Текст книги "Соглядатай Его Величества"

Автор книги: Пол Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

– Будьте осмотрительны, – хмуро предостерегал король, – ведь изменником может быть один из ваших спутников. Вы должны найти его, мастер Корбетт, и поймать мерзавца в его собственные грязные сети!

– Я должен схватить его, Ваше Величество?

– Если возможно, – вкрадчиво ответил король. – Если же это неосуществимо – убейте его!

Корбетт содрогнулся и обвел взглядом тихий, мрачный интерьер церкви. Он пришел сюда молиться – а замышляет убийство. Он услышал какой-то шорох в дальней части церкви и поднялся. Ранульф, наверное, заждался его. Английский чиновник в последний раз преклонил колена перед одиноко мерцавшей лампадой и медленно зашагал по нефу, направляясь к выходу. Корбетт задышал глубоко и медленно, стараясь сохранять спокойствие, хотя он не сомневался, что кто-то затаился в темной глубине церкви и тайком наблюдает за ним.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующий день после посещения Корбеттом собора английские посланники уже достаточно отдохнули от мучений на море, чтобы пуститься в путь: им предстояло доехать вдоль побережья до Соммы, а далее повернуть на юг, к Парижу. Они перевезли через пролив лошадей – верховых и вьючных, с поклажей для милордов графа Ричмондского и графа Ланкастерского, не считая свиты секретарей, писцов, поваров, гонцов, бейлифов, священников и лекарей. Со стороны было бы трудно распознать в этой веренице путешественников степень или положение каждого: промозглая, холодная погода и резкий пронизывающий ветер всех до одного заставили закутаться в одинаковые толстые коричневые плащи.

Теперь началась обычная неразбериха за воротами маленького монастыря, где англичане останавливались на ночлег после того, как покинули порт: седлали лошадей (двух нужно было подковать, одна охромела, у другой на спине открылись язвы); проверяли подпруги, уздечки и стремена, сломанные или поврежденные тут же чинили, а потом лошадей шумно нагружали тюками с одеждой, рукописями и прочим скарбом, а еще и снедью, закупленной по непомерной цене у купцов с плутоватыми глазами. Покой монастырского двора нарушали крики, громкие приказы, проклятья и недовольное ржание возбужденных, встревоженных лошадей. Прибежало несколько собачонок, привлеченных всем этим шумом и возней, но их отгонял сердитый привратник, вооруженный палкой.

Корбетт сидел на полуразрушенной скамье в углу двора и мрачно наблюдал за происходящим. Эти крики и проклятья, пожалуй, заглушили бы даже вопли грешников в аду. Корбетт поднял глаза на огромный резной тимпан над вратами монастырской церкви, где, навеки запечатленные в камне, грешники висели на пылающих деревьях, а множество других задыхалось в печах, прижав руки ко рту, – их каменные глаза с ужасом взирали сквозь струи дыма на зрителя; Христос на троне судии держал праведников у себя в ладонях, а злодеев пожирала чудовищная рыбина, глодали черти, терзали змеи, пламя, лед или мучило зрелище плодов, висящих вне досягаемости для их изголодавшихся уст. Корбетт угрюмо заключил, что все эти ужасы – ничто по сравнению с участью человека, отправленного за пролив, в ледяную зимнюю пору, с английской посольской миссией во Францию.

– Мастер Корбетт, – окликнули его.

Чиновник застонал и поднялся со скамьи. Ему навстречу, пробираясь сквозь толпу, шел по двору Ранульф. Его рыжие волосы пламенели, как сигнальный огонь, над белым встревоженным лицом. Лет десять назад Корбетт спас воришку Ранульфа от виселицы, теперь тот стал верным слугой и спутником, по крайней мере, внешне выглядело это именно так, хотя Корбетт понимал, что Ранульф атт Ньюгейт по-прежнему не прочь разжиться за счет ближнего своего, в том числе и Корбетта. Ранульф мог лгать, обманывать и предавать с ловкостью, неизменно поражавшей и забавлявшей чиновника, а страсть парня к чужим женам, полагал Корбетт, рано или поздно приведет его слугу к внезапной и жестокой кончине.

Вот теперь Ранульф разыгрывал взволнованного, озабоченного слугу, втайне надеясь застигнуть врасплох своего скрытного, невозмутимого господина.

– Там Бласкетт! – проговорил запыхавшийся Ранульф. – Он говорит, что мы скоро отправляемся, и спрашивает, собрана ли и навьючена наша поклажа. – Бласкеттом звался напыщенный и чванный, как павлин, стюард графа Ланкастерского. Этот человек любил власть и всю ее мишуру не меньше, чем другие любят золото.

– Твоя поклажа навьючена, Ранульф? – спросил Корбетт.

– Да.

– И мы готовы отправиться в путь?

– Да?

– Ну так сообщи об этом милорду Бласкетту!

Ранульф ответил понимающим взглядом, словно ему только что доверили величайшую тайну, кивнул и, повернувшись, поспешил обратно в монастырь, чтобы продолжить там свою злокозненную травлю тщедушного Бласкетта.

Английское посольство тронулось в путь как раз в тот миг, когда монастырские колокола ударили час третий. За воротами монастыря англичан поджидал французский эскорт – герольд Филиппова двора, выряженный в великолепные алые и черные одеяния, трое невзрачных секретарей и два рыцаря в полудоспехе: из-под камзолов виднелись голубые с золотом нагрудники, свидетельство принадлежности к французскому королевскому двору. С ними была охрана – несколько тяжеловооруженных всадников, с виду бывалых вояк, в безрукавках вареной кожи, в стальных панцирях и толстых суконных штанах, заправленных в ботфорты. Корбетт наблюдал, как Ланкастер и Ричмонд беседуют с рыцарями, обмениваются бумагами. Затем конный эскорт выстроился по обе стороны от английского посольства, и все тронулись в путь.

Нормандская земля оказалась плоской и бурой. Зима еще не выпустила ее из своей железной хватки. Кое-где отважные крестьяне, подпоясав домотканые плащи, нахлобучив на глаза суконные колпаки, пытались разрыхлять почву для сева, а позади них трудились семьи – женщины и даже маленькие дети. Они разбрасывали золу, известь или навоз, удобряя почву. После разоренного войнами короля Эдуарда графств Уэльса здешние края показались Корбетту вполне зажиточными. Однако вспомнилось ему и высказывание Жака де Витри: «Сколько крестьянин добудет усердными трудами за целый год, столько господин проест за единый час». Законы тут были суровы, и владельцы поместий, живущие в своих обнесенных высокими стенами и глубокими рвами домах из дерева и камня, вершили здесь правосудия больше, нежели их собратья в Англии: у каждого скрещения дорог стояла плаха или колодки.

Деревни являли собой скопления домиков – каждый со своим садиком, окруженным изгородью и канавой, – но особенно Корбетта поразило обилие городков и городишек. Одни из них существовали уже давно, а другие возникли лишь несколько десятилетий назад. Каждый такой город защищала крепостная стена, а жилые дома теснились вокруг аббатства, кафедрального собора или церкви. Иногда англичане останавливались на постой в таких городках, вроде Нуайона или Бови, где находился или гостеприимный приорат, или достаточно просторная таверна, чтобы приютить их всех. В остальных же случаях ночлег им обязаны были предоставлять поместья, кому бы они ни принадлежали. Французские рыцари потрясали своими приказами, именем короля требуя провианта: злополучному владельцу или управляющему вменялось в обязанность накормить посланников и всю их свиту. И все-таки, несмотря на подобное гостеприимство, французский экскорт обращался с Корбеттом и его английскими спутниками угрюмо и бесцеремонно. Собственно, Корбетт не удивлялся: ведь между Францией и Англией сохранялось состояние вооруженного перемирия, судя по всему – вряд ли долгого.

Вскоре Корбетт устал от нескончаемых, ежедневных дорожных забот, хотя люди вроде Бласкетта словно упивались мелочами и болтовней, пересудами – кто где сидел, кому сколько денег причитается: все же какая честь – оказаться в числе посланцев во Францию! Корбетт знал, что многие его сослуживцы с радостью ухватились бы за такую возможность и обратили бы ее к своей выгоде, несмотря ни на стертые в кровь задницы и на ляжки, ни на кишащие крысами постоялые дворы, ни на протухшее мясо и прокисшее вино, от которого пучило живот, а все путешествие превращалось в сущий кошмар. Общество сильных мира сего отнюдь не служило утешением: Ланкастер был недоброжелателен, презрителен и молчалив, Ричмонд, исполненный сознания собственной значимости, желал поскорее забыть свою недавнюю военную экспедицию в Гасконь, сделавшую его посмешищем для английского двора. Секретарь, Уотертон, казался приятным молодым человеком, но он чаще всего держался в сторонке, если только не появлялись женщины – тогда он мог потягаться с Ранульфом в мужской доблести. По ночам до Корбетта то и дело доносился то гвалт попойки, то шлепки по пышному бедру, то хихиканья, то взвизги и стоны любовной возни.

Но за тяготами путешествия Корбетт ощущал тревожную настороженность. Как только они покинули Булонь, Корбетта оставило ощущение, что за ним кто-то наблюдает, но он чувствовал, что главы английского посольства не доверяют друг другу. Король Эдуард поведал Корбетту, что Ланкастер, Ричмонд и Уотертон, а также молодой и молчаливый Генри Истри, монах из Кентербери и нотариус архиепископа Винчелси, посвящены во все тайные дела Эдуардова совета, так что любой из них может быть тем изменником, который выдает французам важные сведения и предает в их руки самую жизнь англичан.

Корбетт тихонько наблюдал за Истри, Уотертоном и обоими графами, но в их поведении не было ничего особенного, они, похоже, испытывали к французам такую же неприязнь, как и остальная свита. Никто из них не вступал сверх положенного в общение с эскортом и не делал попыток, даже тайных, сноситься с французскими властями в тех городах, через которые проезжало посольство.

На то, чтобы добраться до Парижа, ушло две недели, и это была самая скучная и утомительная поездка в жизни Корбетта. Чиновник соловел от муторной повседневности и только задним числом понял, что это было идеальное время для засады. Они ехали по широкой, наезженной бовэской дороге, которая поворачивала в Париж, и в том месте, где ее обступали густые заросли деревьев, на посольство напали. Нападавшие были одеты в черное, их лица скрывали красные капюшоны. Выскочив из зарослей, они, как вихрь, налетели на англичан. Французский эскорт развернулся, начальники обнажили мечи и принялись выкрикивать приказы.

Корбетт, выхватив свой длинный кинжал, поворотил коня и приготовился защищаться, больше всего опасаясь, как бы кто-нибудь из врагов не приблизился к нему сзади и не нанес молниеносного удара в шею. Он почувствовал, что находится в гуще битвы, и со страхом глядел на грозных всадников, пробивавшихся к нему. Корбетта удивило, почему разбойники выбрали именно середину колонны, а не головную часть, где ехали Ланкастер и Ричмонд, и не хвостовую, где можно было поживиться поклажей с повозок. Над ним нависла фигура конника в развевавшемся плаще, с глазами, злобно блестевшими сквозь прорези в капюшоне, – он уже занес булаву для смертельного удара. Корбетт припал к шее лошади и, выбросив вперед руку с кинжалом, вонзил его в открытый живот противника, однако у того под плащом оказался доспех. Корбетт услышал скрежет металла о металл и почувствовал, как по руке волной пробегает боль. Тем не менее удар заставил врага выронить булаву и обратиться в бегство, держась за живот.

Корбетта, мокрого от пота, в ужасе вертевшегося на месте, окружали противники, тогда как остальные англичане уже начинали одерживать верх, да и французский эскорт, поначалу нерасторопный, как заметил Корбетт, давал почувствовать свое присутствие. Раздавались крики, проклятья, люди валились, застревая в седлах, из открытых ран хлестала кровь; в воздух взлетали секиры, кинжалы и дубинки, и до Корбетта доносился леденящий свист арбалетных стрел. Тут прискакал Ранульф – лицо в крови, взгляд безумный, белая пена на губах. Он издал глухой стон, но Корбетт не замечал его, дико озираясь по сторонам и пытаясь увидеть, кто этот арбалетчик – свой или чужой. Как вдруг – так же неожиданно, как и появились, – нападавшие с топотом унеслись прочь в клубах пыли.

Корбетт замер, припав к лошадиной шее, и старался побороть приступ тошноты, грозивший опозорить его. Когда судороги в гортани прошли, он огляделся: на дороге валялись простертые тела, люди вопили и изрыгали проклятья, держась за свежие раны. Длинная колонна была нарушена: две лошади пали, еще одна в агонии била копытами, извергая изо рта кровь. Постепенно порядок восстановился. Было несколько убитых – двое солдат, поваренок из челяди графа Ричмонда и один из нападавших. Ланкастер и Ричмонд громко кричали: «Разбойники – вблизи самого Парижа!», «Никакой защиты!», но рыцари только пожимали плечами и хмуро спрашивали в ответ, неужели и в Англии нет разбойников.

Ланкастер вмешался и созвал совет, пригласив Ричмонда, Уотертона, Истри и Корбетта. Они собрались и смотрели с дороги, как приставы восстанавливают порядок, как лекарь перевязывает раненых. Французские рыцари тем временем отправились за телегой, чтобы отвезти убитых и тяжелораненых в ближайшее поместье. Ричмонд разрумянился, похоже, ему не терпелось похвалиться тем, как доблестно он орудовал мечом. Уотертон выглядел встревоженным, но на нем не было ни царапины. Истри был опечален, но держался холодно-отстраненно, ему хотелось поскорее вернуться к раненым и оказать им утешение. Ланкастер был в бешенстве, от гнева его бледное лицо покрылось пятнами.

– Разумеется, – начал граф, – я лично выражу Филиппу Четвертому возмущение по поводу этого нападения. Нам еще предстоит решить, – тут он похлопал свою лошадь по загривку и оглядел всех собравшихся, – кто на нас напал – разбойники или нарочно нанятые головорезы. Я склоняюсь к последнему. – Когда Ланкастер умолк, слушатели вполголоса принялись выражать согласие.

– Если это так, – тут голос графа понизился до хриплого шепота, – значит, предатель среди нас.

– Почему? – отрывисто спросил Корбетт. – Милорд, ведь путь нашего следования был составлен еще в Англии, а топот от нашей кавалькады оповещает о нашем прибытии, наверное, пол-Нормандии.

Взгляд Ланкастера снова скользнул на спокойного, сдержанного чиновника. Ему не нравился Корбетт: уж слишком он осмотрителен, думал граф, слишком уверен в себе. Корбетт заметил в глазах Ланкастера искорку неприязни и не стал приставать с дальнейшими вопросами. Английский чиновник знал, что делает, возражая графу: пускай даже предатель находится среди них, но ведь бурные, необоснованные обвинения любого заставят переполошиться и насторожиться, и потому установить истину будет лишь труднее. Граф и сам понимал это.

– Думаю, – продолжил он, – что предатель среди нас, но, достигнув Парижа, мы снесемся с Симоном Фовелем, одним из тамошних соглядатаев нашего короля. Быть может, он слышал молву или сплетни, которые смогут прояснить для нас эти загадки.

Англичане спустились на дорогу, и заново выстроившаяся колонна начала медленно приближаться к предместьям Парижа. Корбетт занял свое место, сообщив встревоженному Ранульфу, что он цел и невредим и хорошо бы его слуга закрыл рот и оставил его в покое. Ранульф насупился и что-то сердито забормотал себе под нос, а Корбетт принялся размышлять о случившемся нападении. Он слышал, как один из французов-сопровождающих кричал, что убитых разбойников невозможно опознать – при них не было никаких бумаг, а на одежде и оружии – ни эмблем, ни иных знаков. Корбетта это не удивило: значит, нападение и вправду замышлялось заранее. По-настоящему тревожило его другое: по-видимому, главный удар был нацелен непосредственно на него самого, Корбетта. Значит, раздумывал он, кто-то счел его настолько опасным, что затеял ради него столь опасную вылазку. Кто мог передать французам подобное известие из Англии? Корбетт поплотнее закутался в плащ – его била дрожь, и не только от пронизывающего ветра.

Под яростным кусачим ветром всадники теснее прижимались к спинам лошадей, силясь защититься от холодных порывов, свистевших сквозь пустые глазницы окон и проломы в полуразрушенных стенах старинной церкви. Вожак, наемник-бретонец, бранился и притоптывал ногами, пытаясь хоть немного согреться. Злился он и на неудачу, которой завершилось его нападение, ему неприятно было думать о предстоящем разговоре с чиновником и главным осведомителем Филиппа IV, месье де Краоном, который теперь пробирался через развалины на встречу с ним. Суеверному уму бретонца французский сановник, малорослый и смуглый, закутанный в толстый черный шерстяной плащ, казался исчадьем ада. Обычно бретонец никого не боялся, но подобно тому, как от женщины исходит запах духов, от месье де Краона исходил запах власти, и этот человек знать не желал ни возражений, ни поражений.

Де Краон откинул капюшон плаща и подошел к бретонцу совсем близко.

– Вы напали на них? – Голос чиновника звучал мягко и любезно.

– Да, напали.

– И убили того человека?

Бретонец покачал головой.

– Нет, не убили, – ответил он и тут же отпрянул, заметив внезапно впыхнувшую ненависть во взгляде де Краона. Казалось, де Краон едва сдерживается. Он развернулся назад, прошел несколько шагов прочь, а потом возвратился, и единственным признаком его гнева было то, что он беспрестанно покусывал нижнюю губу. Он вытащил из-под полы мантии шесть мешочков золота.

– Все шесть, – прошипел он, – стали бы вашими, если бы того человека убили. – Затем он приподнял один из мешочков большим и указательным пальцами, холодно воззрился на бретонца и уронил мешочек к ногам солдата. – Но вы потерпели неудачу, поэтому вам достанется только один. – Де Краон зашагал прочь, стискивая под плащом оставшиеся пять мешочков с золотыми монетами с такой силой, что металл врезался ему в ладони. Но француз не обращал внимания на боль: он желал Корбетту смерти. Он ненавидел этого человека как за его миссию, так и за то, чем она могла обернуться. Де Краон ненадолго остановился и обвел взглядом руины алтаря, где только что встречался с наемными головорезами, а потом улыбнулся: ничего, ему еще представится случай свести давние счеты с месье Корбеттом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Симон Фовель, человек Эдуарда I при французском дворе, стоял на коленях в маленькой церкви в студенческом квартале Парижа на левом берегу Сены. Фовель любил эту крошечную, тесную, пахнущую плесенью церквушку: застывшие голые стены и простые очертания наделяли ее очарованием чистоты, превращая в место молитвы, не тронутое блеском и кричащими красками суетного мира. Отнюдь не набожный, циничный Фовель устал от тайн и козней, которыми была полна его повседневная жизнь: от притворства, обмана, от заумных слов и красивых оборотов, за коими скрывались алчность и жажда власти. Об этом Фовелю было известно все; будучи одним из осведомителей короля Эдуарда во Франции, он докладывал английскому владыке обо всем происходящем, старательно отсеивая зерна истины от обильных плевел лжи.

Фовель был peritus, или законник, ведающий делами Гаскони, и по роду службы спорил с французскими чиновниками и законниками, которым не терпелось расширить права Филиппа над этим герцогством. Похоже, утомленно размышлял Фовель, завладев герцогством, Филипп IV не желает возвращать его. Разумеется, Фовель выражал протесты, но французы лишь недоумевали и бормотали в ответ, что такие вопросы не решаются в один день.

Фовель попытался отогнать посторонние мысли и сосредоточиться на том, что привело его в церковь. Сегодня была годовщина смерти его жены, и каждый год он уделял час для молитв за упокой ее души: день в день, час в час с тем мигом, когда дыхание с хрипом замерло у нее в горле и она скончалась от лихорадки в полном одиночестве, если не считать захудалого священника, потому что Фовеля в то время не было дома – король послал его по делам во Францию. В глубине души Фовель так никогда и не простил себе этого; он принес обет, что в каждую годовщину, в день и в час ее кончины – и его небрежности – Господь будет заставать его в коленопреклоненной молитве. Фовель почесал лысеющую голову, поморщился от холода, проникавшего в его колени и бедра от ледяных плит пола, и попытался отогнать мысль о недавней новости. В Англии появился изменник, и теперь французы были осведомлены обо всех делах Эдуарда не хуже, чем о собственных замыслах и кознях. Фовель предпочел не писать Эдуарду о своих опасениях, понадеявшись, что английское посольство во главе с братом короля Эдуарда, графом Ланкастерским, вскоре достигнет Парижа. Фовель вздохнул.

Молиться он не мог. Вскоре колокола должны были зазвонить к вечерне, возвещая время службы, а заодно и час, когда уже пора гасить огни. Фовель поднялся, потянулся и попробовал растереть закоченевшие бедра. В Париже по ночам было опасно, и Фовель уже начал испытывать тревогу за Николаса Пера, шпиона из английского архива, который внезапно перестал являться на встречи. Жив Пер или мертв? Фовель этого не знал. Что ж, с ответами на такие вопросы придется повременить до приезда Ланкастера.

Фовель низко опустил капюшон на лицо, обвел взглядом пустой, зловещий интерьер церкви и вышел на узкую темную улицу. Еще попадались редкие прохожие, но Фовель торопливо зашагал, спеша добраться до дома. Из темноты к нему ринулся попрошайка, скуля о подаянии. Фовель оттолкнул его, но нищий увязался за ним вслед, продолжая дергать за плащ и скрипучим голосом вымаливая хоть одно су. Фовель, бормоча проклятья, пытался отделаться от него, но тот не отставал, преследуя его, будто назойливый бес, громко понося и ругая его. Наконец, уже почти дойдя до дома, Фовель не выдержал, остановился, обернулся и запустил пальцы в кошель.

«Вот, возьми и убирайся!» – Нищий вцепился Фовелю в запястье, и тот, от природы наблюдательный, еще подивился, до чего теплые и сильные у того руки. С таким нужно держать ухо востро – но слишком поздно: он уже начал валиться назад, а попрошайка между тем замахнулся другой рукой и вонзил кинжал Фовелю прямо в горло.

Корбетт протискивался сквозь шумную людскую толчею с ее бьющими в нос запахами. Он провел в Париже уже неделю и пытался забыть о своих трудных поручениях, расхаживая по этой самозваной столице Европы. Париж простирался по обоим берегам Сены; расширяясь, этот город, выросший вокруг замков и поместий короля, вместил в себя и роскошные дома купцов, и лачуги ремесленников.

Центр Парижа располагался на Иль-де-ла-Ситэ – островке посреди Сены, где высился собор Парижской Богоматери и королевский дворец Лувр. Парижем правили короли, но по-настоящему заправляли в нем цеха ремесленников. У каждой отрасли имелся свой квартал: аптекари занимали центр города, книготорговцы, продавцы пергамента, писцы, иллюстраторы сидели в Латинском квартале на левом берегу Сены; менялы, ростовщики и ювелиры – в Гран-Пор. Приближаясь к Гран-Шатле, Корбетт заметил, что ремесленники, которым запрещалось назойливо зазывать покупателей, вывешивали возле своих лавок огромные вывески – например, гигантскую перчатку, пестик или шляпу.

Париж был преуспевающим городом с оживленными рыночными площадями: хлебом торговали на Пляс-Ма-рибэ, мясом – на Гран-Шатлэ, колбасами – на Сен-Жермен, цветами и безделушками – на Пети-Пор. Корбетт прошелся по широкой улице, где впору было разъехаться двум или трем повозкам, до Орбери, или большого Травяного рынка, на пристани напротив Иль-де-ла-Ситэ. Корбетт любил аромат пряных толченых трав, напоминавший ему о родном западном Суссексе. Он был по природе человеком замкнутым, но нравились ему и толпы, и наглое лукавство купцов, сбывающих свой товар. Корбетт шел между прилавками и пытался высмотреть, кто из мясников выпустил кровь из мяса, а кто подкрасил этой кровью жабры залежалой рыбы, чтобы придать ей свежий вид. Его приводило в восторг подобное мошенничество, позволявшее выдавать видимость за суть.

Ведь и в политике творится то же самое! Корбетта удивляло все то, что происходило в Париже со дня его приезда, и ему требовалось время, чтобы поразмыслить и во всем разобраться. Английским посланникам отвели для постоя большое поместье возле главного парижского моста через Сену – беспорядочную громадину с зубчатыми стенами, островерхими башнями и огромным внутренним двором. Англичане вскоре почувствовали себя как дома: у людей вроде Бласкетта имелись и свои достоинства, ибо, движимые собственным властолюбием, они быстро установили порядок, закупили снеди, потребовали навести чистоту на кухне, – жизнь налаживалась. На третий день после прибытия в Париж глав английского посольства позвали в Лувр, на встречу с королем Филиппом и его советниками. Они собрались в большом зале дворца, украшенном ярко пламенеющими, кроваво-красными стягами, изысканными занавесами и сине-золотыми эмблемами французского королевского дома.

Пол был застлан свежесрезанным камышом, пересыпанным весенними цветами, а вокруг тяжелого дубового стола, стоявшего на помосте в дальнем конце зала, горело множество восковых свечей в тяжелых железных шандалах. По одну сторону стола сидели Ланкастер, Корбетт и другие английские посланники. Когда внезапно раздался резкий звук трубы и в зал вошли король Филипп и его приближенные, посланцы поднялись. Корбетта в первый же миг поразила величественная наружность французского короля, облаченного в синий бархатный наряд, отороченный драгоценным белоснежным горностаем, расшитый серебряными геральдическими лилиями и перехваченный широким золотым поясом. Светлые волосы короля, на которых сверкал серебряный венец, ниспадали до плеч, обрамляя белое лицо с узкими глазами, орлиным носом и тонкими бескровными губами.

Филипп IV, от каждого жеста которого исходило величие, кивнул Ланкастеру, а потом, усевшись в огромное дубовое кресло во главе стола, утомленным взмахом руки в пурпурной перчатке дал знак английским послам и собственным приближенным, чтобы те занимали свои места. Корбетт сел, но чуть не вскочил снова, когда вдруг с удивлением заметил возле французского короля маленькую темную фигурку: этот человек глядел на него в упор, даже не пытаясь скрыть злобного выражения. Корбетт снова всмотрелся в него, все еще не веря своим глазам, но ошибки быть не могло: то был Амори де Краон, тайный агент французской короны. Несколько лет назад Корбетту доводилось встречаться с ним в Шотландии, и, судя по злобной искорке в глазах де Краона, французский сановник не забыл и не простил Корбетту его ума и находчивости. Корбетт отвел взгляд, чтобы собраться с мыслями, и спрятал удивление под непроницаемой учтивой улыбкой.

Филипп IV распорядился, чтобы писцы уселись позади него за маленьким столом, и приступил к привычным придворным церемониям – представлению гостей и заботливым расспросам о здоровье «дорогого кузена Эдуарда Английского». Корбетт искоса наблюдал за Ланкастером, которому все это притворство было настолько поперек горла, что он чуть не давился яростью. Тем временем французский король, неподвижно восседая в кресле, все говорил и говорил, сухо и монотонно, уставившись куда-то поверх голов английских посланников. Не удосуживаясь сделать паузу, чтобы Ланкастер мог что-либо ответить, Филипп вкратце обрисовывал положение дел с Гасконью, как оно ему виделось: он – сюзерен этого герцогства, и пускай Эдуард – король Англии, но, будучи герцогом Гасконским, он приходится французскому королю вассалом; а так как гасконские сеньоры Эдуарда напали на собственность французов, то Эдуард нарушил феодальные узы верности, следовательно, герцогство должно быть конфисковано в пользу сюзерена, то есть французского короля. Тут Ланкастер уже не мог сдержать гнева.

– Ваше Величество, – перебил он, – может быть, у вас и были справедливые поводы напасть на герцогство, однако по какому праву вы продолжаете удерживать его?

– О, тут все очень просто, – бархатным голоском ответил де Краон. – Французские войска рассредоточены по всему герцогству, а значит, – тут он широко повел руками в стороны, – мы, затаив дыхание, ждем, что вы на это скажете.

Ангийские посланцы уже обсуждали между собой стратегию и тактику, которых им следует придерживаться в ходе встречи с французами, и тогда Ланкастер, преодолев свою неприязнь к Корбетту, попросил его вмешаться, когда тот сочтет нужным. Теперь Корбетт решил, что подходящий момент настал.

– Ваше Величество, – вставил он, прежде чем Ланкастер успел бы ответить градом новых опрометчивых замечаний. – Означает ли это, что наши страны ныне находятся в состоянии войны? В таком случае, – он развел руки, передразнивая жест де Краона, – наша встреча окончена, и мы просим позволения удалиться.

– Месье Корбетт, – ответил французский король, и на его лице мелькнула улыбка. – Вы неверно истолковали слова де Краона – он всего лишь описывал положение дел таким, каково оно есть, – но не каковым ему следовало бы быть.

Тут англичане ухватились за этот оборот, «следовало бы быть», и последовало длительное, подробное обсуждение дальнейших переговоров. Корбетт сидел с отстраненным и бесстрастным видом, прекрасно сознавая, что и де Краон, и его господин Филипп IV исподволь наблюдают за ним. В воздухе, будто пушинки, носились слова «аллод», «лен», «феод» и «сюзерен», и Корбетт сделал вывод, что французы намереваются удерживать за собой герцогство как можно дольше. И все-таки и он, и Ланкастер, который переговаривался с ним тихим шепотом, пришли к заключению, что французы не просто тянут время: захват Гаскони – явно лишь часть какой-то более крупной игры.

Споры продолжались до тех пор, пока обе стороны не сошлись на том, что дебаты следует возобновить, выждав некоторое время. Впрочем, оставались и еще не затронутые вопросы, и Ланкастер бесцеремонно взял слово.

– Ваше Величество, – проговорил он торопливо, – в Париже бесследно исчез человек английского короля Симон Фовель.

– Не бесследно, – саркастически ответил де Краон. – С сожалением приходится сообщить, что месье Фовель мертв. Его убили – возможно, кто-то из оборванцев, которые целыми шайками бродят по городу.

Его слова вызвали среди англичан ропот недовольства.

– Это никуда не годится! – вскричал Ланкастер. – На нас нападали в предместье Парижа, а теперь в самом городе убит человек английского короля! Неужели предписания французского государя не стоят и ломаного гроша и священную неприкосновенность послов можно с легкостью нарушать?

– Месье Ланкастер! – воскликнул Филипп. – Поглядите фактам в лицо: на наших посланников тоже нападали в Англии, а происшествие под Парижем достойно сожаления, но мы ведь уже принесли вам свои извинения и заверения в том, что мэр города начал усиленные поиски преступников. Что же касается месье Фовеля, – тут король понизил голос, – то, похоже, ваш человек пропустил мимо ушей наши советы. Ведь он, вопреки нашим увещаниям, ходил по улицам один, в ночную пору. Разумеется, мы сожалеем об обоих происшествиях, но их ведь было только два – не правда ли?