нет, – Сим даже вздрогнул.

– Потому что они заняты только собой. Да, они хотели бы жить подольше, но прекрасно понимают одну простую вещь: что бы они ни делали, их собственную жизнь это не продлит ни на мгновенье. Возможно, какие-то их будущие потомки проживут дольше – но они не готовы пожертвовать ради этого своей любовью и скоротечной юностью, ни единым восходом или закатом!

– Я это понимаю. – Сим оперся о стол; рвения в нем не убавилось.

– Да неужели? – старик вперил в него невидящий взор, потом вздохнул и ласково похлопал по руке. – Ну, конечно, ты понимаешь. Но ты – редкость. В наше время это слишком самонадеянно – ждать от людей понимания.

Остальные сгрудились вокруг Сима и старика.

– Я – Динк. Завтра на моем месте будет Корт, а я уже умру. Еще через ночь кто-то заменит Корта, а потом, наверное, наступит твой черед – если будешь работать и верить. Но сначала я должен дать тебе шанс. Если хочешь, малыш, возвращайся к своим и играй. Ты ведь кого-то любишь, правда? Возвращайся к ней. Жизнь коротка. К чему думать о тех, кто еще не родился? У тебя есть право на молодость. Если хочешь – уходи. Потому что если останешься, у тебя не будет времени ни на что, кроме работы, и старости, и смерти на все той же работе. Но это хорошая работа. Итак?

Сим поглядел в тоннель. Где-то вдалеке, во тьме, пел и ревел ветер. Оттуда неслись запахи еды, и звук шагов, и смех молодых голосов – и все это было хорошо. Он нетерпеливо тряхнул головой. Глаза его увлажнились.

– Я останусь, – твердо сказал он.