Текст книги "Соглядатай Его Величества"

Автор книги: Пол Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Ланкастер почувствовал подвох и вовремя прикусил язык. Ведь Филипп заманивал англичан в ловушку, надеясь, что они проговорятся о нападении на корабль «Святой Христофор» и о смерти Николаса Пера. Корбетт понимал, что, упомяни Ланкастер об этих происшествиях, ему пришлось бы объяснять, какие тайные задания были поручены «Святому Христофору» и Перу. Однако Филипп IV не спешил оставлять начатую тему.

– Ваш государь, наш любезный кузен, – продолжал он, – переживает непростые времена. В своих письмах ко мне он делает туманные намеки на измену и на изменников, окружающих его. – Филипп медленно растопырил пальцы. – Но что мы можем поделать?

Англичане, в том числе и Корбетт, были настолько ошарашены, что не нашли ответа на такое явное глумление; Ланкастер поднялся, отвесил поклон и сделал своим спутникам знак удалиться.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Последовавший разговор был кратким и мрачным. Ланкастер подытожил мнение англичан: Филипп будет держаться за Гасконь по возможности долго и согласится вернуть ее лишь на условиях, исключительно выгодных для самих французов. К тому же Филипп IV уверен, что сила за ним (остальным приходилось лишь с горечью признать это), и намерен пустить в ход некий замысел против Эдуарда. Но больше всего англичан встревожило другое: нескрываемая издевка, с которой Филипп ронял намеки на то, что ему известно о существовании измены внутри совета Эдуарда, и говорил о гибели Фовеля и нападении на бовэской дороге, бередя свежую рану.

Нетрудно было предугадать, как отзовутся на речь Ланкастера его спутники: Ричмонд пришел в сильное волнение; Истри хладнокровно заметил, что они сделали все, что было в их силах, а теперь пора уезжать; Уотертон хранил молчание, ему, по-видимому, не терпелось поскорее уйти. Наконец, Ланкастер всех отпустил, но Корбетта попросил остаться. Граф закрыл дверь и заговорил безо всяких обиняков.

– Вы мне не нравитесь, Корбетт, – заявил он. – Вы слишком скрытны, слишком себе на уме. У вас нет опыта на поприще дипломата, и все же мой августейший брат послал вас сюда, явно доверяя вам больше, – тут в голосе Ланкастера послышалась горечь, – нежели мне!

Корбетт ничего на это не ответил, и граф продолжил:

– Полагаю, что вас, мастер Корбетт, отрядили сюда с тем, чтобы вы выследили и поймали изменника. Так вот, говорю вам: пора начинать.

– Что ж, дельный совет, – саркастически заметил Корбетт. – Как вы полагаете, с чего именно следует начинать?

– Что значит – «с чего»? – недовольно отозвался граф. – Вам надлежит продолжать следить за всеми нами, а я, мастер Корбетт, тем временем буду следить за вами!

– А далее?

– Далее – узнайте, кто убил Пера и Фовеля!

Корбетту очень бы хотелось, чтобы граф сообщил, как именно это следует узнать, но тот уже повернулся к нему спиной, давая понять, что беседа окончена.

И вот теперь Корбетт в сопровождении говорливого Ранульфа обходил улицы, переулки и закоулки Парижа. Кое-что касательно Пера и Фовеля им удалось разузнать. Сведения о последнем были очень скудны: краткое описание наружности этого человека, название таверны, куда тот обычно захаживал. После усердных поисков, бесконечных расспросов и косых взглядов, которые вызывал иноземный выговор Корбетта, англичанину удалось выяснить, в какой харчевне видели Пера в последний раз. Но это мало что дало: трактирщик, уродливый коротышка, хмуро описал человека, по приметам похожего на Пера, который пил и ел у него в тот самый вечер; нет, он был один; нет, он и ушел один, никто за ним не следовал, и единственным, кто покинул таверну одновременно с ним, был калека-нищий. Корбетт попытался было продолжить расспросы, но кабатчик лишь нахмурился, отвернулся и сплюнул.

Тогда Корбетт решил наведаться в дом, где нанимал комнату Фовель. Они с Ранульфом стали проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся на берегу Сены в ожидании лодок, которые должны были вот-вот подвезти овощи из ближайших деревень. Перейдя по одному из больших каменных мостов, переброшенных через Сену, они углубились в лабиринт извилистых улочек позади украшенного каменной резьбой фасада собора Парижской Богоматери. Ранульф донимал Корбетта всякими вопросами, но его господин отказывался отвечать, и тот наконец обиженно насупился и замолчал. Наконец они нашли рю Нель – узкий переулок со сточной канавой посередине. Дома, узкие и высокие, в три-четыре этажа, каждый из которых норовил высунуться вперед над нижним, теснили друг друга – темные доски, грязно-белая штукатурка. Оконные проемы прикрывали лишь деревянные ставни, изредка – роговые пластины, еще реже – цветное стекло. Корбетт нашел нужное строение и постучал в засаленную дверь. Внутри послышалась какая-то возня, дверь распахнулась, и на английского чиновника заносчиво уставилась средних лет женщина в пышном фланелевом платье.

– Qu’est ce que? [2]2
  Что вам нужно? ( фр.)


[Закрыть]

– Je suis Anglais, – ответил Корбетт. – Je cherche… [3]3
  Я англичанин… Я ищу… ( фр.)


[Закрыть]

– Я говорю по-английски, – прервала его женщина. – Я сама родом из Девона, а покойный муж был виноторговцем из Бордо. Когда он умер, я превратила часть дома в постоялый двор для англичан, что приезжают в Париж. Я догадываюсь, – продолжала она на вдохе, – вы, верно, пришли из-за месье Фовеля?

Корбетт улыбнулся:

– Разумеется, мадам, я был бы рад узнать что-то о его смерти. – Он подумал, что женщина пригласит его в дом, но она только оперлась о дверной косяк и пожала плечами.

– Да мне и рассказывать-то не о чем, – ответила она и махнула рукой в сторону грязной мостовой. – Его нашли вон там, с перерезанным горлом!

– И это все?

– Все, – сказала она и поглядела сначала на Корбетта, а потом на Ранульфа, который бесстыдно глазел на нее. Женщина зарделась от его откровенной, восхищенной улыбки и растерялась.

– Да, это все, – запнулась она, – если не считать монеток.

– Монеток?

Женщина снова показала куда-то вниз, на булыжники мостовой:

– Там, рядом с его телом, валялось несколько су.

– Они выпали у него из кошелька?

– Нет, из ладони – как будто он собирался отдать их кому-то.

– Кому?

– Откуда мне знать? – удивилась женщина. – Может быть, уличному попрошайке?

– А-а. – Корбетт испустил долгий вздох.

Возможно, подумал он, вполне возможно. Что ж, пускай ему неизвестно, почему погибли Пер и Фовель и кто отдавал приказ их убить, зато он догадывался, кто и как исполнил это приказ. Пробормотав слова благодарности, Корбетт уже повернулся было прочь, но женщина окликнула его:

– Месье, вам не нужен ночлег? – Корбетт улыбнулся и покачал головой. Ему сюда возвращаться незачем – а вот Ранульф, судя по выражению его лица, явно вознамерился это сделать.

Корбетт возвратился к английским послам, преисполненный уверенности в том, что знает, что случилось с Пером и Фовелем. Пускай это всего лишь подозрение – взвешенное предположение, и пускай оно даже верно, – все равно надо дождаться момента, когда можно будет воспользоваться добытыми сведениями. А тем временем Корбетт решил внимательнее присмотреться к своим спутникам. Ланкастера и Ричмонда он предпочел оставить в покое; Истри, похоже, бесчувственный чурбан, он проводит почти все время у себя в комнатушке; а потому Корбетт сосредоточился на Уотертоне. Последний выказал себя блестящим секретарем: записка, которую он составил, подводя итоги встречи с Филиппом, – свидетельство ясного, проницательного ума. В порядке любезности англичане и французы обменялись дипломатическими нотами в память о встрече в Лувре, и Филиппу IV так понравилась работа английского секретаря, что он даже распорядился пожаловать ему кошель золота.

И все же Уотертон оставался для Корбетта загадкой: он был скрытным и замкнутым и пользовался любым случаем, чтобы покинуть общество товарищей и отправиться бродить по улицам, и если его услуги писца не требовались, он возвращался лишь на заре. Само по себе это не вызывало у Корбетта подозрений, ведь Париж с его злачными местами издавна привлекал к себе многих, однако день ото дня Уотертон становился все более скрытным. Заметил Корбетт и то, что всякий раз, как в отведенное им поместье наведывались французские чиновники или вестники, они непременно осведомлялись, дома ли месье Уотертон, и порой приносили ему подарки. Однажды Корбетту даже показалось, что кто-то из французов потихоньку сунул Уотертону пергаментный свиток.

Наконец Корбетт поручил Ранульфу проследить за Уотертоном, отправившимся на очередную ночную вылазку, однако слуга его вернулся ни с чем.

– Некоторое время я шел за ним, – усталым голосом доложил Ранульф, – но потом меня окружила толпа пьянчуг и, узнав, что я англичанин, принялась дразнить и пихать меня. Когда я от них отделался, Уотертона уже и след простыл.

Корбетт утвердился в своих подозрениях и решил самолично допросить Уотертона.

Он тщательно выбрал время: в воскресенье, после мессы, он зашел к Уотертону в его маленькую, без окон, спальню. Английский секретарь сидел за столом, загроможденным свитками пергамента, кусочками пемзы, перьями и чернильницами, и торопливо писал черновик письма. Корбетт, попросив прощенья за вторжение, завел бессвязный разговор о погоде, о недавней встрече с французами и о том, когда же им можно будет вернуться в Англию. Уотертон держался вежливо, но осторожно, на его узком удлиненном лице читалась лишь усталость и напряжение. Корбетт отметил, что на его собеседнике весьма богатый наряд: сапоги мягкой кожи, плащ и чулки тонкой шерсти, камзол с пышным кружевным воротником. На шее у него красовалась серебряная цепочка, а на мизинце левой руки поблескивало кольцо с аметистом. «Да он, пожалуй, волокита», – подумал Корбетт.

– Я вызываю у вас любопытство, мастер Корбетт? – неожиданно спросил Уотертон.

– Вы – очень искусный секретарь, – ответил Корбетт. – И вместе с тем вы весьма скрытны. Я мало что знаю о вас.

– А зачем вам знать много?

Корбетт пожал плечами.

– Мы же все тут словно взаперти, – ответил он. – Нам всем грозит общая опасность, а вы расхаживаете по Парижу – и даже после вечерних колоколов! Это неблагоразумно.

Уотертон взялся за тонкий, опасный с виду нож для бумаги и принялся отрезать кусочек пергамента, ведя лезвие точно по намеченной черте, а потом натер пергамент кусочком серой пемзы до тех пор, пока поверхность его не засияла, будто гладкий шелк. После этого он оторвался от работы и поднял глаза на собеседника:

– На что вы намекаете, Корбетт?

– Ни на что. Я ни на что не намекал, а просто задал вам вопрос.

Уотертон досадливо надул губы и отшвырнул кусочек пемзы.

– Знаете что, Корбетт? – отрывисто проговорил он. – Это мое личное дело. Вы на меня пялитесь, точно деревенская сплетница. Мой отец был состоятельным купцом, а потому и я небеден. Мать моя была француженкой, а потому я бегло говорю на здешнем языке и совсем не боюсь ходить по французскому городу. Достаточно объяснений?

Корбетт кивнул.

– Прошу прощения, – сказал он, не чувствуя в душе ни капли раскаяния. – Я лишь задал вопрос.

Уотертон, бросив на него хмурый взгляд, опять принялся скрести пергамент, и Корбетт удалился, горько сожалея о том, что разговор этот не принес никакой пользы. Хуже того – только насторожил Уотертона: теперь тот станет еще бдительнее.

Корбетт не стал делиться своими подозрениями с Ланкастером – тот старательно избегал его со времени последнего разговора. Вдобавок граф огласил день, когда посольству предстояло пуститься в обратный путь, и теперь распоряжался сборами. Граф не позабыл о нападении на бовэской дороге и потому потребовал предоставить английской кавалькаде надежных провожатых и усиленный вооруженный эскорт до самого побережья. Филипп, разумеется, отклонил такое требование, посетовав, что Ланкастер, похоже, совсем не доверяет ему. Увязнув в новых сложных переговорах, граф сделался еще более вспыльчивым, чему способствовали лукавые намеки и плохо скрытые насмешки со стороны французского двора.

Корбетт выжидал. Дом, где жили англичане, посещали французские посланцы и чиновники, и однажды тут не могло быть ошибки – Корбетт увидел, как Уотертону передают свиток пергамента. У него возник соблазн поймать сотоварища с поличным, но он понимал, что если допустит промах, то выставит себя дураком. Но в тот же вечер, закутавшись в толстый солдатский плащ, опоясавшись мечом и кинжалом, Корбетт вслед за Уотертоном выскользнул на улицу и последовал за ним по лабиринту улиц и переулков, пересекая городские площади и минуя погруженные в темноту дома. Корбетт шел медленно, следя лишь, чтобы тот, за кем он идет, оставался в пределах видимости, – на случай, если этого ночного гуляку, английского секретаря, тайно сопровождают неведомые молчаливые покровители.

Наконец, Уотертон зашел в таверну. Корбетт остановился неподалеку и принялся наблюдать за освещенным дверным проемом и квадратными окнами, закрытыми ставнями. Улицы были пустынны – разве что изредка пройдет пьяный попрошайка или звякнет кольчуга: это ночная стража квартала совершала свой пеший обход. Корбетт, стоя в тени, хорошо рассмотрел этих воинов, освещенных трепещущим светом смоляного факела, что нес их предводитель. Если не считать звуков тихого пения и громыханья посуды, доносившихся из харчевни, ночная тишина казалась почти гнетущей. Начал накрапывать прохладный дождик. Корбетт вздрогнул, когда крыса, выкарабкавшись из кучи отбросов в углу, вдруг заверещала и забила лапами: крупный кот, беззвучно впившись в нее цепкими челюстями, исчез в темноте.

Дома, стоявшие по другую сторону улицы, казались высокой и сплошной мрачной громадой, а еще выше нависало облачное ночное небо: полная весенняя луна внезапно скрылась за грозными дождевыми тучами. Корбетта охватил озноб, и он плотнее закутался в плащ. Он не сводил глаз с узкой полоски света под дверью таверны. Когда же Уотертон выйдет? Или он собирается кутить всю ночь? А может быть, человек, на встречу с которым он спешил, уже там? Корбетт корил себя за глупость: ему нужно было искать ответа на этот вопрос, когда Уотертон еще только заходил в харчевню, а теперь он даже не осмеливался приблизиться к двери.

Тревожные мысли Корбетта неожиданно прервал топот каблуков по мостовой. Из тьмы вынырнули две фигуры в плащах с капюшоном. Одна из них сразу зашла в харчевню, а вторая остановилась в свете ламп возле двери, откинула капюшон и быстро оглянулась по сторонам. Корбетт застыл от волнения – это же де Краон! Англичанин подождал, пока оба посетителя не скроются в таверне, а через некоторое время пересек улицу и прильнул к щелке между оконными ставнями.

Помещение скудно освещали масляные светильники. Корбетт оглядел грязноватый зал и увидел, что рядом с Уотертоном сидят де Краон и его спутник – точнее, спутница. Из-под сброшенного капюшона показались иссиня-черные волосы и лицо, красоте коего позавидовала бы сама Елена Троянская: алебастровая кожа, полные алые губы, огромные темные глаза. Несмотря на плохое освещение, можно было разглядеть, что Уотертон доволен и очень рад своим собеседникам. Он взял девушку за запястья и громко потребовал у трактирщика вина – лучшего, какое имеется в заведении. Корбетту было достаточно увиденного, и он уже собрался уходить, как вдруг чуть не вскрикнул от страха: позади него копошилось какое-то взъерошенное существо.

– Одно только су, – заскулил нищий. – Бога ради, одно только су!

Корбетт всмотрелся в перепачканное лицо и блестящие глаза попрошайки – и, осторожно обойдя его, метнулся прочь и помчался быстрее ветра по грязной неосвещенной улице. Через некоторое время он остановился, чтобы прислушаться – нет ли погони, а потом, с трудом переводя дух, вновь понесся дальше. Несколько раз он сбивался с пути, попадая в грязные закоулки или увязая в забитых нечистотами канавах. Он чертыхался, пробираясь через груды мусора, поскальзываясь и забрызгивая себя помоями. Один раз ему пришлось укрываться от ночного дозора, а в другой раз он сам сбил с ног жалкую нищенку, которая шагнула из тени, чтобы попросить милостыню. Корбетт вытащил кинжал и, держа его прямо перед собой, продолжал бежать – пока наконец не достиг своего пристанища.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Следующее утро Корбетт провел в своей комнате, отослав Ранульфа с пустячным поручением. Ужасы предыдущего вечера истощили его силы. При одной только мысли об устрашающей тишине пустынных ночных улиц, о том, как близок он был к смерти, ему делалось дурно. Невыносимо было думать и о предстоящем возвращении. Корбетт оставался у себя весь день, пытаясь хоть как-то осмыслить те сведения, которыми располагал. Уотертон, наполовину француз, состоял секретарем при королевском совете Англии и, следовательно, был посвящен в тайные замыслы короля Эдуарда; Уотертон вел себя подозрительно, французы явно заискивали перед ним, по ночам он встречался с де Краоном, все свои дела держал в строжайшей тайне и, похоже, обладал сказочным богатством. Но он ли – изменник? И кто та девушка? И каким образом Уотертон мог передавать сведения де Краону из Англии?

Наступили сумерки, и Корбетт встал с тюфяка. Ему хотелось попросить помощи у Ланкастера, но он все еще остерегался доверяться кому-либо. Однако он обратился к скарбничему Ланкастера, попросив его снабдить его кое-чем. Скарбничий удивился, но позволил Корбетту взять то, о чем он попросил. Чиновник спустился по узкой винтовой лестнице в зал – большое помещение под низким потолком с почернелыми балками, с голыми белеными стенами. По обе стороны от стола тянулись скамьи, горело несколько свечей в подсвечниках да угли в заржавелых жаровнях. Французы – как во всеуслышанье заметил Ланкастер – едва позаботились об уюте для английских гостей. В комнатах было грязно, а из кладовки и кухни то и дело долетали причитания: повара обнаруживали, что и того нет, и этого.

Вечерняя трапеза всегда проходила невесело. Ланкастер сердито глядел в тарелку; Ричмонд, в зависимости от расположения духа, или хранил молчание, или хвастался, скучно пересказывая подробности возглавленного им гасконского похода 1295 года, столь плачевно кончившегося и, однако же, столь упорно им прославляемого. Истри, пробормотав «Benedictus», принимался за еду (обычно несвежую, хоть и сдобренную подливами и пряностями) и ни с кем не разговаривал. Уотертон съедал свой ужин быстро, насколько позволяли правила вежливости, а потом откланивался и уходил из-за стола. Так же произошло и в этот вечер: Уотертон кивнул Корбетту, раскланялся перед Ланкастером и удалился.

Корбетт, немного выждав, последовал за ним – той же дорогой, что и вчера. Уотертон и сегодня торопливо шагал к той же таверне. Чиновник, как и вчера, затаился в тени и начал слежку. На сей раз Корбетт наблюдал не только за дверью харчевни, но и постоянно озирался, всматриваясь в сгустившиеся сумерки, однако ничего не увидел и не услышал. Лишь свет и негромкие звуки, доносившиеся из харчевни, нарушали зловещую тишь и уличный мрак.

Наконец явились де Краон и его спутница – и скользнули в таверну, даже не помедлив на пороге и не оглянувшись. Корбетт выждал мгновенье, бесшумно пересек улицу и прильнул к щели между оконными ставнями. У стола сидели Уотертон, де Краон и та девушка. Корбетт глядел на них, но одновременно изо всех напрягал слух, и сердце у него заколотилось. Ему хотелось броситься наутек, бежать от опасности, которая, чуял он, затаилась где-то в тени. Вдруг послышался шорох, и Корбетт обернулся. Попрошайка, стоя на четвереньках и опираясь на деревянные дощечки, завел свою привычную песню: «Одно только су, месье, одно только су». Корбетт запустил пальцы в кошель и медленно протянул нищему монету. Позднее Корбетт сам в точности не мог бы описать, как именно все произошло, хотя случившееся сделалось впоследствии частью его страшных сновидений. Нищий поднял руку и неожиданно выбросил ее к груди Корбетта, сверкнув кинжалом, который прятал под своими лохмотьями. Корбетт успел метнуться вбок, но лезвие задело кольчугу, которая была надета у него под плащом. Корбетт тоже извлек кинжал и нанес нищему удар прямо в обнаженное горло. Тот, выпученными глазами глядя на кровь, хлеставшую ему на грудь, повалился в дорожную грязь.

Корбетт оперся о стену харчевни, силясь унять подступившие к горлу рыданья, и стал осматриваться, но больше никакой опасности не было. Он взглянул на своего несостоявшегося убийцу и брезгливо перевернул его ногой. Не обращая внимания на остекленевшие глаза и на кровавую рваную рану в горле, он обыскал нищего, но ничего не обнаружил. Корбетт снова поднялся и заглянул сквозь ставни, но Уотертон по-прежнему сидел со своими собеседниками, не ведая о мрачной беззвучной трагедии, разыгравшейся под окном харчевни.

На следующее утро Корбетт, убедившись в том, что Уотертон вернулся, отправился испрашивать аудиенции у Ланкастера. Он рассказал графу о своих подозрениях и о том, что произошло накануне. Ланкастер почесал еще не бритый подбородок и воззрился на Корбетта:

– А почему вы ожидали, что нищий на вас нападет?

– Потому что некто, похожий на него, – ответил Корбетт, – умертвил Пера и Фовеля.

– Откуда вам это известно?

– Единственным человеком, который, по словам кабатчика, находился поблизости в ту ночь, был именно попрошайка.

– А как было с Фовелем?

– Его зарезали рядом с домом, где он жил. Кошелек у него забрали, чтобы все подумали на грабителей, но рядом на мостовой валялось несколько монеток. Я долго мучился вопросом почему же смерть застигла его возле его же дома, и причем тут монетки? Единственное правдоподобное объяснение – что он собирался подать милостыню. Любой бы оказался беззащитным перед наемным головорезом, переодетым попрошайкой.

– Но почему этот нищий не прикончил вас в первый же вечер?

– Не знаю, – ответил Корбетт. – Наверное, просто не успел. Я бросился наутек.

Граф грузно опустился на стул и принялся поигрывать золотыми кистями, украшавшими его одежду.

– Так вы думаете, предатель – Уотертон? – спросил он.

– Возможно. Но встречи с де Краоном – еще не измена. Поэтому у нас пока нет никаких доказательств.

– Если мы его поймаем с поличным, то не во Франции, – подытожил Ланкастер. – У нас будут и другие случаи. – Тут он поднял взгляд и улыбнулся. – Мы отправляемся в Англию уже послезавтра.

Корбетт был рад покинуть Францию. Слишком опасно было здесь оставаться. Он ведь убил этого нищего – наемника де Краона, и ясно, что француз не забудет и не простит ему этого. Что до Уотертона, то Корбетт был уже наполовину убежден, что тот – изменник, повинный в смерти по меньшей мере двух осведомителей в Париже и в истреблении английского судна вместе со всей командой. В Англии Корбетту предстоит собрать недостающие улики и отправить Уотертона на эшафот в Элмзе.

Уотертон в свой черед продолжал вести себя так, словно ничего не произошло. Впрочем, он удостоился теплых прощальных слов со стороны французов и еще одного кошелька с золотом от Филиппа. У Корбетта больше не было возможности наблюдать за ним, потому что им с Ранульфом предстояло собираться в путь и помогать остальным. Ланкастер торопил англичан; его внезапное объявление об отъезде должно было застать французов врасплох и тем самым сорвать планы возможного предательства. Седлали лошадей, торопливо навьючивали им на спины сундуки, короба и шкатулки, собранные в самую глухую пору ночи. Одни бумаги Ланкастер распорядился запечатать и спрятать, другие – спалить. Выдали вооружение – мечи, доспехи, кинжалы и арбалеты. Корбетт надел кольчугу, взятую у скарбничего, и, переговорив с Ланкастером, заручился позволением графа ехать посередине колонны.

Английское посольство покинуло Париж в назначенный день, развернув знамена и штандарты, поставив солдат во внешних рядах, а чиновников и секретарей – в середине. Под Парижем, всего в миле к северу от виселиц Монфокона, к ним примкнул французский эскорт, состоявший из шести рыцарей и сорока тяжеловооруженных всадников, вкупе с наемниками. Ланкастер без особой охоты принял их покровительство, но, несмотря на возражения рыцарей, поместил французов там, где сам считал нужным. Наблюдая за сгорбленным длинноволосым графом, Корбетт подумал, что кем бы ни был изменник, это явно не Ланкастер.

Впрочем, предосторожности графа оказались излишними: английским посланникам выпало малоприятное, поспешное, но вполне мирное путешествие к морскому побережью. Когда кавалькада достигла Кале, Корбетт успел вымотаться и натереть себе седлом зад, но все равно очень радовался, что вот-вот покинет Францию. Уотертон держался так же отстраненно и скрытно, как всегда, но ничем не вызывал новых подозрений. Ранульф казался сердитым и насупленным, и Корбетт отнес это за счет всегдашней лени своего слуги, однако у Ранульфа имелись особые причины хмуриться. В Париже он успел вернуться на рю Нель, где жил покойный Фовель, приударить за надменной хозяйкой ночлежки, и полностью насладился плодами своих усилий.

Мадам Арера, как она назвалась, поначалу казалась неприступной, но Ранульф усиленно осаждал ее подарками, ласковыми словами и полными страсти взглядами. Мадам долгое время оставалась холодной и равнодушной, словно прекрасная дама из любовных канцон трубадуров, но постепенно, подобно тому как цветок раскрывает лепестки под лучами солнца, она начинала оттаивать и отвечать взаимностью на напористые ухаживания молодого англичанина. Но конечно, она продолжала ахать и умолять, даже когда Ранульф стаскивал с нее юбки, даже когда она предстала перед ним обнаженной в собственной спальне. Ранульф, не обращая внимания на вздохи и мольбы, стал похлопывать ее по ягодицам, поглаживать по бедрам, грудям и шее, а потом они уже кувыркались и катались по огромной мягкой кровати мадам Арера, и та шумно дышала, вскрикивала и постанывала от сладострастия. И вот теперь Ранульфу пришлось навсегда оборвать эту интрижку; он бросал угрюмые взгляды на своего молчаливого господина, положившего конец его удовольствиям.

Корбетт, не обращая внимания на недовольство слуги, старательно помогал Ланкастеру осуществлять тщательно продуманный план возвращения. Английское судно и сопровождающий военный корабль уже ждали их в порту Кале. Под пристальным взглядом графа англичане, спотыкаясь, всходили на борт, а следом поднимались лошади с поклажей. Ланкастер даже не потрудился поблагодарить французский эскорт: он встал перед ними, плюнул в пыль под копытами их лошадей и, развернувшись, взошел по трапу. В тот же вечер английские корабли отдали швартовы и вышли в Ла-Манш, направляясь к берегам Англии.

Дэвид Тэлбот, йомен, сквайр и наследный владелец процветающих земель и поместий в Херефорде и вдоль пределов Уэльса, скакал что было мочи, спасая свою жизнь. Он все глубже вонзал шпоры в разгоряченные бока своего коня, который несся по изрезанной колеями дороге, пригнув голову и вытянув шею, выбивая подкованными копытами стройных ног облачка белой пыли. Тэлбот повернулся в седле, бросив через плечо быстрый взгляд: за ним наверняка уже снарядили погоню.

Люди Моргана гнались за Тэлботом по этим узким, извилистым валлийским долинам, потому что молодой йомен знал слишком много. Король Эдуард Английский посулил ему золотые горы, если тот привезет ему сведения о зачинщике бунта в Уэльсе, который вел тайные переговоры с французами. И вот теперь у Тэлбота имелись эти сведения, а кроме того, он разузнал имя англичанина-изменника в Эдуардовом совете. Он уже отправил Эдуарду письмо с кое-какими подробностями, но главное известие он доставит самолично и получит заслуженную награду… если только уйдет от погони, если только в службах при замке Моргана уже не обнаружили, что он разгадал, как именно английский шпион посылал сведения лорду-изменнику в Уэльс.

Надо спастись, ускакать прочь из этих коварных долин, зажатых между холмами, заросшими утесником, – там, за кустами, могли укрываться лучники Моргана. Валлийцы знали эти дороги через долины как свои пять пальцев, Тэлбот и раньше наблюдал, как они предупреждают друг друга, как по холмам загораются сигнальные огни. Тэлбот снова оглянулся – и сердце у него замерло: он увидел на другом конце долины своих преследователей в развевающихся черных плащах, грозивших нагнать его. Тэлбот припал к шее коня, подгоняя его и словами, и жестокими, уже обагренными кровью шпорами. Вот уже показался выход из узкой долины, и Тэлбот, издав вопль облегчения, приподнялся в седле, – и потому смерть наступила мгновенно. Тонкая острая проволока, натянутая поперек устья долины, рассекла ему шею, и голова, разбрызгивая кровь, мячом покатилась в дорожную пыль.