Текст книги "Книжная Москва первой половины XIX века"

Автор книги: Раиса Клейменова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

и журналы мод

Любовь к театру, музыке охватывала разные слои населения. Хотя цензорам «в предостережение» не разрешено было пропускать «критические статьи об игре актеров без особенного предписания начальства или без письменного дозволения г. генерал-адъюнкта Бенкендорфа»^{90}, тем не менее большинство журналов печатали статьи о театре. Появились и специальные издания: «Талия» (1810–1812), «Журнал драматический» (1811). В 1828 г. К. Ф. Калайдович начал издавать журнал «Русский зритель», который в том же году перешел к П. В. Шереметьевскому. В этих журналах печатались драмы, комедии, либретто музыкальных сочинений.

К театральным журналам были близки некоторые музыкальные журналы, которых с 1800 до 1840 г. было издано в России свыше 50. Музыкальные журналы, издававшиеся в Москве, отличались от петербургских своей демократичностью, они шире отражали русский музыкальный быт. Одним из наиболее значительных в Москве был «Журнал отечественной музыки» (1806) Д. Н. Кашина. Популярен был журнал «Эолова арфа» (1834–1835), издававшийся А. Е. Варламовым, капельмейстером московского Большого театра. В журнале помещались пьесы для фортепиано, вокальные произведения. Больше всего в нем напечатано русских песен А. Н. Верстовского, В. Волкова, А. Е. Варламова, Н. Цыганова. Одни журналы предназначались для музицирования, другие содержали только танцевальную музыку, третьи имели педагогическое назначение. Один из виднейших фортепианных педагогов Москвы – Ф. Нерлих издавал педагогический журнал «Русский песенник» (1811)^{91}.

5 мая 1835 г. в цензурный комитет поступило ходатайство от «девицы Марьи Кошелевой», в котором она просила разрешить ей издавать с 1836 г. «гравированные картины парижских мод» под названием «Вестник парижских мод». Предполагалось через каждые пять дней печатать гравированную картинку и при ней описание мод на французском и русском языках. Журнал должен был заменить дорогие французские издания^{92}. Позже она ходатайствовала о разрешении издавать (с 1846 г.) литературные прибавления к журналу, которые должны были «заключать в себе легкое, занимательное и разнообразное чтение», «по временам краткий взгляд на новые пьесы», но в них не должно было быть «ни глубоких критических взглядов, ни политических известий, ни прений литературных». Цель издательницы – «доставить читателям как можно больше удовольствия, как можно больше легкого, приятного и занимательного чтения». Приложения были еженедельными, стоили 5 руб. серебром, вместе с журналом мод – 10 руб.^{93}

Был целый ряд и других модных журналов («Модный вестник», 1816; «Курьер мод», 1818). Были и такие журналы для женщин, как «Магазин женского рукоделия» (1849), «Журнал новейшего шитья». Последний журнал издавался в Москве в 1846 г., потом был переведен издательницей Е. Ф. Сафоновой в Петербург. Он содержал «рисунки, узоры и описания всякого рода шитья и вышивания, как-то: по батисту, под блонду, под кружево, по канве…».

Журналы и цензура

Многие журналы были тем барометром, который отражал политические события, происходившие не только в стране, но и за рубежом. Правительство пыталось ограничить влияние журналов на публику. Так, в связи с событиями во Франции 12 сентября 1830 г. вышло распоряжение, разрешавшее перепечатывать политические статьи только из двух петербургских журналов, находившихся под наблюдением Министерства иностранных дел^{94}. Издатели журналов должны были ежегодно получать разрешение на продолжение своих изданий. Обычными были цензурные предупреждения, выговоры, запреты; 9 февраля 183,2 г. из Главного управления цензуры поступило предупреждение о том, что Бенкендорф «неоднократно имел случай заметить расположение издателей московских журналов к идеям самого вредного либерализма».

Как бы в подтверждение своего предупреждения, буквально через несколько дней в депеше от 13 февраля 1832 г. Главное управление цензуры с раздражением писало, что Николай I в № 1 журнала «Европеец» прочитал статью «Девятнадцатый век», в которой «…сочинитель, рассуждая будто бы о литературе, разумеет совсем иное; что под словом просвещение он понимает свободу, что деятельность разума означает у него революцию, а искусно отысканная средина не что иное, как конституция», И. В. Киреевский, издатель журнала, «обнаружил себя человеком неблагомыслящим и неблагонадежным»^{95}. О просветительской программе своего издания он писал В. А. Жуковскому: «Выписывая все лучшие неполитические журналы на трех языках, вникая в самые замечательные сочинения первых писателей теперешнего времени, и из своего кабинета сделал бы себе аудиторию европейского университета, и мой журнал, как записки прилежного студента, был бы полезен тем, кто сами не имеют времени или средств брать уроки из первых рук. Русская литература вошла бы в него только как дополнение к европейской, и с каким наслаждением мог бы я говорить о Вас, о Пушкине, о Баратынском, о Вяземском, о Крылове, о Карамзине – на страницах, не запачканных именем Булгарина…»^{96} После выхода первого номера журнал был закрыт. Издатель успел подготовить еще два номера. В них были помещены сочинения самого Киреевского, Жуковского, Баратынского, Языкова. В дальнейшем предполагалось печатать сочинения А. С. Пушкина, П. А. Вяземского, В. Ф. Одоевского.

Киреевский в объяснительной записке по поводу журнала, посланной в III Отделение, писал, что Россия еще не готова принять многого из того, чего достигла Европа, из-за отсутствия истинного просвещения. Для дальнейшего прогресса необходимо «распространение серьезного и здравого… классического образования». Все изменения в законах он считал бесплодными, пока не будет отменено крепостное право, пока все будут находиться под влиянием впечатлений, оставляемых в умах зрелищем рабства, их с детства окружавшего^{97}.

После закрытия «Московского телеграфа» в 1834 г. цензура попыталась изгнать из журналов даже намек на полемику. Московскому цензурному комитету было сделано внушение даже за то, что в «Московском наблюдателе» (кн. 2, 1836) имелось «покушение к возобновлению литературной полемики в том виде, в каком она в прежние годы овладела было журналами обеих столиц»^{98}.

Статьи по философии были практически изгнаны со страниц журналов. Обозреватель русских газет и журналов за первую половину 1836 г. отметил только три статьи: две из них оригинальные в «Ученых записках Московского университета», написанные, по-видимому, воспитанниками университета на темы, заданные преподавателем, и одна переделанная с французского в «Московском наблюдателе»^{99}.

Раздражали цензуру и те статьи, в которых описывались существовавшие недостатки, бедствия, несчастные случаи, происходившие в России. Недовольство министра народного просвещения вызвала статья помещика Лисовского, напечатанная в 1844 г. в одном из московских журналов, где в резких выражениях рассказывалось о бедствиях, постигших Витебскую губернию^{100}.

10 октября 1836 г. попечитель Московского учебного округа сообщил в Московский цензурный комитет, что на одном из прошений об издании нового журнала государь поставил резолюцию: «и без того довольно». На этом основании предписывалось не принимать ходатайств на этот счет^{101}.

Профессор Московского университета Т. Н. Грановский намеревался со своими друзьями издавать журнал «Московское обозрение». Он много ждал от будущего журнала, который, по его мнению, мог принести больше пользы, чем целая библиотека ученых сочинений. Журнал должен был бы состоять из разделов: наука и искусства, критика, произведения изящной словесности, смесь. Господствующим направлением должно было стать историческое^{102}. На свое прошение Грановский 12 декабря 1844 г. получил ответ, что царю «не благоугодно было изъявить Высочайшее на то соизволение»^{103}.

В 1834 г. И. Ф. Калайдович, вероятно напуганный закрытием «Московского телеграфа», отозвал свое прошение об издании журнала «Литературная почта»^{104}. В. В. Пассеку разрешили вместо журнала «Очерки России» издавать сборники статей^{105}. Не состоялись журналы Н. А. Мельгунова «Журналист» и «Новости иностранной литературы», В. С. Межевича «Иностранное обозрение».

Не пользовались доверием у правительства и иностранцы, желавшие издавать в Москве журналы на иностранных языках. В 1842 г. получил отказ прусский подданный Вилибальд, так как нельзя было проверить его благонадежность и по-прежнему, как говорилось в ответе, «нет необходимости расширять издание журналов»^{106}. Иностранцу Карлу Франциску Милье не разрешено было издавать журнал на французском языке «Эхо» с разделами: литература, театр, моды, известия (но без политики)^{107}.

Владельцы

и арендаторы типографий

В роли издателей, т. е. тех, кто оплачивал издание книги, выступали не только организации, но и сами авторы, переводчики, составители сборников, а также лица, приобретавшие права на рукописи. Ведущее место среди издателей занимали владельцы типографий. Четкого разделения функций типографии и издательства в то время не было. Чаще всего типографщик приобретал права на книгу, печатал ее, а потом распространял. Но и в том случае, когда он ограничивался только выполнением заказов, его можно назвать соиздателем книги. На титуле, где теперь указывается название издательства, так и значилось: «В типографии такого-то».

В первой половине XIX в. количество работавших ежегодно типографий в Москве, т. е. тех, в которых печатались книги и журналы, колеблется между шестью и пятнадцатью. Причем в первой четверти XIX в. их число редко поднималось выше 10, а во второй четверти редко опускалось ниже этой цифры.

Всего в первой половине XIX в. в Москве было около 55 типографий, литографий и металлографий. Из них ведомственных типографий – восемь; частных и арендуемых – 30. Некоторые из типографий имели литографии. Было 14 литографий, действовавших отдельно. Самостоятельно действовали и три металлографии. В наш подсчет не попали те типографии, литографии и металлографии, которые ограничивались печатанием бланков, реестров и прочих документов.

В «Указателе жилищ и зданий в Москве» за 1826 г. названы типографии казенные, ведомственные: Сенатская в Охотном ряду; Синодальная духовная на Никольской улице, Университетская на Дмитровской улице, Медико-хирургической академии (содержатель Август Семен) на Кисловке, в доме Ланга, Губернская в Рождественском переулке, Театральная на Воздвиженке; частные: Селивановского на Дмитровской улице, Божуковой на Никольской, Кузнецова в Салтыковском переулке, Пономарева на Шаболовке, Духовная при единоверческой Введенской церкви в Рогожской части; литографии: при Университетской типографии; Егора Каула у Никитских ворот и актера Рыкалова в Якиманской части^{108}.

Из этого списка в подсчет за 1826 г. не попала Духовная типография при единоверческой Введенской церкви. Нам удалось зарегистрировать только одно издание этой типографии за 1839 г. Не попали в наш подсчет литографии Каула и Рыкалова, так как, вероятно, они не печатали книг. Но в 1826 г. действовали литография Венцеля, выпускавшая песенники, ноты, гравировальни Осипова, Виноградова, Е. Кудрякова, где печатались азбуки, прописи. Именно они и попали в наш подсчет.

Наиболее крупными типографиями по числу печатных машин и количеству рабочих были Университетская и Синодальная. Машин в них насчитывалось от 20 до 30, в остальных – по пять-десять.

Печатные машины выписывались из-за границы, лишь небольшая часть их изготовлялась в Москве. С подготовкой шрифтов дело обстояло лучше: при многих типографиях имелись собственные словолитни, хотя значительную часть шрифтов издатели выписывали из-за границы.

В ведомственных типографиях Москвы с 1801 по 1850 г. было напечатано около 6 тыс. названий книг и журналов, что составляло половину всей печатной продукции в южной столице. Из них около 4 тыс. названий вышло из типографии Московского университета, более 1 тыс. – из Синодальной типографии, более 600 экз. – из типографии Лазаревского института. Такие типографии, как Губернская, Сенатская, Театральная, Медико-хирургической академии, арендовались частными лицами. Типография Управы благочиния, или Полицейская, была открыта, как сказано в архиве, «с давнего времени» и в 1844 г. имела одну скоропечатную машину и пять печатных станов^{109}. Но только в 1847 г. появились издания с указанием этой типографии. До этого в ней или не печатались книги, или она сдавалась в аренду. Среди книг, вышедших из этой типографии, были «Русская старина в памятниках церковного и гражданского зодчества» А. Мартынова (1849 и 1850), «Эдуард III» А. Дюма, хиромантия, водевили, стихи с поздравлениями с широкой масленицей. Здесь же печатали свои издания на немецком языке Бюргерское немецкое общество и евангелистско-лютеранская церковь Святого Петра.

В Сенатской типографии в период, когда она не сдавалась в аренду, печатались указы правительства, книги по праву или, например, «Описание канцелярского порядка… в Сенате» (1824), еженедельные объявления Сената в виде газеты (1825–1828).

Типография Московского университета

В первой половине XIX в. ведомственная типография Московского университета занимала первое место в стране по количеству печатаемой продукции. Университет не забывал основного назначения своей издательской деятельности, записанного в' его уставе, – печатание литературы для нужд университета и подведомственных ему учебных заведений Московского учебного округа. Книги, напечатанные в его типографии, расходились по всей стране.

Основным видом изданий была литература по естественным (24 %) и гуманитарным (48 %, в том числе богословским 8 %) наукам. Из книг по естественным наукам больше всего было книг по медицине (35 %). Из книг по гуманитарным наукам больше половины было учебников по изучению языков (57 %) и книг по истории (22,5 %) – Издавалась и художественная литература, она составила пятую часть всей вышедшей из этой типографии литературы. Значительное место занимали переводы или книги на иностранных языках (35 %). Переводили в основном с немецкого и французского.

Успех издательской деятельности Московского университета был во многом заложен Н. И. Новиковым, арендовавшим типографию с 1779 по 1789 г. Он поставил новые печатные станки, пополнил состав и запас шрифтов, обучил рабочих, увеличил объем печатной продукции, особенно научных и учебных изданий, расширил программу «Московских ведомостей». В результате Университетская типография стала одной из лучших не только в России, но и в Европе.

Когда типография сдавалась в аренду, Московский университет продолжал печатать свои издания, осуществлял общий контроль за ее работой.

В ректорство П. И. Страхова, с 1806 г., типография стала подчиняться Правлению университета. Тогда же были приняты «Правила для производства дел типографии имп. Московского университета», составленные под руководством попечителя университета М. Н. Муравьева и пересмотренные лишь в 1851 г. Согласно правилам, типография находилась в распоряжении Совета и Правления университета, которые имели право одобрять или отвергать поступившие в Университетскую типографию сочинения, готовили к печати «казенные» издания: каталоги лекций, речи профессоров и некоторые другие издания, не проходившие общую цензуру. Совет и Правление проверяли работу типографии, требуя ежемесячные отчеты о печатаемых изданиях. Начальник типографии, назначаемый Правлением университета, планировал все работы, заключал договоры с редакторами журналов, принимал рукописи, прошедшие цензуру. Он ежемесячно отчитывался перед Правлением.

По предложению попечителя университета М. Н. Муравьева первым начальником типографии в 1806 г. был определен питомец университета, доктор медицины и гражданского и уголовного права Лейденского университета, член училищного и цензурного комитетов, надворный советник М. И. Невзоров^{110}. Невзоров выступал также и в роли автора и издателя. В 1815 г. он был отстранен от должности за «неповиновение его начальству»^{111}.

Временно место начальника типографии занял профессор Московского университета М. Т. Каченовский. В 1816 г. его сменил П. А. Курбатов, о котором в формулярном списке служащих университета сказано, что он до этого служил в Коллегии иностранных дел. Курбатов имел одно важное «достоинство»: он был «женат на побочной дочери графа», попечителя университета А. И. Оболенского^{112}. В 1851 г. Курбатова сменил А. И. Назимов^{113}.

На помощнике начальника типографии лежали все практические заботы. Помощником М. И. Невзорова и М. Т. Каченовского был А. Д. Сущов, который происходил из семьи мелкого чиновника и получил образование в университетской гимназии. Помощником П. А. Курбатова с 1816 г. был А. Н. Садыков, служивший раньше в Комиссии по составлению законов и в Комиссии духовных училищ. Он работал в типографии до 1854 г.

В типографии имелась должность издателя политических ведомостей, который вместе с помощником занимался изданием газеты «Московские ведомости». Объявления при газете составлял и принимал другой чиновник.

По платежной ведомости 1813 г. при типографии числилось 23 чиновника^{114}. По «Положению» 1851 г. их должно было быть уже 34^{115}. Помимо начальника, издателя политических ведомостей, их помощников были фактор, руководивший типографскими работами, корректоры, начальник словолитной мастерской, бухгалтер, канцеляристы по письменным делам, смотрители за рабочими. По «Положению» 1851 г. в штате типографии числился медик, которого она содержала на свои средства, и все могли «пользоваться пособием типографского врача».

Редакторов в штате типографии не было, частично их обязанности выполняли корректоры, которым платили от 250 до 500 руб. в год. Насчитывалось их в типографии пять – шесть человек, набирались они из выпускников Московского университета. Корректор Н. Е. Виноградов был из духовного звания, окончил университет, сначала работал учителем российской словесности, физики, истории, географии, математики в народном училище, служащим в канцеляриях^{116}. Другой корректор, В. И. Георгиевский, также духовного звания, был награжден серебряной медалью за диссертацию «по части права», преподавал латинский язык, историю, географию в тверской гимназии^{117}. Известны имена корректоров, вступивших в 1812 г. добровольцами в ополчение: М. Воинов, Б. Правиков, Н. Платковский^{118}.

Специальной литературы для обучения корректоров не было. Лишь в 1843 г. в университете были рассмотрены и утверждены «Правила для руководства гг. корректорам Университетской типографии». Большая часть «Правил» посвящена особенностям вычитки «Московских ведомостей». По ним все печатаемые в типографии материалы должны были подвергаться двухкратной корректуре, а «если потребуется, то и более»^{119}.

В Университетской типографии работали примерно 170 рабочих – около 80 % общего числа работавших.

По примерному подсчету, сделанному по платежной ведомости за 1813 г., рабочих из духовного звания было 40 %, солдатских детей, детей чиновников, вольноотпущенных крестьян, мещан —30 %, сыновей рабочих типографии, приписанных к ней, т. е. крепостных, – 30 %^{120}.

Детей рабочих типографии с 8—10 лет учили на казенный счет в Бутырском городском начальном училище. В 1839 г. Правление университета открыло при этом училище, «близ которого живет большая часть рабочих типографии», дополнительный класс, в котором обучали чтению по печатным книгам и рукописям на греческом, латинском, немецком и французском языках, чистописанию на всех указанных языках, кроме греческого, русской грамматике. Курс был рассчитан на 3 года^{121}.

Время от времени возникали ходатайства о переводе крепостных рабочих в какую-либо иную службу. Если это было внутри университета, то такие просьбы могли быть удовлетворены. В других случаях университет отвечал отказом. Например, 22 ноября 1826 г. Правление университета решило, что оно «на определение к письменным делам уволенного из Никитского народного училища ученика Александра Смирнова, сына наборщика Университетской типографии, согласиться не может, поелику он чрез сие выводится из принадлежности ведомства оной типографии»^{122}.

В 1838 г. типография в своем отчете писала «о невозможности увольнять из типографии казенных людей (крепостных. – Р. К.) и о переводе некоторых из них на высшие оклады», как это было в случае с Егором Колотовкиным, работавшим в типографии с 1783 г.^{123}

Такое же положение сохранялось и в 1851 г.: «Рабочие люди типографии могут быть казенные и вольнонаемные. Первые потомственно принадлежат типографии, а последние определяются в оную по найму»^{124}. Особым параграфом в «Положении» 1851 г. оговорено, что «начальство должно заботиться усовершенствовать типографское искусство рабочих», но «неспособных к типографским работам и замеченных в неблагонадежном поведении казенных рабочих людей Правление университета, с разрешения попечителя Московского учебного округа, исключает из службы и отсылает в Московское губернское правление на его заключение».

Заработная плата рабочих в первой половине XIX в. имела тенденцию к снижению. Наиболее высокооплачиваемыми рабочими были наборщики. В 1813 г. они получали от 75 до 186 руб.^{125}, а в 1851 г. – от 60 до 90 руб. в год^{126}. Уменьшилась зарплата и у всех остальных рабочих.

По «Положению о пенсиях», утвержденному 23 июля 1818 г., пенсионное обеспечение типографских чиновников и рабочих людей, их вдов и детей шло в размере 15 % из «нарастающего капитала» типографии, который формировался из чистого дохода. Из этих о сумм брались средства на типографское оборудование. Работа ночью и в праздничные дни оплачивалась дополнительно.

В первые годы после принятия положения о пенсиях в типографии числилось всего один-два пенсионера. К 1850-м годам их число значительно увеличилось. Ведомость на служащих, рабочих и их семейства, получавших пенсию, составленная, по всей вероятности, в 1849 г., включала 52 человека. О неравенстве между чиновниками и рабочими говорит то, что более 60 % всей суммы должны были получить 10 бывших чиновников типографии. П. И. Шаликов, например, прослуживший в типографии 25 лет как издатель политических ведомостей, получил 400 руб., 42 человека рабочих и членов их семей получили 690 руб. 40 коп.^{127}

Необходимое условие успешной издательской деятельности – оснащение типографии современным оборудованием. О преобразованиях– в Университетской типографии в 1806 г. П. И. Страхов писал, что за полгода были истрачены значительные средства «на многие, однако самонужнейшие переделки и переправки в здании заведения, на приумножение печатных станов, касс, литер, шрифтов, на прибавку жалованья рабочим людям и на оклады новым чиновникам, на выдачу процентных наград»^{128}. О значительности переделок в это время говорил и М. И. Невзоров. По его сведениям, только «строения типографского на счет университета починено до осьми тысяч рублей»^{129}.

Типография, как и весь университет, страдала от тесноты помещения. До 1811 г. она размещалась в здании Университетского благородного пансиона. Здесь же была книжная лавка, где два раза в неделю раздавали подписчикам «Московские ведомости». Переулок, где находилось это здание, на месте теперешнего Центрального телеграфа, назывался Газетным. В 1811 г. типография и книжная лавка были переведены в бывший дом Власова на Страстной бульвар, между Петровским бульваром и Большой Дмитровкой. В пожаре 1812 г. сгорела часть типографии, но рабочие палаты уцелели.

В 1816 г. типография состояла из трех корпусов, в которых размещались подъемная, словолитня, корректорская, газетная лавка, наборные и печатные палаты. Для работников типографии имелся жилой дом. В печатной палате на 22 станах печатали «Московские ведомости», журналы и книги, на двух «тискали» корректуру, три ветхих стана не использовались. В словолитной имелось 18 форм для литья, 1130 матриц^{130}.

Разрушенный в 1812 г. главный типографский корпус был восстановлен в 1817 г. В 1822 г. окончено строительство нового каменного корпуса типографии, в котором разместились наборные и печатные палаты, словолитня, мочильня, смывальня (1-й этаж), корректорская, литографическое отделение, сушильня, подъемная палата (2-й этаж)^{131}.

Типографские печатные станы по мере старения ремонтировались или заменялись новыми. Так, в 1818 г. были куплены четыре стана у «вдовы умершего слесаря Гурни» за 4,8 тыс. руб.^{132} В 1822 г. из Петербурга был выписан литографический станок за 1625 руб.^{133}, первый в Москве. В 1827 г. рассматривался вопрос о покупке у слесаря Ивана Гармута «вновь устроенного им чугунного стана за 1.3 тыс. руб. и деревянного за 1,2 тыс. руб.»^{134}.

В 1833 г. в типографии имелось 34 печатных стана (29 деревянных и 5 чугунных), три литографических станка, один пресс для пропуска отпечатанных листов^{135}. Но в это время многое из оборудования пришло в негодность. Фактор типографии Диринг познакомился в Петербурге в типографии Академии наук с работой выписанной из-за границы скоропечатной машины и предложил университету купить две такие машины в Баварии^{136}. В 1836 г. из Баварии (Вирцбургский завод) в университет прибыли две скоропечатные машины в сопровождении машиниста Бельгольда. Машины понравились, и были выписаны еще две, которые оказались «не так хороши, как первые: при печатании текст по краям был размыт»^{137}. Если раньше один номер «Московских ведомостей» печатался на 12 машинах 48 рабочими в течение двух суток, то теперь эту работу за такое же время могли сделать 20 рабочих и 2 мастера на двух машинах^{138}.

После этого университет не покупал машины более 10 лет. Лишь в 1847 г. была куплена в Берлине скоропечатная машина и произведен ремонт старых. Но это не спасало положения. Основной парк машин устарел. В 1851 г. было приобретено шесть станов Гагёра из Вашингтона и один – Зигеля из Берлина^{139}.

Нельзя не упомянуть такой факт. Московский университет откликнулся на просьбу Казанского университета, пострадавшего из-за случившегося в августе 1842 г. «большого в Казани помора», об уступке ему двух чугунных станов. Сделать их вызвался московский машинист Иван Гармут в течение пяти недель за 1,8 тыс. руб. серебром. В ноябре 1842 г. станы были отправлены в Казань^{140}.

При типографии Московского университета имелась словолитная мастерская, где работало около 25 рабочих. В 1806–1807 гг. вызванный из Петербурга сын известного типографщика Шнора выточил много прекрасных нунсон для матриц и для отливки литер^{141}. После войны 1812 г. в словолитной мастерской остались только «матрицы корпуса и петита, то есть тех литер, на которых печатали ведомости и известия, но и в них недоставало некоторых матриц»^{142}.

27 мая 1813 г. начальником словолитной мастерской был назначен Карл Эрдман, уроженец Дерпта. Перед этим университет купил у него шрифты, которые были «хороши и красивы», хотя не могли «почесться во всем равными с самыми лучшими в Европе шрифтами», как сказано было в его характеристике. Эрдману платили в год 1,2 тыс. руб., дали казенную квартиру.

С июля 1814 г. по июль 1815 г. в словолитне университета было сделано 235 пунсон разных шрифтов^{143}. Для того чтобы иметь своего мастера, университет отдал на обучение на семь лет Ивана Померанцева пунсонному мастеру Петру Иванову из Синодальной типографии. Ректор И. А. Двигубский в 1826 г. хлопотал о выплате Померанцеву 400 руб. в год на время учебы^{144}.

Университет не ограничивался шрифтами, изготовленными в собственной словолитной. С 1813 по 1849 г., по нашим подсчетам, университет закупил разных шрифтов, матриц, пунсон для отливки шрифтов, украшений, часто через посредничество А. И. Семена и А. С. Ширяева, в Веймаре, в Париже у г. Дидо, в Петербурге, в словолитных Москвы на сумму более 42 тыс. руб. В 1817 г. университет купил у печатника II. Кузнецова шрифты типографии П. П. Бекетова, которая после 1812 г. не работала^{145}. Профессор Московского университета О. М. Бодянский помог типографии приобрести славянские матрицы у ученого-слависта П. Й. Шафарика из Праги, на основе которых были отлиты славянские шрифты^{146}. Отпечатки шрифтов Университетской типографии хранились в Правлении университета. Их образцы были изданы в 1808, 1810, 1815, 1826 и 1848 гг.

Профессор-востоковед А. В. Болдырев в 1832 г. обратился в Правление университета с просьбой пополнить кассу персидскими и арабскими литерами. Он предложил отлить шрифт мельче имеющегося в типографии по образцу, сделанному им самим. Болдырев, объясняя свою просьбу тем, что «ученых книг для персидского и арабского языков теперь вовсе нет», считал, что «честь и назначение университета требуют того, чтобы он всеми мерами способствовал к скорейшему доставлению учебных пособий, принятых уже везде и ожидаемых единственно от Московского университета». После длительных обсуждений, как дешевле и быстрее приобрести шрифты, университет запросил в Сенатской типографии в Петербурге матрицы и отлил необходимые шрифты^{147}.

О работе типографии можно судить по ее отчетам. Так, в отчете за период с 24 декабря 1817 г. по 24 января 1818 г. говорилось, что в наборных палатах стояло 12 столов для наборщиков, за каждым столом работало от двух до четырех человек, набиравших от 10 до 20 печатных листов в месяц. Исключением был стол для набора газеты «Московские ведомости», где шесть человек за месяц набирали 31,5 листа. В целом за месяц было набрано около 160 печатных листов.

В печатных палатах работало в то же время 24 стана. На двух из них «тискали» корректуру, на шести печатались «Московские ведомости», на остальных, кроме одного, также печатались «Московские ведомости» вместе с другими изданиями. Всего через 22 стана за месяц пропускалось около 560 тыс. листов.

В подъемной палате за тот же период «поднято разных книг и изданий», т. е. разобрано, сложено и увязано в кипы, более 315 тыс. листов, из которых две трети составила газета «Московские ведомости» и одну треть – книги («Хижина на высоте Альпийской», «Тоска по отчизне»), журналы («Вестник Европы», «Русский вестник»), объявления, дипломы. За пределами рассматриваемого отчета осталась работа резчиков и брошюровщиков^{148}.

Более чем через 30 лет работа типографии выглядела несколько иначе. По отчету за период с 11 по 18 августа 1851 г. видно, что в типографии за 14 наборными столами стояли по два-три наборщика. За столом для «Московских ведомостей» работали 10 человек вместо шести, так как приходилось набирать на пять листов больше – на столько увеличился недельный объем «Московских ведомостей». За тремя столами набирались объявления к «Московским ведомостям», на остальных – книги.