Текст книги "Соглядатай Его Величества"

Автор книги: Пол Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Корбетт ждал у двери комнаты в дальнем конце одного из беленых коридоров, которые отходили от большого зала в Вестминстерском дворце. Он уже не один раз оглядывался и вперялся в деревянный потолок или подходил к окну, чтобы приоткрыть ставень и посмотреть на королевские сады, уже начинавшие цвести под теплым весенним солнышком. Прошло около двух недель с тех пор, как Корбетт достиг Дувра и доехал до Лондона, но там его внезапно подкосила лихорадка, у него болела и голова, и все тело. Ланкастер поместил его у себя, велев поправляться, а сам со свитой отправился с донесением к королю.

За Корбеттом несколько дней кряду присматривал заботливый, как никогда, Ранульф, который всегда начинал тревожиться, если его господин хворал, ибо, случись тому умереть, он лишился бы куска хлеба. Позвали лекаря, и тот хотел было пустить больному кровь – по его словам, для того, чтобы вместе с нею вышла лихорадка, а заодно успокоились бы зловредные соки. Когда же Корбетт пригрозил перерезать ему глотку, лекарь мгновенно придумал другой способ исцеления: он велел прикладывать к животу английского чиновника камень нефрит и потчевать его травяным отваром из дикой петрушки, укропа, имбиря и корицы. Названные ингредиенты следовало истолочь в кашицу, а подавать варево, смешав с горячим вином. Корбетт уснул, обливаясь потом, в его сны вторгалась лихорадка и кошмары, где он заново переживал ужас, который испытал в Париже, умертвляя попрошайку-убийцу.

Потом он пробудился – ослабевший, но уже не объятый жаром. Лихорадка прошла. Снова явился лекарь, искренне подивившись тому, что предписанное им средство сработало, пробормотал Ранульфу новые наставления, взял солидную плату и поспешно удалился, видимо опасаясь, как бы больному внезапно не сделалось хуже. Вскоре к Корбетту вернулись силы, а несколько дней спустя он получил королевское предписание явиться в Вестминстер. И вот теперь Корбетт гадал, сколько еще придется ждать, вслушиваясь в звуки, долетавшие из палаты, где Эдуард уже давно произносил пламенно-гневные речи. Наконец, двери распахнулись, и король самолично пригласил Корбетта войти. Смущенный секретарь за столом, пытаясь скрыть тревогу, внимательно разглядывал свои записи, а в кресле восседал Ланкастер, слегка подавшись вперед, чтобы не затекало изуродованное плечо.

И король, и его брат были облачены в скромные темные одеяния – сюрко и плащи; единственной уступкой моде были усеянные драгоценными каменьями броши, застежки и тяжелые перстни. Да и сам зал напоминал больше походный шатер в военном лагере: покрытые пятнами гобелены висели криво, железный подсвечник на стене был перевернут, грязный тростник на полу сбился в кучи. По делано терпеливому выражению на лице Ланкастера и по красноватым пятнам на скулах короля Корбетт догадался, что между властительными братьями велись жаркие споры.

Король отпустил секретаря, воззрился на Корбетта и махнул ему рукой, приглашая сесть на скамью возле стены.

– Садитесь, садитесь, мастер Корбетт, – прорычал он. – Не думаю, что у вас имеются для меня новости получше. Поездка во Францию обернулась фарсом, Филипп обхитрил, оскорбил вас и выставил на посмешище. Вы ничего не узнали и ничего не услышали, кроме издевок. Боже мой, да вы удрали, как побитые щенки, поджав хвосты!

– Ваше Величество, – медленно заговорил Корбетт, – а чего еще вы ожидали? Простите меня за откровенность, но я сомневаюсь, что мы сможем поймать шпиона во Франции. Ведь он здесь – в вашем совете.

Эдуард бросил сердитый взгляд на Корбетта, но тот продолжал:

– Во-первых, – он начал загибать пальцы на руке, – мы умертвили наемника, убившего Фовеля и, возможно, Пера. Во-вторых, мы точно знаем, что Уотертон под подозрением. – Корбетт кивнул в сторону Ланкастера. – В ходе нашего путешествия в Англию я дал графу подробный отчет. Наконец, мы убедились в том, что Филипп в самом деле строит против нас козни и захват Гаскони – только часть его замысла.

Король с усталым видом опустил голову на руки.

– Простите меня, – пробурчал он, поднимая глаза. – Вы, Корбетт, и ты, брат мой Ланкастер, – единственные люди, кому я могу довериться. – Он бросил Корбетту засаленный пергамент. – Донесение от Дэвида Тэлбота, сквайра и королевского слуги. Это последнее письмо, присланное им. Пять дней назад его обезглавленное тело нашли у входа в одну из долин Уэльса: еще одна смерть на счету Филиппа.

Корбетт стал медленно читать письмо Тэлбота, написанное неуклюжим, грубым почерком.

«Дэвид Тэлбот, сквайр, Его Величеству Эдуарду, королю Англии, шлет пожелания здоровья и поклон. Довожу до Вашего сведения, что я с великим прилежанием занимался Вашими делами в Уэльсе и в графстве Гламоргане. Довожу также до Вашего сведения, что я внимательно следил за замком и слугами лорда Моргана и что названный лорд Морган, несмотря на то, что недавно вошел в мир с королем, участвует с заговоре с чужеземными врагами короля. Я видел, как к побережью подходят французские корабли и кое-кто с этих кораблей на гребных лодках доплывал до берега, и их вводили в замок лорда Моргана. Я провел собственный розыск и обнаружил, что принимал лорд Морган у себя и вестников от недовольных лордов из Шотландии. Сдается мне, Ваше Величество, что лорд Морган по-прежнему враждебен к Вам и что он сносится с врагами Вашими как здесь, так и за морем. А главное лицо, за всем этим стоящее, – это, как Вы знаете, Филипп Французский, каковой намеревается изничтожить Вашу вотчину во Франции и взволновать на мятежи против Вас Шотландию, Уэльс и Ирландию. Также считаю нужным доложить Вам, что я видел, как с тех французских кораблей сгружают оружие, и что у лорда Моргана имеются недавно обретенные богатства. Ваше Величество, прошу Вас вмешаться, иначе Вы потерпите большой урон. Да хранит Вас Господь. Писано в Пите, в марте года 1296».

Корбетт поглядел на Эдуарда:

– А кто этот Морган?

– Один валлийский лорд. Он недавно воевал с графом Глостерским, сдался и вошел в мир со мной.

Корбетт взглянул на измученное лицо Эдуарда:

– Так почему бы его не схватить как изменника?

– Это же только молва, – раздраженно возразил король. – У нас нет никаких доказательств, кроме писем Тэлбота. А самого Тэлбота уже нет в живых.

Ланкастер поднялся и, шаркая, подошел к раскрытому окну.

– Вот что, – сказал граф спокойным голосом. – Все это – предвестники. Пер, Фовель, Тэлбот, французский след в Уэльсе, все это – лишь предвестники большого предательства. Нужно найти этого предателя, и тогда мы сможем искоренить самую измену.

Воцарилась тишина: Эдуард взглянул на брата.

– Уотертон! – резко отчеканил король. – Наверняка предатель – Уотертон: мать у него была француженка, а сам он чересчур богат даже для сына состоятельного купца. Кроме того, отец Уотертона принадлежал к сторонникам де Монфора.

Корбетт распрямился и бросил быстрый взгляд на короля. В 1265 году де Монфор, знаменитый зачинщик восстания против Генриха III, отца нынешнего короля, потерпел окончательное поражение в битве при Ившеме, и тем было покончено с кровавой междоусобной войной. Лондон и особенно тамошние купцы были горячими приверженцами де Монфора. Из них сотни погибли или подверглись наказанию за свои мятежные взгляды. Эти застарелые раны до сих пор гноились. И Корбетту больше других это было известно: несколько лет назад Эдуард уже поручал ему найти и истребить заговорщиков – поборников покойного Монфора.

– Ваше Величество, – вмешался Корбетт, – у нас достаточно улик! Велите схватить Уотертона и положить конец его измене.

– Легко советовать, – возразил Эдуард. – А как же доказательства? Они вам не нужны?

– Нет.

– А что, если вы не правы? Что, если Уотертон – лишь пешка? Не забывайте, он ведь из домочадцев Ричмонда и сам граф рекомендовал его мне в секретари, – а тот же граф загубил мое войско в Гаскони!

– Значит, вы подозреваете графа Ричмонда? – спросил Корбетт.

– Он владеет землями во Франции, да и Бог один ведает, как он умудрился загубить мое войско.

Эдуард поднялся с места и стал вышагивать по залу.

– Французы, – продолжал он, – напали на Гасконь в 1293 году. Осенью 1294 года Ричмонд высадил и разместил мое войско в Ла-Реоли. Весной 1295 года французы осадили этот город, и через две недели – две недели! – Ричмонд бросил на произвол судьбы и город и войско!

– Ваше Величество полагает, что предатель – Ричмонд? – спросил Корбетт.

– Возможно, вполне возможно, – ответил Эдуард.

– Если изменник находится здесь, в Вестминстере, – встрял Ланкастер, – то как же он сносится с французами? Ведь у Филиппа нет посланников в Лондоне, а все порты и корабли обыскиваются. Ни один из наших людей во французских портах не замечал, чтобы кто-нибудь обменивался письмами.

– Может быть, они действуют через Уэльс или Шотландию? – с надеждой предположил Корбетт.

– Нет, – возразил король. – Сведения передаются слишком быстро. Похоже, Филипп узнает о моих замыслах за считанные дни. Нет, – повторил король, – сведения передают прямо отсюда!

– А шлют ли отсюда какие-нибудь письма во Францию? – спросил Корбетт.

– Конечно, – ответил Эдуард. – Официальные письма Филиппу, а также письма заложникам.

– Заложникам?

– Ну да. Когда Ричмонд сдался, некоторые рыцари сумели откупиться, лишь предоставив французам заложников вместо себя, – в основном своих детей. И теперь эти рыцари все время им пишут.

– А кто-нибудь из этих рыцарей служит в совете или причастен делам совета?

– Нет, – ответил король. – Только Тюбервиль, Томас де Тюбервиль. Барон из Глостершира. Он рыцарь палаты и начальник гвардии.

– А он может подслушивать?

– Нет, – сказал Эдуард. – Никто не смог бы подслушивать через дубовые двери и каменные стены. Вдобавок Тюбервиль ненавидит французов – это ясно из его писем.

– Откуда об этом известно Вашему Величеству?

– С его писем, как и со всех прочих, снимаются копии. Они хранятся в Канцелярии.

– Довольно! – нетерпеливо вмешался Ланкастер. – Довольно разговоров! Все указывает на Ричмонда. Хорошо бы нам схватить его самого, и Уотертона, и Тюбервиля, и всех, кто ему близок, в придачу, да и бросить в темницу!

Эдуард снова встал и зашагал по залу.

– Нет, – возразил он. – Еще не время. – Он протянул руку к Корбетту. – Вы должны расследовать то, о чем нам стало известно. Для начала вы навестите лорда Моргана в Уэльсе и зададите ему кое-какие вопросы по существу.

Корбетт сник – но, взглянув в холодные, усталые глаза короля, сразу понял, что любые возражения встретят беспощадный отпор.

На следующий день Корбетт с Ранульфом уже собирались в путь. Ранульф протестовал, но Корбетт строго приказал ему выполнить все распоряжения, так как им понадобятся одежда, оружие, продовольствие и лошади. Сам Корбетт отправился побродить по улицам: ему хотелось поразмышлять в одиночестве, обдумать недавнюю беседу с королем. Он вышел на Чипсайд – эта широкая дорога, тянувшаяся с востока на запад, служила главной торговой улицей города: там находились и Зерновой рынок, и бойни, и тюрьма Тан, и Большой акведук, снабжавший весь город водой.

Под навесами для защиты от яркого солнца шла бойкая торговля всякой всячиной – от чулок или свежего хлеба, только что из печи, до пары позолоченных шпор или атласной рубашки с батистовыми кружевами. Показалось похоронное шествие, возглавляемое монахом – безмолвным, мрачным, в темном одеянии, с тоскливым взглядом из-под капюшона. Следом шли скорбящие родственники, а в конце процессии несколько человек несли на плечах гроб с усопшим. До Корбетта донесся женский плач и низкий собачий вой. Подобное зрелище совсем не вязалось с таким солнечным днем. Всюду толпился народ, правоведы в меховых плащах спешили в Вестминстер, крестьяне в коричневых или зеленых рубахах что есть силы пихали свои повозки к рынкам, не обращая внимания на насмешки голодранцев, норовивших что-нибудь стянуть. С цоканьем прошла колонна верховых лучников, сопровождая пеших узников: руки несчастных были привязаны к седлам, а лодыжки скованы цепями.

По улице изящной поступью прошла куртизанка с накрашенным лицом и выщипанными бровями. Чтобы не выпачкать отороченное кружевами платье, она приподняла подол рукой в красной бархатной перчатке. Женщина бросила притворно застенчивый взгляд на Корбетта и пошла дальше. Шум и толкотня усиливались – торговцы дергали его за рукав и оглушительно нахваливали свой товар. Корбетт уже пожалел, что решил побродить по городу, и стал проталкиваться сквозь толпу к прохладному погребку «Пустельга в шлеме».

Это оказалась грязная таверна с низким деревянным потолком, столы стояли где попало, а вдоль стен выстроились рядами огромные чаны и бочки. Корбетт попросил эля и миску рыбной похлебки: обычно, когда он ел в одиночестве, ему легко думалось. Ему не давало покоя то, что он узнал: несмотря на победы, одержанные в Шотландии, король изнывал от тревоги, мечась, словно пес на цепи, бросаясь на тени и хватая зубами воздух. Корбетт понимал причину такой тревоги, но он знал точно, что врага можно изловить лишь путем тщательных расспросов и умозаключений, опирающихся на законы логики. Корбетт задумчиво отхлебнул из кружки и составил в уме перечень пунктов касательно изменника:

Первое. Предатель – в числе приближенных короля Эдуарда.

Второе. Предатель располагает неким хитрым средством быстро передавать сведения французам, незаметно для Эдуардовых ищеек и соглядатаев.

Третье. Предатель, по-видимому, входит в число домочадцев графа Ричмонда, который всего несколько месяцев назад потерпел позорный крах при попытке отстоять Гасконь, – а именно в ту пору, по мнению короля, и началась утечка важнейших сведений к французам.

Четвертое. Будет только справедливо, если Корбетт начнет опрос с домочадцев Ричмонда, имеющих какое-либо отношение к королевскому совету.

Корбетт улыбнулся сам себе. У него улучшилось настроение: решив, что нужно делать дальше, он вышел из харчевни и отправился к себе, в дом на Темз-стрит. Ранульф удивился, впервые за много недель увидев улыбку на лице господина, и немедленно воспользовался его расположением, отпросившись «по делу». Корбетт, рассеянно улыбаясь, кивнул, и Ранульф быстро унесся прочь, пока хозяин не передумал. «Делом» было давно задуманное соблазнение одной красотки, а Корбетт в любую минуту мог заподозрить, что что-то не так. Ранульф с грохотом сбежал по лестнице, а вослед ему уже раздавались жалобные звуки флейты, на которой его господин всегда играл, пытаясь разрешить какую-нибудь заковыристую задачку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На следующий день Корбетт снова отправился в Вестминстерский дворец. Ему хотелось побеседовать с графом Ричмондом, но «милорд, – как сообщил ему надменный сквайр, – отсутствует, выполняя тайное поручение Его Величества». Тогда Корбетт решил отискать Тюбервиля, но и того не оказалось на месте: он отлучился в город по делам, – и Корбетту ничего не оставалось, как слоняться по дворцу. Он прогулялся к церкви аббатства, любуясь теплым солнечным светом и наблюдая за каменщиками, которые сновали будто муравьи по лесам, возведенным у северной стены. Корбетта всегда поражали эти волшебники, колдовавшие с камнем. Он с восхищением переводил взгляд с ажурной каменной резьбы на огромных ухмыляющихся горгулий с личинами не то людей, не то собак, не то грифонов и прочих чудовищ. Пробили монастырские колокола, созывая к молитве, и Корбетт снова направил стопы к Большому залу.

Там уже толпились законники, чиновники, просители и истцы. Были там и шерифы из разных графств, явившиеся предоставить отчеты для пасхальной проверки, и королевские управляющие из графства Корнуолл – в пышных нарядах, запыленных и перепачканных в дорожной грязи. Они выглядели страшно утомленными и просили указаний, странно, в нос, выговаривая слова. Корбетт огляделся по сторонам, отметил про себя, сколько штрихов осталось на одной из дневных свечей, и, покинув зал, зашагал по пустым коридорам, зажатым меж каменных стен, в палату заседаний совета.

Тюбервиля он в конце концов застал в его комнате. Мужчина тридцати или тридцати пяти весен от роду, с коротко стриженными светлыми волосами и узким худым лицом, Тюбервиль обладал внешностью прирожденного вояки. Он казался бы хищником, беспощадным убийцей, если бы не полные губы и живые, настороженные глаза. На нем была кольчуга, в поверх нее – длинное белое сюрко, изукрашенное королевскими гербами Англии и перетянутое крепким кожаным поясом с мечом и кинжалом в ножнах. Когда Корбетт вошел, Тюбервиль стоял у окна. Ставни были распахнуты, чтобы внутрь, в тесное и пыльное караульное помещение, проникало больше света. Единственными предметами обстановки здесь были стол и две скамьи, стоявшие вдоль стены. Пол был каменный, голый, а стены покрывала местами отслоившаяся известка.

При появлении Корбетта Тюбервиль оглянулся и на его вопрос: «Сэр Томас Тюбервиль?» буркнул: «Он самый».

– Меня зовут Хьюго Корбетт, я старший секретарь Канцелярии. И послан к вам по особому делу короля.

– Что еще за особое дело?

– Я расследую недавний разгром в Гаскони.

Корбетт заметил, как глаза рыцаря сузились от гнева.

– А у вас имеется письменное предписание, разрешение на эти расспросы? – спросил Тюбервилль.

– Нет, – ответил Корбетт. – Вам оно непременно нужно? Что ж, я могу – мы можем – сейчас же отправиться к королю и поговорить с ним.

Лицо Тюбервиля вдруг расплылось в почти мальчишеской улыбке.

– Садитесь. – Он жестом указал Корбетту на скамью, налил вина в две оловянные кружки и снова подошел к Корбетту. – Держите, – проговорил он. – Прошу меня простить, если я был груб.

Корбетт принял вино.

– Не стоит извинений, – ответил он. – Быть может, это примета наших дней?

Тюбервиль пожал плечами, сел и отхлебнул вина.

– Каковы будут вопросы, мастер Корбетт?

– Вы находились вместе с графом Ричмондом во время прошлогоднего похода на Гасконь?

– Да, – ответил Тюбервиль. – Мы отплыли из Саутгемптона и высадились в Бордо. Ричмонд выстроил колонну, и мы двинулись в глубь суши, чтобы занять городок Ла-Реоль с его замком. Вы, вероятно, помните, – продолжал Тюбервиль с горечью, – что проклятые французы уже захватили несколько приграничных крепостей и их войска тоже продвигались в глубь области. Ричмонд же просто сидел и выжидал – он не пытался втянуть французов в сражение, а просто оставался в городе. – Тюбервиль пожал плечами. – Это было неизбежно. Французы увидели, что область брошена на произвол судьбы, и их войска беспрепятственно прошли в герцогство. – Тюбервиль немного помолчал, глядя в кружку. – Ричмонд даже не пошевелился, замер, как перепуганный кролик. Французы окружили город рвами и засадами, чтобы перекрыть дороги. Приволокли осадные орудия – мне запомнилась одна такая махина, французы называли ее Le Loup de Guerre – «Боевой волк». Они начали обстреливать город зажигательными ядрами и огромными камнями. Мы не могли вырваться оттуда, король не мог прислать нам помощи, и потому Ричмонд решил сдаться.

– И не было никаких попыток совершить вылазку? – спросил Корбетт.

Тюбервиль поджал губы, а потом улыбнулся:

– Была. Я ослушался приказов. Во время переговоров между Ричмондом и французами я возглавил вылазку, собрав отряд из шестидесяти вооруженных воинов и конных лучников.

– И что произошло?

– Нас отбросили назад. Французы были в ярости, Ричмонд тоже. Граф грозил казнить меня как изменника – за то, что я сорвал переговоры. Я же указал ему на то, что сами эти переговоры суть измена, и тогда Ричмонд велел арестовать меня.

Тюбервиль встал и налил себе еще вина. Корбетт внимательно за ним наблюдал.

– А что происходило во время капитуляции? – спросил он.

Тюбервиль, вертя в руке кружку, продолжал созерцать вино.

– Французы, черт их побери, требовали, чтобы мы покинули Ла-Реоль, и мы покинули город, оставив валяться в грязи наши знамена и штандарты, а французы выстроились вдоль дорог, так что мы проходили сквозь их строй, под глумливую музыку их труб и барабанов.

Корбетт заерзал на скамье.

– Но ведь вернулись вы с большим почетом, сделавшись начальником королевской гвардии, и ныне отвечаете за охрану короля и его совета?

– А! – Тюбервиль улыбнулся. – Когда мы воротились в Англию, король прочел донесения о походе и, невзирая на протесты Ричмонда, назначил меня на этот пост. – Тюбервиль обернулся и посмотрел в узкое стрельчатое окно. – Мне пора: я должен навестить караул и убедиться в том, что ничто не угрожает нашему августейшему государю.

Корбетт уловил легкую иронию последней фразы и улыбнулся в ответ. Ему понравился этот человек: настоящий воин, жестковатый, ироничный, но неожиданно ранимый.

– Последний вопрос – прежде чем вы удалитесь, – попросил Корбетт. – Какие условия выставили французы, выпуская вас из Ла-Реоли?

– Заложники!

Корбетт увидел ярость в глазах рыцаря.

– Они потребовали заложников?

Тюбервиль кивнул:

– Да, Ричмонд, я и другие военачальники вынуждены были обещать, что отправим наших родных в Париж гарантами мира, чтобы, пока не разрешены теперешние трудности, у нас не было соблазна затеять в Гаскони войну против французского короля, – пояснил он.

– И кого вы отправили в Париж?

– Двоих сыновей. – Ответ прозвучал отрывисто и горестно, но Корбетт заметил ненависть, мелькнувшую в глазах Тюбервиля.

– А Ричмонд?

– Ричмонд? Он послал свою дочь.

– Вы пишете сыновьям?

– Да, письма отправляются туда через Канцелярию, в их мешках. Ричмонд тоже шлет письма, а все копии хранятся в Палате грамот.

– Вам не нравится Ричмонд?

Тюбервиль бросил удивленный взгляд на Корбетта.

– Будь на то моя воля, – ответил он, – я бы отдал этого несведущего лорда под суд как изменника.

Он поднялся, коснулся Корбеттова плеча и вышел из комнаты.

Чиновник вздохнул, встал и тоже направился к выходу. Ему не терпелось допросить Ричмонда, но ведь граф – кузен самого короля, и что, если тут ошибка? Корбетт закусил губу и решил, что с этим придется повременить. Тем не менее Ричмонд вызывал у него сильные подозрения, он ощущал какой-то зуд, будто от старой раны, и понимал, что не обретет покоя, пока не разгрызет этот орешек. Он вспомнил, что Тюбервиль упоминал о копиях писем, и решил, что узнает о Ричмонде кое-что новое, ознакомившись с содержанием писем, которые тот слал дочери в Париж.

Корбетт покинул дворец и вышел во двор, большую часть которого занимали королевские конюшни, различные службы, кузница, навозные кучи и огромные амбары с овсом, ячменем и соломой. Лошади – здоровенные боевые кони, вьючные лошадки, мулы и одинокая кляча – паслись на воле, пока их не выводили или не сгоняли обратно в стойла. Конюхи, грумы и кузнецы кричали и бранились, заглушая своими возгласами даже грохот молота о наковальню и хриплое конское ржанье. Корбетт осторожно пересекал двор, не сводя глаз с пятившейся на него лошади, норовившей взбрыкнуть. Он толкнул неприметную боковую дверь и зашагал по холодному беленому коридору, который вел к задним помещениям дворца и к веренице палат, где хранились документы королевского архива.

Корбетт постучал в обитую железом дверь, и его впустил секретарь с высокомерным лицом.

– Что вам нужно?

– Я – Хьюго Корбетт, старший секретарь Канцелярии.

– Ставленник Бёрнелла?

– Если угодно. А вы кто такой?

– Гороноди ап Рис, старший секретарь Хранилища.

Корбетт застонал про себя. Нет людей более назойливых и докучливых, подумал он, чем эти напыщенные секретари, облеченные хотя бы малой властью, которые ведут себя как мелкие деспоты.

– Найджел Кувиль здесь? – с надеждой спросил Корбетт.

– Я здесь, – раздался откуда-то из глубины скрипучий голос, и Корбетт поспешил на этот звук мимо напыщенного секретаря.

– Неужели Корбетт? – Морщинистое лицо старика расплылось в приветливой улыбке, он схватил Корбетта за плечи холодными костлявыми руками с набухшими жилками. – Ты бы почаще заглядывал, – проговорил он с мягким укором. – Ведь старику приятно, когда его навещают бывшие ученики. – Он повернул голову, чтобы Ап Рис тоже мог его слышать. – Особенно – лучшие из лучших! Пойдем. – И он повел Корбетта в свою маленькую каморку.

Та была уставлена ларями, сундуками и большими кожаными мешками, а на полках, тянувшихся от каменного пола до почернелого деревянного потолка, теснились аккуратно скрученные свитки, снабженные каждый своим ярлыком с указанием года царствования и месяца, в который данный документ был выпущен. Посреди комнаты стоял дубовый стол со скамьями по обеим сторонам. Корбетт уловил знакомый и любимый запах красного воска, стареющего пергамента, пемзы и высохших чернил.

– Что же вам все-таки нужно? – снова раздался докучный голос ап Риса, просочившегося вслед за ними.

– Мне нужны кое-какие письма, – ответил Корбетт. – Письма, которые граф Ричмонд отсылал своей дочери, что живет заложницей при дворе Филиппа Красивого в Париже.

– Не имеете права! – рявкнул ап Рис.

– Имею – и права, и полномочия, – устало возразил Корбетт. Он повернулся к Найджелу Кувилю. – Скажите этому напыщенному глупцу, – продолжал он, – что если мне не выдадут писем, написанных Ричмондом и другими людьми к родственникам, удерживаемым в заложниках при французском дворе, то я возвращусь сюда с его королевским величеством, и тогда мы продолжим беседу.

– Мастер ап Рис, – ответил Найджел, – родом из Гламоргана. Он всегда твердит мне, что там все принято делать иначе.

Корбетт оглянулся и вгляделся в длинное узкое лицо валлийца.

– Значит, вы знаете лорда Моргана?

– Знаю, – ядовитым тоном ответил ап Рис. – Но я – верный подданный короля и доказал это за годы служения короне.

– Так докажите это еще раз, мастер ап Рис, и принесите, пожалуйста, письма!

Ап Рис искоса бросил взгляд на Корбетта и уже собирался ответить отказом, но передумал, передернул плечами и подошел к большому кожаному мешку, где хранились документы. Он развязал красный шнур с золоченой кистью, высыпал содержимое мешка на стол и принялся перебирать кипу свитков и кусков пергамента. Наконец он взял один из документов, изучил прикрепленный к нему ярлык и, слегка фыркнув, вручил его Корбетту:

– Вот. Выносить нельзя. Можно читать только здесь.

Корбетт подмигнул Кувилю и, усевшись за дубовый стол, принялся изучать свиток.

Манускрипт состоял из небольших листов пергамента, подшитых друг к другу, и все письма были переписаны лиловыми чернилами, одной секретарской рукой. Корбетт догадался, как это делается: каждый пишет, или писал, свое письмо сам, а затем передавал его в Архив, чтобы там письмо изучили и убедились, что нигде не содержится сведений, наносящих урон короне. После этого королевский секретарь аккуратно переписывал письма, так что, когда письма отсылались во Францию, запечатанные в особый, красной испанской кожи, мешочек, копии, сшитые между собой бечевкой, оставались здесь на хранение.

Корбетт быстро просмотрел листки и почувствовал волну сострадания: письма, всегда короткие, были полны слез и горя: ведь это родители писали детям, брат – брату, кузен – кузену. Одним из самых длинных посланий было письмо Тюбервиля сыновьям. В этом письме, датированном январем 1295 года, а именно днем святого Гилария, сквозила боль и ненависть к врагу. Тюбервиль выражал сожаление, что они порознь встречали Рождество, но сообщал, что купил им в подарок медальоны со святым Христофором, волкодава по имени Николас, и обещал, что, когда они наконец вернутся, он отметит это событие большим пиршеством в какой-нибудь местной таверне. Корбетт выискал письмо Ричмонда к дочери, и оно оказалось полной противоположностью письму Тюбервиля. Похоже, отношения графа с дочерью были прохладными: он писал ей скупо, сухо, и – что самое любопытное – туманно ссылался на некое «тайное дело».

Довольный, Корбетт снова свернул пергамент и вернул его ап Рису.

– Благодарю, – улыбнулся он Кувилю и кивнул. – До встречи, желаю вам всего хорошего.

Старик улыбнулся, обнажив беззубые десны, Корбетт ласково дотронулся до его щеки и вышел из хранилища в коридор. Корбетт охотно бы отдал месячное жалованье в обмен на разгадку тайны Ричмонда. Будь его воля – он сейчас же допросил бы графа, не обращая внимания на то, что этот заносчивый вельможа приходится родней самому королю.

Когда Корбетт возвратился на Темз-стрит, уже стемнело, возле некоторых домов зажгли и вывесили светильники. Гуляки, одурев от дешевого эля и от собственного веселья, гурьбой высыпали из кабаков, оглашая улицы громкими воплями. Корбетт нащупал рукоять кинжала, заткнутого за пояс, и осторожно прошел мимо бражников. Те осыпали его бранью, но он протиснулся через их толпу и наконец облегченно вздохнул, добравшись до дома и взойдя по темной винтовой лестнице. Дома явно удрученный Ранульф зажигал свечи. Корбетт полюбопытствовал, как у его слуги дела, но в ответ услышал лишь невнятное бормотанье. Корбетт тихонько улыбнулся: раз Ранульф не в духе, за ужином, состоявшим из вина и холодного мяса, его ожидает гробовая тишина.

Корбетт этим нисколько не огорчился, и, когда со стола было убрано, он предоставил Ранульфу полную свободу действий, а сам достал из большой шкатулки поддон для письма и принялся излагать на кусочке пергамента свои подозрения и заключения.

Первое. В совете Эдуарда есть изменник, который выдает секреты французам и сносится с врагами короля в Уэльсе.

Второе. Уотертон, секретарь, – наполовину француз, а отец его являлся сторонником графа Симона де Монфора, давнего недруга короля Эдуарда. Хотя де Монфора казнили тридцать лет тому назад, его память по-прежнему чтят во многих местах, особенно в Лондоне.

Третье. Уотертон, похоже, очень богат; в Париже он вел себя подозрительно, Филипп явно ему благоволит, а кроме того, с ним тайно встречался главный шпион французского короля Амори де Краон.

Четвертое. Королю Уотертона рекомендовал граф Ричмонд, у которого тот служил прежде. Ричмонд позорно проиграл войну в Гаскони; он тоже полуфранцуз и входит в королевский совет.

Корбетт еще раз просмотрел перечень и вздохнул. Так-то оно так, подумал он, но до сих пор без ответов остаются важные вопросы:

1. Кто этот изменник? Один ли это человек или, может быть, несколько?

2. Как этот изменник сносился с французами?

Корбетт сидел, уставившись в пергамент, до тех пор, пока свечи почти не догорели. Наконец он отбросил его в сторону: логика бессильна, когда недостает фактов. Он снял нагар со свечей и улегся на кровать. В голове продолжала вертеться какая-то недодуманная мысль, но он сам никак не мог понять, о чем. И вдруг, уже почти засыпая, Корбетта озарило: он вспомнил, что все те письма, что он держал в руках днем, были переписаны знакомым почерком; одновременно в памяти всплыла встреча с Уотертоном в секретарской комнате в Париже, и он осознал, что переписчиком писем к заложникам был не кто иной, как Уотертон.