Текст книги "Соглядатай Его Величества"

Автор книги: Пол Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Здесь, в самом сердце Тауэра, жил гарнизон крепости с прислугой; во дворе стояли двухэтажные деревянные дома для важных должностных лиц – таких, как констебль и управляющий, лачуги для работников, а также каменные поварни, кузни и прочие службы. На лужайке играли дети – они скакали вокруг огромных военных орудий, таранов, баллист и катапульт, лежавших на дворе, и веселые крики резвящихся ребятишек на время заглушали молчаливую угрозу, исходившую от этих машин смерти. Проводник подвел Корбетта к донжону и, держась близко к стене, подошел к маленькой боковой двери в ее основании.

Корбетт вошел внутрь, и сразу же от чувства невыносимой жути сердце у него сжалось: он ведь знал, что вступает в мир подземных тюрем и пыточных камер Тауэра. Он напрягал слух, тщетно силясь уловить звуки птичьего пения или детских игр. Ему хотелось бы уцепиться за эти мирные звуки, найти в них утешение. Дверь за ним захлопнулась; проводник почиркал кремнем, снял горящий факел со стены и подал Корбетту знак снова следовать за ним. Они спустились по влажным, покрытым плесенью ступенькам. Ниже этой лестницы находилась огромная пещера, и Корбетт содрогнулся, заметив жаровни с остывшим пеплом, длинный, весь пропитанный кровью, стол, здоровенные щипцы и зазубренные железные прутья, валявшиеся возле зеленоватых от сырости, замшелых стен. Факелы пылали, отбрасывая тени поперек островков света: эти тени – призраки, подумалось Корбетту, души умерших, замученных здесь людей. Английское общее право возбраняло применение пыток, но здесь, в мире осужденных, не существовало никаких правил, никакого общего права, никаких предписаний закона, кроме воли Власти.

Они прошли по посыпанному песком полу и углубились в один из тоннелей, который вел из этого преддверия ада вниз, в глубину подземелья. Там освещение было еще скуднее, лишь кое-где горели лучины. Они прошли мимо окованных дверей камер, в каждую дверь была вставлена маленькая решетка. Когда они завернули за угол, навстречу им выскочил, будто паук из зловещей тени, толстый тюремщик в грязной кожаной куртке, таких же штанах и фартуке, – словно ожидавший их прихода. Спутник Корбетта что-то пробормотал надзирателю, тот качнулся и дернулся, и его рот растянулся в заискивающей улыбке. Он повел посетителей за собой, остановился возле одной из камер и, звеня связкой, вставил ключ в скважину. Дверь открылась, и Корбетт взял из рук стражника смоляной факел.

– Подождите здесь, – попросил он, – мне нужно поговорить с ним наедине.

Дверь с лязгом захлопнулась у него за спиной, и Корбетт поднял факел повыше: в камере было темно и тесно, камыш на полу давно превратился в мягкое склизкое месиво, зловоние стояло невыносимое.

– А-а, Корбетт. Пришли позлорадствовать?

Чиновник поднял факел еще выше и увидел в дальнем углу, на низкой кровати, Уотертона. Одежда на нем уже превратилась в грязные лохмотья. Шагнув вперед, Корбетт заметил синяки на небритом лице узника; левый глаз почти заплыл, распухшие губы – в крови.

– Я бы поднялся, – послышался голос Уотертона, отрывистый и сдавленный, – да только мои стражники не отличаются любезностью, и у меня распухли лодыжки.

– Не вставайте, – поспешил ответить Корбетт. – Я пришел сюда не для того, чтобы злорадствовать, а чтобы расспросить вас и, быть может, помочь.

– Каким же образом?

– Вас схватили и бросили в темницу, – ответил Корбетт, – потому что мы полагаем… Вернее, потому что все улики указывают на то, что предатель в совете Эдуарда – это именно вы.

– И вы так считаете?

– Возможно. И только вы можете меня разубедить.

– Но я снова спрашиваю – каким образом?

Корбетт сделал шаг вперед и посмотрел на Уотертона. На лице молодого человека застыло выражение угрюмой отваги, но в глазах затаился страх.

– Объясните, откуда у вас богатство?

– У моего отца имелись большие сбережения, которые он держал у итальянских банкиров. Это могут подтвердить семейства Фрескобальди и Барди.

– Проверим. А ваш отец…

– Противник короля Генриха Третьего, – с горечью признался Уотертон, потирая открытую ссадину на ноге, которая виднелась сквозь лохмотья.

– Вы разделяете его взгляды? – тихо спросил Корбетт.

– Нет. Предателей ждет смерть через удушение. Я к ней не стремлюсь. – Уотертон попробовал приподняться: стальные кандалы натерли ему запястья. Звенья цепей недовольно звякнули.

– А моя мать, – почти сорвавшимся голосом продолжил Уотертон. – Разве одно то, что она француженка, – уже государственная измена?

– Нет, – резко ответил Корбетт, – но вот тайком сноситься с французами – это уже государственная измена.

Уотертон в ярости дернулся, и его оковы скрежетнули и загремели.

– Вы не можете этого доказать!

– Значит, вы этого не отрицаете.

– Нет, отрицаю! – прорычал Уотертон. – И нечего разыгрывать треклятого умника и приписывать мне то, чего я не говорил. Я не понимаю, о чем вы толкуете.

– В Париже, – пояснил Корбетт, – в Париже французы одаривали вас благоволением, удостаивали вас особых почестей и подарков.

Уотертон устало повел плечами:

– Я и тогда не знал, и до сих пор не знаю, почему мне оказывались такие знаки внимания.

– А зачем вы встречались с де Краоном и с какой-то молодой темноволосой женщиной – тайно, ночной порой, в какой-то парижской таверне?

Даже при тусклом свете смоляного факела Корбетт заметил, как от тощего лица Уотертона отхлынула кровь.

– Не понимаю, о чем вы!

– Да все ты понимаешь! – заорал Корбетт. – Значит, ты предатель, ты – шпион? Это ты послал на смерть Эспейла и других? Погубил всю команду корабля? Ради чего? Чтобы унять зуд в одном месте!

Уотертон ринулся вперед, оскалив зубы и зарычав, как цепной пес, и его угрюмое лицо исказила свирепая гримаса. Корбетт невозмутимо наблюдал, как тот яростно когтит воздух, лязгая оковами.

– Расскажите мне, – снова заговорил Корбетт, когда Уотертон, всхлипывая, повалился обратно на грязную кровать. – Расскажите мне правду. Если вы невиновны, через несколько часов вас освободят. Пока же вы барахтаетесь в глубокой трясине и связаны крепче, чем муха в паучьих сетях.

Корбетт умолк.

– Почему французы благоволили к вам? Кто та девушка, которая приходила к вам вместе с де Краоном? Вы состояли в переписке с лордом Морганом из Нита?

Уотертон глубоко вздохнул.

– Мой отец бунтовал против короны, – медленно заговорил он. – Но я не мятежник. Моя мать была француженкой, но я не француз. Мои богатства принадлежат мне. Я храню верность Эдуарду Английскому. Я не знаю, почему де Краон благоволил ко мне. Как секретарь я отвечал за отсылку королевских писем к этому предателю-валлийцу, но не больше, чем вы, собирался вести с ним тайную переписку!

– А та девушка в Париже?

– А это, Корбетт, вас не касается. Это моя личная тайна. Ради бога! – прокричал Уотертон. – Если бы всякого, кто тайком встречается с женщиной, обвиняли в измене, тогда мы бы все простились с жизнью!

– Откройте мне ее имя!

– Ни за что!

Корбетт пожал плечами и, повернувшись, постучал в дверь камеры.

– Корбетт!

Хьюго оглянулся и вздрогнул при виде ненависти в глазах Уотертона.

– Послушайте, Корбетт, – прохрипел узник, – если бы я вам все рассказал, вы бы не поверили. Вы – одинокий человек, Корбетт, добродетельный человек с острым умом и мертвой душой. Может быть, когда-то вы и любили, но давно уже позабыли, что это такое. Так зачем мне рассказывать вам что-то? Я ненавижу вас, ненавижу вашу пустоту! Пусть из самых недр Преисподней явятся Сатана со всеми его бесами, чтобы заполнить эту вашу пустоту!

Корбетт повернулся и снова ударил кулаком в дверь. Ему хотелось поскорее выбраться отсюда: он-то пришел сюда для того, чтобы вытянуть из Уотертона правду, а теперь ему самому с отвращением приходилось глядеть правде в глаза.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Шесть дней спустя, после спокойного и ничем не примечательного плавания, Корбетт и французские посланники высадились в Булонь-сюр-Мер. Корбетта сопровождал вечно брюзжащий Ранульф, злившийся на то, что его снова лишили привычных забав и удовольствий, и еще один англичанин, Уильям Херви – щуплый, похожий на мышь человечек, писец по роду занятий, от природы очень робкий. Всю жизнь проработавшему в суде Общего Иска, ему внушало благоговейный страх общество, в котором он ныне ехал. Французы предоставили англичан самим себе. Де Краон и Корбетт были вежливы, однако друг другу по-прежнему не доверяли. Впрочем, Корбетт сейчас чувствовал себя в большей безопасности, находясь с французами, чем сразу после возращения из Уэльса: они гарантировали ему безопасность и неприкосновенность его персоны и принесли торжественные клятвы, возложив руки на святые мощи и на Библию, что англичанину будет позволено целым и невредимым возвратиться к английскому двору.

Ланкастер снабдил его множеством указаний: что говорить, чего не говорить, что предлагать, чего не предлагать, в каком случае уезжать и в каком – оставаться. Корбетт пропустил мимо ушей большинство этих наставлений. Он понимал, что граф советует ему стремиться к самому выгодному предложению и немедленно за него хвататься. При английском дворе открыто говорили о том, что Филиппу, которому ныне предстоит вести войну во Фландрии, спровоцированную английскими агентами, не под силу будет предпринять такие же действия в Гаскони, если Эдуард двинет туда свои войска.

Следовательно, французский король, вероятнее всего, согласится вернуть Гасконь, но на условиях, которые будут выгодны и ему самому. На досуге Корбетт изучил кое-какие меморандумы и документы, составленные умными законоведами Филиппа IV, особенно – Пьером Дюбуа, видевшим в Филиппе нового Карла Великого, который объединит Европу. Дюбуа советовал Филиппу расширить свое могущество посредством целого ряда мудро продуманных брачных альянсов. Французский король, по-видимому, последовав такому совету, женил своих троих сыновей так предусмотрительно, что породнился с влиятельной французской знатью в надежде присоединить к своим землям независимое герцогство Бургундию.

По дороге в Дувр и во время спокойного плавания Корбетт пришел к заключению, что Филипп предложит Эдуарду договор именно такого характера. Сыну английского короля сейчас шесть или семь лет, и уже ходят слухи, будто Эдуард подыскивает ему невесту в семьях могущественных герцогов в Нидерландах. Ему нужен был такой свояк, которого можно было бы ввести в свой круг союзников, сплоченных против Филиппа.

Филипп же мог пойти на встречный шаг: его жена, Иоанна Наваррская, недавно родила принцессу Изабеллу. И Корбетт задавался вопросом: уж не собирается ли Филипп вернуть Гасконь при том условии, что Эдуард женит своего наследника на юной принцессе Изабелле? Чем больше чиновник думал о подобном замысле, тем более осуществимым он представлялся ему. Оставалось лишь надеяться, что ему удастся искусно провести переговоры, чтобы потом не подвергнуться гневу Его непредсказуемого Величества.

Имелись у Корбетта и другие указания. Ему предстояло продолжить поиски изменника при Эдуардовом совете. Он обдумывал все, что было ему известно, и приходил к выводу, что Ланкастер и король не смогут с ним не согласиться. Хотя Уотертон повинен в подозрительных поступках, он – не тот изменник, за которым они охотятся. Корбетт вновь и вновь мысленно возвращался к этому, вполуха слушая брюзжанье Ранульфа насчет французов, скудной пищи и злобных попутчиков.

Корбетт по-прежнему тосковал по Мэв, по-прежнему любил ее, но теперь им овладел еще и азарт нынешней задачи: ведь рано или поздно, без сомнения, предатель – или предательница? – должен утратить осторожность. В ходе всех своих предыдущих расследований Корбетт усвоил, что в какой-то момент преступника легко обнаружить и поймать с поличным. И когда посланники покинули Булонь и начали долгое путешествие в Париж, Корбетт почувствовал, что этот момент стремительно приближается.

Дорога оказалась довольно приятной. Щедрое лето и золотое солнце придали суровой норманнской земле прелестный вид. Вязы, яворы, дубы в пышных летних кронах, плодовые сады и нивы со спелыми, готовыми к жатве колосьями. Надежды на богатый урожай и сытную зиму сделали радушными обычно неприветливых крестьян и молчаливых помещиков, – и везде, где бы процессия ни останавливалась, их ждало гостеприимство. Разумеется, Корбетт пытался завязать разговор с французами, но он чувствовал, как неистребимая недоверчивость де Краона отражается в глаза остальных французских сопровождающих – и даже престарелого Луи, графа Эврё. Всякий раз, стоило Корбетту заговорить, все принимали настороженный, подозрительный и как будто почтительный вид, словно опасались Корбетта, как звери боятся искусного охотника.

Спустя восемь дней после выезда из Булони они достигли Парижа. Теперь, когда начались летние ярмарки, народу в Париже было полно. На улицах толпились попрошайки, лудильщики, коробейники, чужеземцы и чужеземки, купцы, приплывшие с севера, из Рейнской области или Нидерландов, в надежде выгодно продать или купить товар. Однако на месте публичных казней, Монфоконе, зевак не было – никто не глазел на тела, болтавшиеся на грубо сколоченной виселице, и на нескольких бедолаг, закованных в колодки. Корбетт с французскими посланцами пересекли Сену, углубились в лабиринт извилистых улочек, миновали собор Парижской Богоматери и, наконец, достигли Лувра.

Корбетт почтительно простился с Эврё и де Краоном, на что те едва кивнули, а затем, вместе с Ранульфом и Херви, последовал за дворцовым управляющим в отведенные им покои – три маленькие мансарды на верхнем этаже дворца. Корбетт готов был поклясться, их поселили под самым коньком крыши. Ранульф возмущенно верещал, требуя, чтобы его хозяин выразил свое недовольство управляющему Филиппа, но Корбетт, по некотором размышлении, решил, что не стоит этого делать. Он был посланцем, но не послом в обычном смысле слова, и французы бы только порадовались новому случаю подразнить его. Они слыли мастерами придворного этикета, и Корбетт догадался, что, раз ему отвели этот жалкий чердак с убогой мебелью, значит, от него ждут не дождутся вспышки гнева.

Впрочем, двери отведенных им комнат вели на лестничную площадку, и Корбетт понял, что сможет уходить и приходить, как ему заблагорассудится, ускользая от шпионов, которых де Краон, несомненно, сочтет своим долгом к нему приставить. Корбетт внушил Ранульфу и Херви, что они ни в коем случае не должны покидать королевского дворца, и велел докладывать ему без промедления о любых подозрительных происшествиях или случайностях. Херви, похоже, обрадовался такому наказу, а вот Ранульф несколько часов дулся, поняв, что ему запрещено шляться по злачным местам города. Бордели и притоны Парижа славились своими продажными женщинами, и кое-каких тамошних радостей Ранульф успел вкусить во время прошлого визита, теперь же никак не мог примириться с мыслью, что возобновить прежние знакомства не удастся.

Англичане стали привыкать к дворцовому распорядку жизни, и Корбетт понял, что французы пригласят его на официальный прием лишь тогда, когда придет время. Еду они брали в кладовках и поварнях, а иногда обедали в большом зале, под шелковыми балдахинами и под шпалерами, где были вытканы или белый крест Лотарингии, или серебряные лилии – французские геральдические знаки. Корбетт постоянно пытался узнать хоть что-нибудь о том, что происходит вокруг, решив не брезговать никакими обрывками сплетен, осколками слухов, лоскутами новостей: как знать, не составится ли из них гобелен с некой связной картиной?

Вскоре он убедился в том, что эта задача гораздо труднее, нежели ему представлялось: де Краон, а быть может, кое-кто и повыше саном, всем строжайше внушил: английским посланникам оказывать гостеприимство, во всем обращаться с ними хорошо, но не идти ни на какие уступки и ни в коем случае не делиться никакими сплетнями. Корбетт быстро заметил, что все его остроты и попытки завязать умную беседу ни к чему не приводят; даже проворный и беспечный язычок Ранульфа, его умелая лесть и забавные шутки не обернулись ни малейшим успехом среди молодых служанок, работавших при дворце.

Понимали они и то, что за ними наблюдают. Херви это держало в постоянном тревожном напряжении, и Корбетт устал успокаивать робкого товарища. Несмотря на пышные, торжественные зрелища, на великолепные яркие наряды рыцарей, придворных и слуг различного ранга, во дворце ощущалась некая скрытая угроза, затаенная злоба. Корбетт понимал, что такой враждебный настрой создан не де Краоном, а самим Филиппом – королем, похвалявшимся тем, что ему известно в пределах своего королевства все до мелочей.

Дни томительно тянулись. Корбетт проводил почти все время в королевской часовне, слушая песнопения, или жадно листал редкие книги или рукописи в дворцовой библиотеке. Король Филипп гордился собственной образованностью, и Корбетт с восхищением узнавал, что золото из французской казны тратилось на сочинения Аристотеля, дошедшие до потомков благодаря ученым-мусульманам из Испании и Северной Африки. Удовольствие от чтения, впрочем, омрачалось необходимостью все время приглядывать за Ранульфом, чье неустанное шатанье по дворцу представляло угрозу для посланников. Корбетт понимал, что они находятся в безопасности, лишь держась указанных им строгих правил. Стоит их нарушить, у французов появится основание заявить, что англичане злоупотребили своими правами и потому будут подвергнуты любому наказанию, какое король Франции сочтет подобающим.

Однажды, спустя неделю после прибытия в Лувр, Ранульф прибежал в мансарду запыхавшийся и объявил, что обнаружил во дворце других англичан. Поначалу Корбетт решил, что тот спятил, и отмахнулся от его слов, как от пустой блажи: верно, слуга его перебрал вина или просто очумел от вынужденного одиночества. Но когда Ранульф описал то, что видел, Корбетт понял, что слуга говорит правду. Скорее всего, Ранульф наткнулся на кого-то из заложников, которых вытребовал Филипп после капитуляции английской армии в Гаскони. Корбетт подумал, что, пожалуй, стоит с ними встретиться, и Ранульф охотно проводил его. Все эти люди – кучка стариков, женщин и детей – прогуливались в аптекарском саду позади дворца, где росли целебные и пряные травы.

Корбетт вспомнил о письмах, которые привез, и был рад услышать, что заложники получили их. Он немного поболтал с ними, рассказывая о том, что нового в Англии и при королевском дворе, попытавшись, насколько возможно, унять их тревогу и заверить, что очень скоро их тоске по родине придет конец. Он познакомился с сыновьями Тюбервиля – двумя крепкими парнишками, одиннадцати и тринадцати лет, похожие на отца и друг на друга, как горошины из одного стручка. Корбетт порадовался их юному задору и бесконечным расспросам об отце, в них не чувствовалось и следа уныния и мрачного настроения, владевшего остальными заложниками. Они рассказывали о полученных письмах, и старший, Джоселин, искренне признался, что порой не совсем понимает, о чем пишет отец. Корбетт рассмеялся, пообещав, что при встрече попросит их отца выражаться яснее и понятнее.

Он уже собирался уходить, как вдруг вдалеке мелькнули черные локоны. Он из любопытства подошел поближе – и от неожиданности раскрыл рот, узнав в незнакомке ту девушку, которую видел в последний раз вместе с де Краоном и Уотертоном, в грязной парижской харчевне, много недель тому назад.

– Кто эта юная леди? – спросил Корбетт у одного из сыновей Тюбервиля.

– А-а, – презрительно фыркнул тот, – да это леди Элеонора, дочь графа Ричмонда. Она всех избегает, одна сидит по углам. Она почти ни с кем не разговаривает.

– Что ж, – пробормотал Корбетт совсем тихо, себе самому. – У меня-то она заговорит.

Он обошел высокую цветочную клумбу и, подойдя к молодой женщине, тронул ее за плечо. Та проворно обернулась, и ее темные волосы взметнулись, точно траурное покрывало. Девушка была хрупкой и бледной, но выразительные сверкающие глаза и безупречные черты лица делали ее неотразимой.

– Вы о чем-то хотели спросить меня, месье? – проговорила она.

– Миледи, – начал Корбетт. – Позвольте выразить мое восхищение. Я – Хьюго Корбетт, старший секретарь Канцелярии Эдуарда Английского. Я прибыл сюда с посольством, а еще для того, чтобы передать вам поклон от вашего батюшки, а также от вашего тайного поклонника, Ральфа Уотертона.

Разумеется, все это были выдумки, но Корбетт понял, что попал в точку, увидев, как девушка покраснела и услышав сбивчивый ответ.

– Ведь Ральф Уотертон, – продолжал Корбетт, – ваш тайный поклонник, не правда ли, миледи?

– Да, – чуть слышно молвила она.

– А вас отец отослал в качестве заложницы во Францию? Чтобы разлучить с Уотертоном?

Красавица молча кивнула.

– Значит, для того, чтобы вас разлучить, – беспощадно продолжал Корбетт, – ваш отец направил Уотертона на королевскую службу. Это была с его стороны и хитрая уловка, и подкуп, не правда ли?

– Да, – прошептала Элеонора, опустив глаза, – мы полюбили друг друга без памяти. А мой отец пришел в бешенство из-за того, что я осмелилась влюбиться в человека такого звания. Вначале он угрожал Ральфу, а потом попробовал подкупить его, порекомендовав на королевскую службу.

– Это подействовало?

Леди Элеонора беспокойно крутила кольца на тонких белых пальцах.

– Нет, – хрипло ответила она. – Мы продолжали видеться. Отец снова стал угрожать Ральфу, а тот в свой черед ответил, что доложит об этих угрозах самому королю.

– Так, значит, – перебил ее Корбетт, – когда вашему отцу пришлось выбирать, кого отдать в заложники во Францию, он выбрал вас? А еще, я догадываюсь, – продолжал он, – что о вашей любви, или, если угодно, о вашей связи прознал месье де Краон, и когда Уотертон оказался в Париже, этот месье устроил вам встречу с возлюбленным, не так ли?

– Да. Так оно и было, – ответила леди Элеонора. – Месье де Краон был очень добр.

– А какую плату попросил за это де Краон?

Девушка поглядела на него с тревогой, ее плечи чуть дрогнули, и Корбетт заметил испуг в ее глазах.

– Никакой платы не было! – резко ответила она. – Ральф – верный слуга короля. Месье де Краон ничего у нас не просил.

– Но чем тогда объяснить столь необычайную доброту месье де Краона к вам обоим?

– Не знаю, – ответила леди Элеонора, скрывая волнение под маской напускной надменности. – Если вам так нужно это знать – спросите у него самого.

И, больше не говоря ни слова, юная красавица развернулась и быстро ушла.

Корбетт смотрел девушке вслед. Его вопросы родились из шальной догадки, но она-то и оказалась верной. Еще один цветной камешек в мозаике встал на место. Концы сходились с концами. Медленно, но верно перед ним разворачивалась полная картина. Де Краон использовал и Уотертона, и леди Элеонору, но с какой целью? А если его так заботила судьба юных любовников, тогда отчего он даже не сообщил леди Элеоноре о заключении Уотертона в темницу? Ведь де Краону наверняка было о нем известно. Напрашивалось единственное объяснение: де Краон не хотел вспугнуть леди Элеонору, и теперь Корбетту ясно виделась крывшаяся за этим причина. Корбетт вздохнул и медленно зашагал обратно во дворец. Ему следует остерегаться: если леди Элеонора сообщит де Краону о том, что стало известно Корбетту, то – не важно, посланник он или нет, – его сочтут чересчур опасным человеком, чтобы позволить ему живым вернуться в Англию.