Текст книги "Полет бабочек"

Автор книги: Рейчел Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Что-то стало проясняться. Он толкался все сильнее, но никак не мог достигнуть пика наслаждения. Постепенно ее лицо обрело четкие черты. Женщина, теперь он увидел, что это женщина. Она обнимала его за шею, черная краска сошла с ее лица – под ней оказалась золотистая кожа. Темные глаза смотрели прямо на него; она вскрикнула. Этот звук все испортил; он попытался отпрянуть от нее, но она прилипла, как банный лист.

Любопытно, но лицо у нее было в форме треугольника, балансирующего на одном из углов, – в точности голова бабочки над грудной клеткой. Томас оттолкнул ее, и она приземлилась на ноги. Он нащупал свои брюки, нелепо собравшиеся складками вокруг лодыжек, и натянул их на себя.

– Сеньор, – шепнула она и коснулась его лица.

Она не была бабочкой. Ее широко посаженные глаза умоляюще смотрели на него. Она потянулась к нему, и он позволил ей последний поцелуй. Затем она опустила глаза и, увидев, что вся краска сошла с ее теперь уже обнаженного тела, сложила перед собой крылья. Как он мог принять этот маскарадный костюм за крылья своей драгоценной бабочки?

Женщина не двигалась, а Томасу страстно хотелось, чтобы она ушла и оставила его наедине с позором. Он решил, что она чего-то ждет. Утер лоб испачканной рукой и полез в карман брюк. Он достал деньги, которые ему дал Сантос, и протянул ей – оплатить услуги. Ему подумалось, что неплохо было бы заплатить ей.

Она потянулась к деньгам, но, увидев, сколько их, замерла. Печально покачала головой и забрала пачку банкнот из его рук. Затем повернулась и побежала – крылья заструились за ее спиной.

Томас, спотыкаясь, вернулся на центральную улицу. Карнавал уже куда-то исчез – или его никогда и не было? Трудно сказать. Теперь улица выглядела пугающе настоящей, и каждый шаг отдавался звонкой мелодией по каменной мостовой. Он узнал карету, стоявшую на улице, и приблизился к ней.

– Сеньор Эдгар, – произнес кучер.

Томас разглядел лишь неясный силуэт в шляпе-котелке, лица не было видно.

– Tudo bem com vocé?

Томас посмотрел вниз и увидел, что руки у него измазаны черной краской. Он потерял свой пиджак, а элегантный жилет и белая рубашка помялись и испачкались. В окне кареты он заметил свое отражение – это было лицо трубочиста. Внезапно он согнулся в приступе тошноты – его вырвало прямо в канаву.

– Пожалуйста, – обратился он к кучеру, – отвезите меня домой. Para casa.

Комната постепенно наполнялась светом; голова у Томаса раскалывалась от боли. Он лежал, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в спину Софи, ее ночная рубашка из грубого хлопка согрелась под его щекой. Как хорошо вернуться домой, снова оказаться в своей постели. Веки его разлепились, и он ожидал увидеть перед собой комод с зеркалом и розовые обои в спальне Софи – в их спальне. Но что-то было не так. Темные стены изобиловали узорами. Вместо комода нахально торчал какой-то стул, заваленный вещами, на спинку были сброшены грязные рубашка и брюки. Сжимая талию Софи, он обнаружил, что тело ее стало мягким, как пудинг. Он поднял голову и окинул взглядом комнату.

Он находился вовсе не дома. Предмет в его руках был не чем иным, как обычной подушкой в хлопчатобумажной наволочке. От разочарования он снова зажмурил глаза.

Роскошная постель, такая мягкая, радовала его измученные конечности, но недолго. События прошлой ночи вновь пришли на память, и он со стоном закрыл лицо руками. Что на него нашло? Ведь он: пил не слишком много, и к тому времени, когда он оставил клуб, обильная еда должна была уже перевариться. Должно быть, это все из-за той сигареты, которую ему всучил Сантос. Какой-нибудь ядовитый корень. Он старательно отгонял от себя мысль о том, что вначале испытал несколько приятных минут от новых необычных ощущений, – нет, надо помнить о том, что из-за этой сигареты он влип в ужасную историю.

Софи. Бедняжка Софи. Он нарушил супружескую клятву и, несомненно, достоин наказания.

Кто-то настойчиво постучался в комнату. Не этот ли звук его разбудил? Кто бы ни был по ту сторону двери, ему пришлось долго ждать.

– Войдите, – прохрипел Томас.

Дворецкий Сантоса спиной вошел в комнату, держа поднос с чаем и горячими булочками. На нем по-прежнему был смокинг, такой нелепый в эту жару.

– Доброе утро, сэр. Вы хорошо спали?

– Спасибо, – сказал Томас неопределенно, – Который час?

– Почти полдень, сэр. Двое ваших друзей уже давно на ногах. Они читают на балконе. У сеньора Сантоса дела в городе.

Томас мог не спрашивать, кто эти двое. Если Эрни докурил его сигарету прошлой ночью, он должен чувствовать себя не лучше.

Дворецкий начал собирать вещи, разбросанные повсюду, – нижнее белье, гетры, туфли. Когда он дошел до стула, то сначала помедлил, а потом осторожно протянул руку, как будто рубашка Томаса была в дерьме, а не в краске. Он поднял ее двумя пальцами.

– Я распоряжусь, чтобы ее постирали, сэр, – сказал он.

Томас махнул рукой и отпустил его.

Спустившись вниз, он обнаружил, что Эрни уже присоединился к Джону и Джорджу и они все вместе сидят в тени и пьют кофе. Томас направился прямиком к кофейнику и налил себе чашку.

– Томас, дружище, ты выглядишь ужасно, – сказал Джордж. – Какой-то ты стал… желтый. Посмотри на него, Эрни!

– Как моча, – откликнулся Эрни, явно довольный сравнением.

Томас отхлебнул кофе, который остыл еще в кофейнике.

– А ты, Эрни? Как себя чувствуешь?

– Совершенно замечательно. Ничто не исцеляет лучше хорошего сна. И чуточки кофеина.

– А ничего не произошло… необычного? То есть после того, как я ушел.

– Ничего, насколько я помню. Мистер Сантос весьма полюбил нашу Лили, вот и все, пожалуй.

– Кто это «наша Лили»? – спросил Джордж.

– Всего лишь одна из самых красивых леди этого вечера в Манаусе, Джордж. Согласись.

Джордж хмыкнул.

– Может, она и твоя Лили, – возразил Томас, – но не моя.

– Ладно, ладно, не кипятись, – ухмыльнулся Эрни. – Просто так говорят. Верно, Джон?

Джон поднял голову от книги.

– Наверное, раз ты так говоришь, Эрни.

– Черт, да что это со всеми сегодня? Хватит брюзжать, – недовольно воскликнул Эрни и взялся за газету.

Томас откинулся на спинку стула и отмахнулся от мух, которые уселись на его руках и лице. Лес располагался по ту сторону высокой стены, и в некоторых местах он пробивался сквозь кирпичную кладку, устремляясь внутрь двора. Наверное, нужно все время следить за тем, чтобы лес окончательно не перешел в наступление. Ему страстно захотелось исследовать эту новую местность, где изменения в составе почвы делают воду в реке настолько черной, что она даже получила свое название из-за этого необычного цвета. Несомненно, это также означало, что здесь присутствует целая масса новых видов насекомых.

Где-то там его ждала бабочка. Несмотря на весь ужас прошлой ночи, возможно, это был знак. Он пойдет на все, лишь бы найти ее.

Когда Сантос вернулся, покончив с делами, он помог им скоротать остаток дня, проведя экскурсию по Манаусу. Первое здание, возле которого они остановились, оказалось оперным театром – гордостью и радостью Сантоса, однако вследствие уныния, овладевшего Томасом, декадентское сияние его казалось тусклым. На самом деле при сооружении этого здания не жалели никаких средств. Сантос хвастал, что завез из Эльзаса шестьдесят шесть тысяч голубых и золотых плиток, чтобы украсить купол; Томасу мерещилось, что это тысячи морф блестят в лучах полуденного солнца, и он все ждал, когда они взлетят и под ними взорам откроется что-то более мрачное. Здание строили по флорентийскому проекту, и камни везли из Италии. Тяжеленный груз для любого океанского лайнера. Внутри здания Сантос показывал им роскошные люстры из Венеции, колонны из каррарского мрамора и высокие вазы из севрского фарфора, с удовольствием произнося все эти названия. Софи была бы покорена этой красотой – как бы ему хотелось, чтобы она увидела все это. Действительно, будь она здесь, ничего бы столь глупого прошлой ночью не произошло.

– Вы должны увидеть его во время представления, – сказал Сантос. – Вот когда он поистине сверкает. Во всей Европе не найти такого великолепия! Имея такой оперный театр, мы доказали, что наш город по-настоящему превосходен. Вы согласны, джентльмены?

Все молча закивали, но было ясно, что думают они то же, что и Томас: присутствие этого здания в джунглях по меньшей мере странно – так же нелепо, как если бы африканский слон сидел за чашкой чая в отеле «Риц». Томасу было неуютно рядом с этим сооружением – пусть и таким великолепным – после всего увиденного в джунглях, особенно тех условий, в которых там живут люди.

Вечером того же дня, когда Томас спустился к ужину и вошел в гостиную, все уже сидели там и пили бренди.

– Я приготовил для вас кое-что приятное на сегодняшний вечер, – объявил Сантос. – Немного музыки. Вы любите музыку?

– Конечно, – сказал Джордж. – Мы почти не слышали музыки с тех пор, как приехали сюда.

– Что ж, – произнес Сантос. – Уверяю вас, мистер Сибел, подобной музыки вы никогда раньше не слышали.

Он позвонил в колокольчик, стоя у каминной полки.

«Как забавно, – подумал Томас, – иметь камин, живя в таком климате».

В комнату вошла невысокая пышнотелая женщина, за ней – двое мужчин. В одном из них Томас узнал Мануэля, безъязыкого слугу Сантоса. Эти двое мужчин внесли гитары и сели на жесткие стулья, тогда как женщина заняла место между ними. Она натянула на плечи черную шаль и закрыла глаза. Гитаристы заиграли, искусные пальцы извлекали из струн проникновенные звуки. Двое музыкантов дополняли друг друга, звуки их инструментов плели замысловатую ткань мелодии.

Не открывая глаз, женщина начала петь низким голосом, печально и хрипло. Когда голос ее окреп, она открыла глаза. Женщина пела на португальском языке – Томас тоже закрыл глаза и попытался разобрать слова. Это была скорбная песня, наполненная страстью. Он понял, что певица тоскует по оставленной родине, Опорто, где протекает большая река.

В песне говорилось о том, как люди пьют там вино и медленно танцуют. Томас снова открыл глаза и оглянулся на своих товарищей – все были зачарованы. На лице Сантоса застыла грустная улыбка, едва заметная под усами. Глаза певицы блестели от слез. Она ни на кого не смотрела, но устремила взор в дальний угол комнаты, словно желая разглядеть – сквозь стены дома и даже через океан – родную землю. При виде этого лица – с золотистой кожей и маленьким подбородком, с огромными карими глазами – в душе Томаса что-то дрогнуло. Когда песня подошла к завершению и певица взяла последнюю, невероятно долгую ноту, она остановила на нем свой взгляд и вздернула брови в удивлении. Кровь у него застыла в жилах, и он задохнулся, как будто от порыва ветра.

Песня закончилась, и мужчины захлопали от души. Томас двигал руками механически, одновременно со всеми. Женщина низко поклонилась, но жест ее, когда она взмахнула платьем, показался вызывающем и дерзким. Она раскрыла веер, висевший у нее на запястье, и спрятала за ним лицо, обмахиваясь. Двое музыкантов взяли свои гитары и покинули комнату.

– Прекрасно, моя дорогая, – сказал Сантос.

Он повернулся ко всем.

– Эта музыка называется фаду, джентльмены. Музыка португальцев, скучающих по своему дому. Эта леди – лучшая исполнительница фаду в Манаусе.

Она опустила глаза в пол, ресницы подрагивали над веером. Сантос протянул ей руку, и она прошла вперед и подала ему свою.

– Разрешите представить мою жену Клару.

Все встали, и Томасу показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Чтобы не упасть, он ухватился за спинку стула рядом с Джорджем. Пока Сантос обходил всех гостей, представляя их по очереди жене, Клара на Томаса не смотрела.

– А это мистер Эдгар.

Сантос на мгновение отвернулся, чтобы сказать что-то Эрни, который направлялся к камину. Клара отвела в сторону веер от лица и в упор посмотрела на Томаса. Затем поднесла палец в черной перчатке к своим губам.

Томас кивнул, молча соглашаясь, готовый провалиться сквозь землю.

Манаус, 7 января 1904 года

«Я всего лишь мужчина. А мужчина всегда, во все времена, был рабом своего тела – с чего я вдруг поверил, что могу быть другим?

Теперь я предал двух людей – свою жену и своего благодетеля. Какая-то часть меня говорит, что я ошибаюсь, но я знаю – это не так. Какими делами занимается эта женщина, жена одного из богатейших людей в Манаусе, наряжаясь в карнавальный костюм для участия в уличном празднике? Знает ли Сантос о ее ночных похождениях? Он и сам ведет себя не совсем подобающе, но мужчинам это присуще гораздо в большей степени, разве нет? Может быть, я просто наивен. Мне ничего не известно об этом городе и его обычаях. Может, его жители – такие же дикие, как и все остальные. Своим безмолвным жестом она умоляла меня сохранить все в тайне, и у нее нет причин бояться, что я выдам ее, – иначе это бы означало, что я также выдам и себя. Конечно, я буду держать язык за зубами и молюсь, чтобы она тоже. Отныне надо хранить этот журнал подальше от посторонних глаз.

Софи, простишь ли ты меня когда-нибудь?»

Глава 7

Ричмонд, май 1904 года

Софи морщится, прочитав обращенные лично к ней слова, – будто Томас находится в комнате и умоляет ее. Так вот оно что. Эта запись – последняя в журнале, и она чувствует в словах мужа ноту отчаяния, но это ее не трогает. На другой странице, последней странице журнала, цветной рисунок желто-черной бабочки. Она нарисована с такими замысловатыми подробностями, что на мгновение Софи забывает обо всем и восхищается способностями мужа. Интересно, как он рисовал – с натуры или по памяти? Как эта бабочка прекрасна! Неужели она все же простит его после всего только что прочитанного?

В комнате почти темно – удивительно, что она вообще еще может читать. Софи снова внимательно изучает запись в журнале, изо всех сил пытаясь выудить из всего этого как можно больше смысла. Но в данный момент лишь одно приходит в голову. Она же не дура – ей хорошо известно, что мужчины ведут себя подобным образом, но раньше она могла поклясться, что Томас не такой, как все мужчины.

Она встает с места и швыряет журнал в противоположную стену, где он с грохотом врезается в тумбочку, сбивая незажженную свечу, и падает на пол. Схватившись за живот, она ходит по комнате взад-вперед, потом снова подбирает журнал и разглядывает его. Корешок отделился от остальной части и болтается, как ленточка. Она смотрит на этот журнал во все глаза, как будто в нем заключены ответы на вопросы, которые ей хочется выкрикнуть в лицо мужу. С омерзением она кидает его обратно в сумку и открывает окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Небо на западе озаряется лучами заходящего солнца, на горизонте лежат разбухшие тучи, обещая дождь. Все окрашивается лавандовым светом – ей даже мерещится, что в воздухе пахнет лавандой. Много раз она видела эту картину, но теперь мир изменился. В его закоулках стало еще темнее.

Что ей делать? Ее пальцы тянутся к волосам и скребут кожу головы. Лоб распирает изнутри от пульсирующей боли. Назад пути нет. Она хотела знать, и теперь она знает.

Софи нагибается и собирает все тетради, лежащие на полу, как листья на земле, засовывает их в саквояж и с шумом захлопывает его. Затем незаметно открывает дверь в комнату мужа и ставит сумку на место, стараясь не шуметь.

Внизу, в буфетной, последние лучи солнца падают через окно, освещая рабочий стол. Она орудует быстро, нарезая хлеб, и ветчину, и сыр. Слишком быстро: нож соскальзывает и режет кончик пальца – она чувствует сопротивление плоти прежде, чем саму боль. Ее безмолвный крик оглушителен. Кровь капаете пальца, попадая на ужин Томаса. Прижимая тряпку к ранке, она собирается оставить все как есть, но потом бросает испачканный хлеб в раковину и отрезает другой кусок.

Томас сидит в постели, когда она входит в его комнату, держа поднос с едой. Он потягивается. Муж напоминает ей маленького мальчика, которого разбудила мама, но затем она вспоминает, на что способен этот мальчик, и выбрасывает эту мысль подальше из головы.

Не говоря ни слова, она ставит поднос перед ним. Он подхватывает поднос, когда тот опасно качается, а она разворачивается и решительно идет прочь из комнаты, чувствуя, как он сверлит взглядом ей спину.

Спустившись вниз, она останавливается перед зеркалом в передней, чтобы поправить волосы. Аккуратно скручивает их и закалывает шпилькой, стараясь не задумываться о том, что ее ждет. Оставшись довольна собой, она берет в руки свою лучшую шляпку и водружает ее сверху на прическу так, чтобы подчеркнуть собственные достоинства, – слегка сдвинутая вперед, шляпка прикрывает лоб, и глаза из-под нее загадочно сверкают. Софи глубоко вздыхает. На платье кое-где чернеют пятна сажи, но у нее не хватает терпения пойти и переодеться, вместо этого она набрасывает сверху легкое пальто, чтобы не было видно пятен, – и никто не заставит ее снять пальто в этот теплый вечер. Она выходит наружу, на тихую улицу, где фонарщики уже приступили к своей вечерней работе.

Капитан Фейл не ждет посетителей, а потому при звуке дверного колокольчика он слегка подпрыгивает в своем кресле. Должно быть, он уснул – вокруг совсем темно. Он нащупывает трость и рывком встает. Наверное, это записка от Сида Уортинга о том, что он не может встретиться завтра. Но чтобы в воскресенье? Как это ужасно утомительно – принимать посетителей в тот день, когда у миссис Браун выходной.

Дверь распахивается, и ему первым делом безумно хочется причесать волосы, но слишком поздно. На пороге его дома стоит Софи и смотрит на него из-под широких полей своей очаровательной шляпки.

– Миссис Эдгар, – произносит он. – Какой сюрприз.

Он не говорит «и какое счастье». Она сама его нашла! Неужели в глазах ее желание? Он даже не смеет надеяться, что его замысел осуществляется – раз она пришла к нему. Может, намек на то, что муж ее утратил веру, достиг цели. Ему хочется раскрыть дверь пошире, втащить ее внутрь. Руки так и чешутся обнять ее. В мозгу мелькает картина, как она падает со вздохом в его объятия и он ощущает вес ее тела. Но что-то не так. Она забыла надеть перчатки, и он видит повязку из белой ткани на ее пальце, через которую проступают капли крови, как гроздья рубинов на кольце. При виде ее обнаженных рук он краснеет – это такое интимное зрелище. Она переминается с ноги на ногу, глаза беспокойно мечутся. То и дело оглядывается на улицу через плечо.

– Сэмюэль, – говорит она. – Я могу войти?

– Я…

О чем он думает? Уже несколько человек прошли по улице и с любопытством посмотрели на них – люди, знакомые по церкви. Он даже слышит их мысли: что делает красивая молодая замужняя женщина, придя к такому высушенному, старому холостому джентльмену, как он? Так поздно вечером? Так что он не может, следуя своему порыву, втащить ее внутрь. Он переступает на месте, и внезапная острая боль в ноге заставляет его вздрогнуть.

– Миссис Эдгар… – начинает он снова.

Опять же, она назвала его Сэмюэлем. И вот теперь она стоит у порога его дома и ждет, когда он ее впустит.

– Миссис Эдгар, я не думаю…

Она потирает руки, поглаживая и встряхивая их, будто с них стекает вода. Софи подходит к порогу вплотную, и он в удивлении делает шаг назад.

– Пожалуйста, Сэмюэль.

Она стоит так близко, что он чувствует ее запах – ароматом розовой воды наполняются его ноздри и голова. Больше всего на свете ему хочется, чтобы она вошла в дом – кто знает, к чему бы это привело в ее состоянии? Но он не теряет головы и, когда она начинает теснить его, не сдает своих позиций. Совершенно ясно – она чем-то огорчена. Ее заплаканное лицо измазано, будто она только что побывала в дыму пожара. Она решительно смотрит прямо ему в глаза, и на какое-то мгновение возникшее между ними противостояние характеров снова возбуждает его. Они стоят так несколько секунд, с бесстрастными лицами – похоже, он озабочен тем, чтобы никоим образом не выдать своих чувств, а она настроена одержать над ним верх. Но тут она сдается, вздыхая, и делает шаг назад.

– Простите, – произносит она. – Вы правы. Это очень неприлично.

Голос ее звучит слабо, почти шепотом, словно она разговаривает сама с собой, в надежде, что кто-то нечаянно ее услышит.

– Я зайду к вам завтра, если хотите, – говорит он, но она машет рукой.

– Нет, капитан Фейл. В этом нет необходимости.

Не попрощавшись, она отворачивается в каком-то оцепенении – возможно, это результат пережитого гнева – и идет от него прочь, на улицу.

Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Затылком чувствует холодное дерево. Руки у него дрожат, и он хватается одной из них за горло. Он обезоружен, это точно, – ему следовало бы радоваться намерениям Софи, но после первоначального потрясения и радости увидеть ее у своей двери он остался в полном смятении. Правильно ли он поступил, не впустив ее к себе? Да, правильно, он в этом уверен. Не стоит портить ей репутацию в такой момент. Теперь, когда он так близок к цели.

Дождь идет всю ночь, стучит по крышам и шлепает по окнам, стекая по стеклам каплями, похожими на жирных головастиков. К утру у всех, кто решается выйти из дома, зонтики вывернуты наизнанку, плащи путаются в ногах, вода добирается и до теплых гетр, и до сухих нижних юбок. Агата из окна гостиной разглядывает опустевшую улицу, тем временем ее сестра Кэтрин играет на фортепиано, колотя пальцами по клавишам в такт шуму дождя, а ее брат Эдвин возится с новым котенком. Он так нежен с ним – слишком нежен для мальчика его возраста – и держит его неуклюже, будто котенок сделан из песка и может, рассыпавшись, просочиться сквозь пальцы.

Кэтрин значительно продвинулась в игре на фортепиано. Ей всего пятнадцать, но она уже превзошла Агату во владении инструментом. У Агаты не хватило терпения учить гаммы, и в детстве у нее болел распухший сустав пальца из-за учительницы по музыке, пока отец не узнал об этом и не выставил плачущую миссис Роджерс за дверь. Он не позволит, чтобы его дочь хлестали, как обычную скотину, сказал он тогда и взял Агату на руки, а она обняла его за необъятную шею, глупо улыбаясь ему в жилетку. Но Кэтрин может сидеть за инструментом часами, гоняя туда-сюда свои гаммы, пока кто-нибудь не подойдет к ней и не попросит перестать играть. Она словно впадает в транс и уносится куда-то далеко, а гаммы ее – это звуки волн, бьющихся о берег, которые то накатывают, то отступают, в бесконечном чередовании. Она унаследовала дар от своей бабки, умевшей играть на любых музыкальных инструментах, которые только попадали ей в руки.

Агата раздражается и подходит к Эдвину, который лежит теперь на спине с котенком на животе. Не в силах удержаться, она наклоняется, чтобы его пощекотать, тычет брата в ребра, заставляя пищать, как маленькую девочку.

– Мамочка! – зовет он, и она выпрямляется, недовольная.

– Мамочка не слышит тебя, Эдвин.

Она легко пихает мальчика ступней, и котенок сваливается с его живота, мяукая. Затем она снова нагибается и быстро обнимает брата, приподнимая, пока он извивается, как зверек. Она чмокает его в макушку с темными кудрями и ленивой походкой идет из гостиной к себе наверх – ей чрезвычайно скучно.

Ее доска Уиджа [7]7
  Доска Уиджн, «говорящая доска» – планшетки для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 1 до 10 и словами «да» и «нет».


[Закрыть]спрятана под кроватью – подальше от назойливых детских глаз и рук. Бабушка передала ей эту «говорящую доску» перед самой смертью, когда Агате уже исполнилось пятнадцать. Она держалась долго, словно ждала, когда у Агаты округлятся бедра и вырастет грудь, и лишь потом отправилась на тот свет, довольная тем, что внучка стала женственной и ее способности полностью реализуются. Бабушка всегда говорила, что, когда девочки проходят через период полового созревания, они хорошо чувствуют духов, и, разумеется, Агата в свое время заинтересовалась спиритизмом, но интерес этот слабел по мере ее взросления. Она доставала старую вещицу всего несколько раз, когда гадала вместе с подругами, но убирала на место, всякий разубеждаясь, что доска оживает уже не так легко, как раньше.

Именно мысли о Томасе привели ее наверх. Ей вдруг страстно захотелось отнести доску Уиджа к Софи и снова ее испытать. А что, если он находится во власти духов? Что, если какая-то часть его души отправилась по ту сторону и не вернулась? Юная Агата поверила бы в это беспрекословно, но взрослая Агата каким-то образом мешает этому. Она садится на кровать и проводит пальцами по прохладному дереву доски. Бабушка знала бы, что делать. Она не занималась бы ерундой, а сделала бы так, чтобы Томас заговорил.

Бабушка была цыганкой – она сбежала из табора, не захотев жить кочевой жизнью, и вышла замуж за англичанина. Она не походила на цыганку в привычном понимании этого слова – не носила шалей и золотых серег, – но кожа у нее была цвета крепкого чая, и акцент такой, что хоть стекло режь. А еще у нее было много убеждений и способностей. Музыкальное дарование она передала Кэтрин – Катерине, как называла ее бабушка, – а Агате достались способности к спиритизму. Она также учила ее никогда не отрекаться от своих собственных правил, и из всех советов (а среди них было много и таких, которые казались Агате мелкими суевериями) именно этот запал Агате в душу. Он расцвечивал повседневную жизнь и придавал уверенности ее взглядам.

«Никогда не тревожься о том, что подумают о тебе другие, дитя мое. Ты отвечаешь только перед собой и Господом. Только вы двое. И Господь будет любить тебя, что бы ты ни делала».

Именно бабушка когда-то рассказала Агате о том, что духи зверей могут вселяться в людей. Когда Агата была ребенком, ее ужалила в ухо пчела, и после этого слух у нее полностью так и не восстановился. Даже сейчас время от времени в голове у нее начинает жужжать. Бабушка сказала, что та пчела оставила часть себя внутри Агаты и ее дух по-прежнему пребывает с ней, чтобы всюду сопровождать.

Наверное, надо все же предложить Софи воспользоваться доской Уиджа. Софи, конечно, откажется.

Она считает, что это не совсем по-христиански – общаться с духами.

Как-то раз Агата попробовала произвольно понажимать на буквы и наткнулась на двух духов, которые потом так и вились вокруг нее. Впрочем, ничего интересного они сказать не могли и вели себя как две сварливые тетушки. Один из этих духов обычно вмешивался, не соглашаясь с советами другого относительно способов удаления чайных пятен, и Агата, взяв ручку и излив все на бумаге, задалась вопросом, не являются ли они плодом ее воображения. А ей просто не хватает отваги связываться с душами тех, кто умер ужасной смертью и у кого есть решения для всех сложных жизненных ситуаций.

Она складывает доску Уиджа и готовится выйти в дождь.

Софи сидит в темной гостиной с мокрой фланелевой тканью на лбу. Она почти не спала ночью, и желудок у нее пуст. При мысли о том, чтобы поесть, ей становится дурно – будто любая пища, стоит ее проглотить, обязательно превратится в стекло и застрянет в стенках пищевода. Она так и не смогла увидеться с Томасом после того, как отнесла ему ужин прошлым вечером. В глубине души она сама себе не доверяет – боится, что набросится на него с бранью, будет вопить и бить его по лицу изо всех сил. Теперь голова ее раскалывается от того, что она сдерживает себя, и тело ее словно пригвождено к креслу.

Ее муж изменил ей. Ее дорогой, милый Томас, который до встречи с ней толком и не знал женщин. Во время первого поцелуя он весь дрожал, и она даже сквозь двойной слой одежды почувствовала, как неестественно быстро колотится его сердце. Прикосновение его губ, пахнувших мятой, было робким, почти незаметным – словно он целовал хрупкий цветок и потому боялся прижаться сильнее.

У нее всегда хорошо получалось отметать дурные мысли – в самом деле, это считается своего рода искусством. Она могла бы избрать этот путь – не придавать значения проступку, никогда не напоминать о нем Томасу, никогда не вспоминать об этом самой. Все пройдет, и, когда Томас поправится, все у них будет как прежде.

Софи нащупывает бокал с бренди, который она налила себе в каком-то порыве еще до того, как устроиться в кресле. Напиток обжигает ей глотку, и она кашляет. Попав внутрь, он медленным горячим потоком устремляется к желудку, в груди становится тепло.

Должна ли она уйти от него? Не так ли поступают те, кто уличает супругов в измене? Как плохо она подготовлена к подобным вещам! Ей известно, что некоторые женщины терпят любовные интриги мужей, пока те не начинают щеголять этим, но речь идет об успешных деловых людях, которые при каждой возможности отправляются в Лондон на тот или иной обед или деловую встречу; ей даже известно о случаях, когда кого-то из них приглашали на приемы у самого короля, и они не возвращались домой по нескольку дней. Но эти мужчины – не Томас.

И все же те женщины не так уж несчастливы. Во всяком случае, внешне, несмотря на возможный адюльтер. Неужели все это время она была такой наивной? Неужели измена мужа всегда стучалась к ней в дверь, и теперь она просто впустила это в свою жизнь, как скопище мотыльков? И не цепляется ли она за моральные ценности ушедшей Викторианской эпохи, хотя у них сейчас новый король и, как говорят некоторые, наступили новые времена?

Она слышит, как звенит дверной колокольчик, но ей кажется, что этот отдаленный шум не имеет к ней никакого отношения. Весь дом погрузился в густой туман, и только дождь приглушенно бормочет снаружи, а Софи, с куском фланели на лбу, совершенно в нем потерялась. Кто бы там ни был, пусть бы он ушел.

– Мисс Данне, мэм, – говорит Мэри, и в комнату входит Агата, вымокшая до нитки.

На этот раз она, для разнообразия, без шляпы, и мокрые волосы облепили ее лицо, как водоросли. Она запыхалась, словно бежала, и щеки горят здоровым румянцем. Вода стекает с юбок прямо на ковер.

Софи отнимает фланель от лица.

– Боже мой, Агги, откуда ты взялась?

Агата оглядывает себя и смеется. Невзирая на головную боль и желание тишины, Софи рада этому смеху, который звучит как музыка.

– Я чуть с ума не сошла, сидя дома, – говорит Агата. – Еле вырвалась. С Кэт и Эдвином свихнуться можно. А ты чем занимаешься?

Софи сует фланель за спину.

– Ничего. Просто думала.

– Вот и не надо, – говорит Агата, снимая перчатки. Она держит что-то у себя под мышкой. – Погода неподходящая для этого.

Она опускается на стул и, вздыхая, кладет на колени свою доску Уиджа.

– Агата!

Софи не обращает внимания на приспособление – любимую игрушку Агаты, но если не напомнить о ней, подруга может и забыть доску здесь.

– Ты же вся насквозь промокла! Давай поднимемся в мою комнату, и ты переоденешься в сухое. А потом попросим Мэри разжечь камин.

– Но для камина сейчас слишком тепло, Медведица.

– И слушать не хочу. Пойдем.

Софи рада покинуть темную комнату, которая внезапно кажется такой маленькой для них двоих, словно руки и ноги едва помещаются в ней, упираясь во все углы. Воспоминания о тех вечерах, когда они с Томасом веселились, сидя перед камином, начинают испаряться, и все, что бросается в глаза, – это продавленная мебель и шторы синюшного цвета. Даже розы на каминной полке выглядят так, будто их окунули в кровь и оставили высыхать. Она лишится рассудка, если ей придется провести остаток своих дней в этом доме. А еще она рада, что теперь у нее появилось какое-то дело: она займется Агатой, ведь нужно проследить, чтобы та не простудилась и к тому же не сломала мебель.