Текст книги "Современная австралийская новелла (сборник)"

Автор книги: Питер Кэри

Соавторы: Алан Маршалл,Джуда Уотен,Мэри Тейчен,Том Хангерфорд,Хэл Портер,Джон Моррисон,Дэл Стивенс,Джеффри Дин,Дональд Стюарт,Уильям Невил Скотт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Может, ты бы сначала устроил гостя? – улыбка сбежала с лица миссис Дэвисон. – Наверное, ему надо умыться с дороги.

– Само собой, надо умыться. Пошли, Боб. Я покажу, где что.

Я полагал, что из вежливости мне следовало обменяться еще хоть парой фраз с хозяйкой, но Рой отмахнулся от нее едва ли не с большей бесцеремонностью, чем если бы она служила у него в экономках. Он зажег фонарь «молнию», и я, уходя, успел лишь извиниться и постараться взглядом выразить ей сочувствие.

Громадная фигура Роя и скудный свет фонаря подчеркивали тесноту помещения. В короткие минуты мы прошли через коридор, столовую и переднюю спальню к ванной; все это напоминало передвижение внутри разделенного перегородками ящика. Я не мог отделаться от мыслей о трех девушках, которые родились и выросли в этом доме.

Стены спальни до высоты примерно в четыре фута были обшиты крашеными досками, так же как и потолок. Верхнюю часть стен покрывали обои с сентиментальными узорами в цветочек, вышедшие из моды вместе с вышитыми салфеточками для кресел и высокими ботинками на пуговицах и теперь поблекшие и закопченные. На истертом линолеуме перед железной кроватью с медными шарами лежал драгетовый коврик с каймой. В комнате стоял гардероб, туалетный столик, плетеный стул и обитый кретоном табурет – возможно, просто распиленный пополам бочонок. Мебель была разнокалиберная. Над кроватью висела вставленная в рамочку цитата из Библии: «Я есмь свет мира». Еще были две фотографии: одна, семейная группа, – на стене против изголовья, другая, поясной портрет молодой женщины, – на туалетном столике, рядом с небольшой полированной шкатулкой и морской раковиной, полной разных булавок и шпилек.

Без сомнения, хозяева уступили мне свою спальню, но, когда я попытался протестовать, Рой отмахнулся от меня с той безапелляционностью, которая, как я теперь понял, была его характерной чертой.

– Уж это не твоя забота, Боб. О нас не беспокойся. Мы гостю всегда рады. Случалось тебе спать на перине?

– Никогда.

Он протянул руку и похлопал по постели: – Вот и понежишься хоть раз в жизни. Я б за эти ваши капоковые[4]4
  Капок – растительный пух.


[Закрыть] матрасы гроша ломаного не дал. Сейчас сведу тебя в ванную, только вот зажгу тут лампу.

Он извинялся за небогатое свое гостеприимство, но было до смешного очевидно, что, с его точки зрения, мне нечего больше и желать. Его буквально распирало от самодовольства.

– Бьюсь об заклад, и с такими вот вещами тебе вряд ли приходилось иметь дело, – он согнулся над стоявшей на туалетном столике маленькой жестяной лампой, по-стариковски суетливо и старательно регулируя пламя.

– Очень редко, Рой. У нас они только на случай, если погаснет электричество.

– Вот тебе и причина, почему там развелось столько психов да очкариков. Я тебе точно скажу – в моем доме мне электричества не надо, пусть его хоть до самого крыльца дотянут.

– Но ведь электричество нужно не только для освещения.

– Это-то как раз и отбило у меня охоту с ним связываться. Давным-давно я едва было не поставил тут небольшой генератор, свой собственный. Подумывал завести маслобойню. Дочки-то уж от дома отбились, и нам с Адой трудновато стало управляться с хозяйством. И что б ты думал? Только я про то заикнулся, как жена взяла меня в оборот. Сперва ей позарез понадобился электрический утюг. Потом электрический чайник – надоело, вишь ты, поутру огонь разжигать ради одной чашки чаю. Дальше – тостер. Само собой, фонари кругом – перед домом, за домом, это чтоб нам в потемках не бродить по двору с фонарями. Ничего особого, заметь. Никаких тебе плиток либо холодильников. Об этом речи не было. Все по мелочам, только чтоб малость жизнь облегчить. – Он снова взялся за фонарь, собираясь вести меня дальше. Глаза его сузились, почти спрятавшись среди морщин. А рот опять недобро ощерился.

– А я тебе так скажу – все зло в мире с этого пошло. Каждый легкой жизни ищет. До того люди докатились – не знают, куда время девать. Короче, спохватился я – вовремя беду почуял – и положил этому конец. Нет электричества – не о чем и спорить. Купил бензиновый движок для маслодельни – и баста. Во всяком случае, от дойки я жену освободил. Стал один управляться. Она, правда, до сих пор меня пилит – да уж такая их женская порода, сам знаешь.

Верно, подумал я; но и мужскую породу я, кажется, знаю не хуже.

Я вынул кое-какие туалетные принадлежности из небольшой сумки, которую прихватил из машины, и двинулся за хозяином. Оказалось, что нам надо опять пройти через столовую; хозяйка при этом не проронила ни слова. Только глянула на меня с робкой улыбкой и продолжала хлопотать у плиты. Стол был накрыт, и в комнате аппетитно пахло горячими лепешками.

К моему удивлению, дверь ванной открывалась прямо в столовую. И так мала была эта ванная, что Рою пришлось сначала войти одному, поставить фонарь на полочку, очевидно специально для него предназначенную, и снова выйти, прежде чем туда смог протиснуться я. Ни крана, ни раковины я не обнаружил. На полу стояло ведро с водой, и оттуда он наполнил жестяной тазик, помещавшийся в оцинкованной железной ванне с облупившейся местами белой эмалью. Однако все было безукоризненно чистое, в том числе полотенце, которое чуть пахло нафталиновыми шариками. Меня не оставляла одна и та же мысль: здесь, в этом доме, выросли три девушки; где же они спали? И почему не осталось даже следа от их пребывания под родительским кровом?

Пока я мылся, неловко согнувшись над ванной, Рой и его жена разговаривали в столовой. Нас разделяло лишь несколько футов, и я отлично слышал их голоса.

– Ты не собираешься дать гостю горячей воды? Я вон сколько согрела.

– Бога ради, Ада, угомонись. Всего-то надо пыль с рук смыть. Зачем ему горячая вода?

– Хоть предложил бы для приличия. Вечер-то холодный.

– Не беспокойся. Парень молодой, обойдется.

– Когда он хочет уехать?

– С утра, как вытащим машину. Он должен попасть в Мельбурн к полудню.

– Думаешь, тебе удастся ее вытащить?

– Еще бы! Сама пойдет, как запрягу в нее Капитана. Не то он ее надвое разорвет.

– Капитана надо еще сыскать. С утра ведь темно будет.

– Пестрый его живо пригонит. Куда ты девала банку со смазкой?

– Она на заднем крыльце. Там, где ты ее оставил утром.

Весь диалог велся в раздраженном тоне, как будто эти двое не имели ни малейшей охоты разговаривать и лишь крайняя необходимость вынуждала их к этому.

Внезапное молчание воцарилось, как раз когда я вышел из ванной. Оба вдруг замерли в позах напряженного внимания; стоя лицом к лицу, они сосредоточенно прислушивались к чему-то за стенами дома. Слышно было, как муха пролетит. Издалека, с шоссе – с того самого, откуда мне ни в коем случае не следовало съезжать, – доносилось слабое жужжание мотора.

– Похоже, это Карсоны, – неуверенно проговорила Ада.

– Карсоны еще час назад проехали, – возразил Рой.

– Значит, Джордж Миллс возвращается. Он проезжал в город утром.

– Мотор не тот. По звуку больше похоже на Энди Фергюсона.

– Дженсены – вот это кто! – победоносно провозгласила Ада и, показывая, что она считает вопрос решенным, вновь повернулась к плите, добавив уже спокойным тоном: – Ширли говорила, что им надо на этой неделе съездить в город.

Тут Рой заметил меня и без лишних церемоний велел мне поторапливаться:

– Боб, ты теперь знаешь, где твоя комната. Наведи глянец и давай сюда, к столу. Мы ждем.

Никаких секретов в этом насквозь прослушивающемся домике не могло быть. Не успел я выйти, как Рой вернулся к разговору о проехавшем грузовике. До меня отчетливо доносилось каждое слово.

– Ширли сказала, зачем им нужно в город?

– Я не расслышала. Ты же знаешь, телефон последнее время работает неважно.

– С кем она говорила?

– С Мэй Родни. Предупреждала, чтобы Мэй сегодня не заходила, потому что днем их не будет дома.

– Да, Ширли не станет особенно откровенничать, если почует, что кто-то слушает на линии.

Очевидно, подслушивание разговоров по общему телефонному проводу составляло их единственную реальную связь с внешним миром. Далековато я ушел от своей машины – можно сказать, в другую эпоху.

Взгляд мой случайно скользнул по семейной фотографии, той, что висела на стене, – и она заворожила меня. Шестеро мужчин, трое сидят и трое стоят, перед дощатой хижиной, на фоне высокого строевого леса. Все здесь говорило о давно прошедших временах и было строго официально: примитивная композиция, ненатуральные позы людей, их одежда. Они, видимо, облачились в свои лучшие воскресные костюмы; синие короткие пиджаки, тщательно отглаженные брюки с узкими отворотами, наглухо застегнутые рубашки, котелки. Типичные фермеры из глубинки, как на подбор, и притом из породы воителей. Вряд ли мне когда-либо попадалась на глаза более воинственная с виду компания. Хоть бы одна улыбка на шестерых. Шесть сжатых ртов, шесть железных подбородков, шесть пар холодных глаз, свинцово сверлящих фотокамеру. Стоять перед этими молодцами было все равно как под дулами винтовок взвода карателей. Все как один – крупные мужчины, с явственными чертами фамильного сходства. Братья. Я поднял лампу повыше, но, сколько ни вглядывался, не смог выделить среди них Роя.

Едва оторвавшись от этой устрашающей семейки, я взял с туалетного столика другую фотографию. Да, это она, подумал я, та женщина, чей голос только что произнес в столовой: «Можешь разрезать мясо».

Фотография представляла собой на редкость удачный портрет очень привлекательной девушки. На ней была блуза, а может, платье, по-видимому, из черного бархата, с открытыми плечами – кажется, это называется «вырез лодочкой», – без воротника и без какого-либо украшения. Ракурс был найден весьма умело. Я вообразил себе другую фотографию этой же девушки, в профиль и с поднятой головой. Такой портрет эффектно подчеркнул бы необычайно высокую линию шеи, грациозно поднимающейся над обнаженными плечами. Он, несомненно, запечатлел бы выражение наивной мечтательности, предвкушения счастья. Но было бы утеряно нечто более важное. На снимке у меня в руках девушка смотрела сверху вниз, обернувшись ровно настолько, чтобы видны были оба глаза. Выражение лица ее представляло восхитительное сочетание удивления и радости, как будто девушка только что заметила вас и мгновенно потянулась к вам всей душой. Широко распахнутые глаза, чуть поднятые брови, полураскрытые губы, тронутые предчувствием улыбки. Все черты младенчески округлые, как у куклы. Но в очертании упрямого девичьего подбородка безошибочно угадывалась нынешняя Ада. Такую женщину можно убедить, но не принудить; побороть, но полностью подчинить – никогда.

Что это вырвалось тогда у Роя: «Бычка она мне так и не принесла»…

Я и не заметил, как, отойдя от столика, очутился у кровати. Той самой, на которой она «принесла» ему трех «телок». Трижды она лежала тут, в душной комнате, а Рой отправлялся за врачом или акушеркой. Как он принимал весть о том, что опять родилась девочка? А братья Дэвисоны карающим оком взирали на нее со стены…

А ведь она и сейчас не сложила оружия. Из столовой ко мне донеслось:

– Ты разве не собираешься надеть чистую рубашку?

И его высокомерный, чуть приглушенный голос снова одергивал ее:

– Занимайся своим делом, Ада. Готовь на стол. С рубашкой я сам разберусь.

Хозяйка не пожалела сил, ужин удался на славу, но Рой не позволял мне расслабиться ни на минуту. И я тут ничего не мог поделать. Едва мы сели, он завел речь про лошадей, и остановить его не было никакой возможности.

Холодная баранина, «какой я в жизни не едал», маринованные зеленые помидоры, соус чатни, отличный хлеб, свежее масло, горячие лепешки – и лошади в виде обязательного дополнения.

– Надежней Капитана я в жизни коня не имел, а у меня их тьма перебывала. В ценах на лошадей разбираешься?

– Боюсь, что очень слабо.

– Так вот, он мне обошелся в десять фунтов. Десять фунтов – и это когда за самую паршивую лошаденку давали все тридцать.

– Почему же такая дешевизна?

– Плохо выездили его, всего-то и дела. И в дурных руках был: хозяин ни шута в лошадях не смыслил. – Он отправил в рот очередную порцию еды и, торопливо прожевав, проглотил. – Иду я как-то в Вибе по Главной улице и вижу – перед лавкой стоит этот малый и держит коня. Ей-богу, ухватил за узду у самой морды и держит, будто сроду лошадей не видал, а там рукой подать – коновязь, куда все лошадей привязывают. Мне это как-то чудно показалось, потому что конь уж больно смирный с виду, почти что стоя спит. Даже не дергался. Меня взяло любопытство, я решил потолковать с тем парнем. Он и говорит, что коня этого ни привязать, ни поставить нигде невозможно. Вроде как задняя тяга у него. Мне-то это дело не в новинку, попадались и такие. Привязать-то его можно, да только сунешься к нему опять, он как наляжет на вожжи или веревку со всей мочи, вот и попробуй отвязать. И заметь – не брыкается. Только вытянет шею, насколько вожжи пускают, упрется – и ни с места. Встречается такой изъян у лошадей. Короче, кончилось тем, что купил я этого коня. Хозяин уж с ним намучился по самую завязку…

Рой вел повествование не спеша, и до самой сути было еще далеко. Он сидел напротив меня, а Ада – в торце стола, между нами. Она не отрывала глаз от тарелки, всем видом выражая кроткое терпение. Если бы не она, меня бы, наверное, развлекла эта история. Рой оказался умелым рассказчиком, несмотря на оттенок самолюбования, проступавший в каждой его фразе. По крайней мере можно было не сомневаться – это все не выдумано. А закончил он описанием сценки, которая показалась мне весьма забавной и, главное, типично австралийской.

– Я выбил из него дурь. Выбил раз и навсегда в каких-нибудь полчаса, – он сделал паузу, отрезал несколько кусочков мяса и один за другим нанизал их на вилку. – Вверх по ручью в полумиле есть глинистый скользкий обрывчик, а на нем – эвкалипт чуть отступя от края. Так вот, надел я на коня узду покрепче, отвел туда, да и привязал к эвкалипту крупом к ручью. Ровной площадки как раз хватило, только чтоб ему встать. Отошел я чуток, потом поворачиваюсь и иду к нему. Он, ясное дело, налегает на узду. Он, надо тебе сказать, битюг здоровенный, но и дерево не тростиночка! И как же он тянул! Разрази меня гром – хоть линейку прикладывай от копчика носа до хвоста. Передними ногами чуть не в дерево уперся, задние – под брюхом, а круп-то уж над ручьем завис. Только белки глаз у коня сверкают. А узда как струна натянута, тронь – зазвенит. У меня, конечно, был при себе острый нож; обождал я, пока он таким манером всей тяжестью на узде повис. И – рубанул сплеча…

Я не мог сдержать улыбку, но сам Рой и глазом не моргнул.

– Боб, этот битюг три раза перевернулся в воздухе, пока не плюхнулся в воду. С места не сойти, если вру. Небось померещилось, что дерево с корнем вывернул. До того очумел – на этот берег не сообразил выбраться. Рванул прямо через ручей и не останавливался, пока не наткнулся на первую изгородь. Клянусь богом, это вправило ему мозги. Хочешь – верь, хочешь – нет, а после этого коня впору в детскую коляску запрягать.

Ничего удивительного.

И пошли одна за другой истории про лошадей. Про того же Капитана, потом про Сигару, про Тягача, Рыжуху…

Довольно любопытные это были истории. И я слушал бы с удовольствием, если бы Рой так упорно не исключал Аду из участия в разговоре. Ведь то, о чем он вел речь, было и ее жизнью, но он, похоже, напрочь вычеркнул жену из своих воспоминаний, ни разу не улыбнулся ей, ища отклика, не обратился за дружеской поддержкой. Для него за столом нас было только двое. Ада со своей стороны не делала попыток вмешаться. По всей видимости, она давно свыклась с подобным положением. Впрочем, свое отчуждение она переносила с достоинством, и даже еле уловимая насмешка сквозила в ее склоненном лице. Очевидно, мое присутствие придавало ей сил; она чувствовала, что я все понимаю и держу ее сторону. Мне вспомнились слова Роя: «Топор, ручной корчеватель, домкрат – и огонь…»

А Ада? Ведь он сказал – когда мы сюда приехали…

Мое внимание привлекли вилка и нож Роя. Вилка, со стертыми длинными зубцами и ручкой из черной кости, вероятно, сохранилась от старого прибора для разделки мяса. А ножом, очевидно, пользовались раньше при свежевании туш – от лезвия остался лишь небольшой остроконечный треугольник, плотно обмотанный бечевкой. Должно быть, эти предметы служили Рою с самого начала супружества. Рачительный хозяин, привыкший беречь вещи – те, ценность которых доступна его разумению. Мне не понравилось, как он основательно вытирал тарелку куском сухого хлеба, отодвигал ее от себя и, выпрямившись на стуле и расправив плечи, оглядывал стол, примериваясь к следующему блюду. Все это слишком отдавало самодовольством и самоуверенностью собственника.

Для своего возраста Ада тоже ела с завидным аппетитом. Пожалуй, слишком торопливо, но с определенным слегка суетливым изяществом.

Я многократно пробовал вовлечь ее в беседу – если это можно было назвать беседой, – но всякий раз Рой не давал ей раскрыть рта. Я похвалил ее лепешки – наградой мне был мимолетный благодарный взгляд. Но развить эту тему нам не удалось – вмешался хозяин и перехватил нить разговора.

– Что верно, то верно, Боб, – за эти самые лепешки она получала призы на всех выставках, от Вибы до Динсдейла. А коли не она, так получал я, за скот. Небольшое стадо, заметь, зато высший сорт. Был как-то у меня бык джерсейской породы…

Один раз, ясно сознавая, что иду на риск, я спросил Аду о дочерях.

– Они все замужем, разъехались, – почти бесстрастно отвечала она.

– И внуки есть? – улыбнулся я, надеясь перевести разговор в безопасное русло. Я не смотрел на Роя – я и так знал, что он начеку.

– У нас их одиннадцать, – ответила Ада. – Но мы редко их видим. – Она хотела добавить что-то, но Рой снова перебил ее.

– Здесь поблизости только одна живет. А другие две в город перебрались. Я от них вестей не получаю. – Он не сделал особого ударения на слове «я», но оно и так прозвучало многозначительно.

– Вы, кажется, упоминали, что один зять живет по соседству, – Я говорил уже наугад, просто чтобы заполнить паузу. Что-то не давало покоя этим старикам… Мое положение между двух огней становилось все затруднительнее.

Ада взяла свою пустую тарелку и встала из-за стола. Рой забарабанил пальцами по скатерти.

– Сказать по правде, Боб, не повезло мне с зятем. Сам понимаешь, чего хорошего ждать, коли у мужика одна выпивка на уме. По мне – хуже нет пьянства да – лени. А нашего-то бог и тем и другим наградил. Если не в пивной – так где-нибудь забор подпирает, отрывает других от дела. Откуда такие берутся – ума не приложу.

– Все хорошо в меру, – осторожно заметил я. – Я, например, сам не прочь пропустить стаканчик при случае…

– Сроду капли в рот не брал. И не стану, хоть ты меня режь.

– Мне и среди пьющих попадались достойные люди.

– А мне – только среди непьющих! Пиво да скачки – проклятие нашей страны, они нас и погубят.

– Ну уж и погубят! Не так у нас все плохо, – теперь я сознательно шел на спор, но ожесточение, с которым он принял мой вызов, меня поразило.

– Не так плохо? – даже морщины вокруг его сощуренных глаз задрожали. – Ты это серьезно? Я поднял шесть сотен акров земли, своими руками. А нынче полно мужиков, которые в жизни топора в руках не держали. И это у нас – послушай, Боб, ты мне можешь растолковать, как получилось, что в такой стране, как наша, люди болтаются без дела – ищут себе работу?

– Конечно, могу.

– По-твоему, они и впрямь хотят работать?

– Я в этом уверен.

Он вперил в меня негодующий взгляд, Ада вернулась за стол и стала намазывать маслом лепешку. А Рой, казалось, недоумевал, стоит ли продираться сквозь непролазные дебри моей тупости. Я прикидывал, насколько далеко может зайти спор; наконец он заговорил.

– Ладно, мистер, расскажу тебе для примера про один случай. У нас здесь они тоже шатаются – те ловкачи, что вроде дела ищут. А сами бегают от него, как от огня. Так вот, ставлю я раз изгородь там, у проселка, гляжу – плетется один такой. Я его приметил, еще когда он с дороги свернул; он и рта раскрыть не успел, а я уже смекнул, чего от него ждать.

«Привет, хозяин! – кричит он во всю глотку. – Нельзя ли здесь подзаработать?»

«Работы навалом, – отвечаю. – А насчет заработков слабо».

«Как так?» – интересуется.

«Я, – говорю, – рабочих не нанимаю, потому доходы не те. С такой фермы капиталов не наживешь. А ежели желаешь поработать, я тебе дело подыщу – только за харчи…»

– Веришь ли – его всего аж передернуло, словно бы ему в душу наплевали.

«Как, – спрашивает, – без денег?»

«Без денег», – отвечаю.

«Да ты, видать, очумел, приятель, – говорит. – Пошли со мной, я тебе сам повыгоднее дельце подкину. Тебе и работать не придется. Таскай мою поклажу да ворота отворяй – а уж кормежку я тебе обеспечу!»

Меня разбирал смех, но Рой даже не улыбнулся.

– Ты можешь смеяться, Боб, только работать их силком не заставишь, уж ты мне поверь. И он не зря языком трепал, заметь. По роже видать было, что он живет – как сыр в масле катается.

Все же история эта несколько разрядила обстановку; слово за слово – и Рой снова вернулся к своим лошадям. Когда Ада встала, чтобы убрать со стола, он тоже поднялся. Я спросил разрешения закурить, и хозяйка тотчас подвинула мне блюдце.

– Пепельниц у нас в доме нет, мистер Джонсон. – По лицу ее скользнула улыбка, уже ставшая как бы неким тайным знаком нашего сообщничества.

– И никогда не водилось, это точно, – с нескрываемой гордостью подтвердил Рой.

Он вышел, принес ведро воды и наполнил чайники на плите. Потом, к моему изумлению, встал рядом с Адой у раковины и принялся вытирать посуду. Он делал это ловко, как нечто привычное и естественное. Без сомнения, одна из тех мелких уступок жене, которые позволяли ему воображать себя заботливым мужем. Зато его замечание насчет отсутствия водопровода в доме было уже не столь естественным. Оно слишком запоздало и прозвучало как попытка оправдаться.

– Тебе, верно, не часто случалось попадать в дом, где нет водопроводных кранов?

– Если говорить честно, это первый раз, – И чтобы у него не оставалось сомнений относительно моей точки зрения, я добавил: – А я, между прочим, немало поездил по зарослям.

Ада сделала движение, чтобы обернуться, но вовремя удержалась. Думаю, она хотела взглядом выразить мне одобрение.

– Еще бы, теперь все себе кранов понатыкали, – он язвительно хмыкнул. – А потом верещат, будто свиньи недорезанные, как грянет засуха да воды в баках не станет. А мне вот, представь, всегда воды хватало. Верно, Ада?

– Да, верно. – Я не мог видеть ее лица, но, судя по тону, она мысленно добавила: «Осел ты старый!»

Не знаю, как это получилось, но у нас с Адой установился некий тайный контакт, о котором Рой и не подозревал.

– Будешь сам воду в дом носить, поневоле станешь каждую каплю беречь – я так считаю. Водопровод – это для тех, кто легкой жизни ищет. Этак недолго и позабыть, откуда она, вода, берется. Нет, ты выйди да постой у бака, пока ведро наполнится, – хочешь не хочешь, а задумаешься. И не забудешь вовремя кран завернуть. Я сам вырос в Малли,[5]5
  Огромное пространство в Северной Виктории, покрытое зарослями эвкалиптов. Получило название от туземного наименования этих деревьев.


[Закрыть] а там с водой туго…

Он принимал из рук жены вымытую посуду и убирал в простенький шкаф без дверок. Каждый предмет – на специально отведенное место. Тарелки – шеренгой вдоль задних стен полок, чашки – на вбитые снизу крюки. Ножи, вилки, ложки – все в раз и навсегда определенные гнезда; похоже, он заодно пересчитывал посуду. Мне, в моем тогдашнем настроении, все это представлялось пустопорожней мелочностью, ребячеством. Если бы только Ада имела возможность высказаться…

Но нет, ей говорить не полагалось. Покончив с делами, хозяева снова сели за стол. По тому, с какой обстоятельностью Рой поправлял фитиль лампы, я понял, что нам предстоит долгое бдение. Это напоминало торжественные приготовления к карточной игре с крупными ставками или к спиритическому сеансу. Минуты шли, и обстановка на самом деле становилась все более нереальной. Снаружи не доносилось ни звука. Даже ветер улегся, и дом не поскрипывал под его порывами. Много я отдал бы тогда за любой самый немудрящий домашний звук – хоть за мурлыканье кошки.

Ада достала вязанье, и я сделал еще одно – как оказалось, последнее – усилие завязать общую беседу.

Я спросил:

– Для внуков?

– Да, конечно, – она подняла на меня улыбающиеся глаза. – На детях одежда так и горит, а в магазине все уж очень дорого.

– И намного хуже! Разве может что-нибудь покупное сравниться с вещью ручной вязки? Это, очевидно, для девочки?

– Да, для Мойриной, – она показала мне вязанье. – Мальчику это вряд ли подойдет, правда?

Но Рой решил, что уже дал жене выговориться и пора пресечь нашу болтовню. Перегнувшись через стол и как бы отделяя меня от Ады, он указал заскорузлым пальцем на вязанье жены:

– Изо дня в день твержу ей – брось ты эту дурость. Все вечера сидит, портит себе из-за них глаза, хоть дети куда лучше нас живут. А они и спасибо ей не скажут.

– Ты не хуже меня знаешь, что они мне благодарны, – резко возразила Ада.

– Не слишком-то они стараются выказать свою благодарность!

– А что, по-твоему, они должны делать?

– Выбрать время и проведать нас, Ада. Только и всего, проведать, хоть иногда.

Она хотела что-то добавить, но передумала. Только вскинула голову, бросила ему предостерегающий взгляд и снова углубилась в вязанье. Это было похоже на отчаянный призыв не посвящать постороннего в семейные неурядицы, но Рой вовсе не собирался с ней считаться.

Он долго вздыхал, отдувался, передвигал блюдце-пепельницу на середину стола и обратно, облизывал губы – словом, всячески демонстрировал, что хоть он и сдерживается, но и его терпение имеет предел.

– Понимаешь, Боб, – наконец вымолвил он, – дочери – мое больное место…

Я попробовал его остановить:

– Зачем вы об этом? В каждой семье…

– Нет, не в каждой! Не в каждой семье одни бабы! Веришь ли – двое девчонок, с того дня, как уехали, ни разу не переступали порога моего дома! Редко-редко когда Мойра наведается, да и та б не появлялась, если б нужда не заставляла.

– Та, у которой муж пьет?

– Если б только пил. Отец ему исправное хозяйство оставил, а он, того гляди, все пустит по ветру. Да и чего ждать от мужика, раз он в лошадях ничего не смыслит!

Я едва не поддался искушению заметить ему, что в наш век тракторов это не столь уж важно, но сдержался, радуясь, что разговор коснулся менее опасной темы. Старик снова все свое внимание сосредоточил на мне.

– Знаешь, как он мне однажды удружил? Послушай. Была у меня лошадка, я ее для объездки держал. Гнедая кобылка в черных яблоках. Одна из самых удачных моих покупок. Почти даром мне досталась. Хозяин тоже пустой малый был, несамостоятельный. Не слушалась вожжей, он и отступился, сбыл ее с рук. Взял, значит, я ее и стал с ней работать, и вышла из нее не лошадь – загляденье. Невелика была кобылка, заметь, зато с норовом – только держись. И смышленая. Понимала меня с полуслова. И так привязалась – куда ни забредет, только свистни – она уж тут как тут. А натянешь поводья – стоит, как в землю врытая, что хочешь удержит. Как-то был у меня жеребчик сбоку привязан, он возьми да встань на дыбы и приземлился обоими передними копытами за оглоблю. Положеньице – не приведи господи! И веришь ли – пустяком отделался, спасибо моей кобылке.

Он еще долго нахваливал эту лошадь, прежде чем приступил к тому, ради чего начал рассказ.

– Я бы эту кобылку и за восемьдесят монет не отдал. И знаешь, что получилось? Этот милый зятек – он, правда, тогда еще только метил в зятья – опоил мне лошадь! Загубил, все равно что своей рукой взял топор да вышиб из нее мозги. Выпросил у меня кобылу – съездить в Вибу. Вообще-то я своих лошадей никому не даю – не в моих это правилах. Да только девицы мои тогда уж больно взбрыкивать стали. – Рой со значением посмотрел на Аду, безмятежно продолжавшую вязать. – Ну, я и согласился, чтоб сохранить мир в доме. И что же этот недоумок выкинул? Гнал ее вовсю целых пятнадцать миль до Вибы, в самую-то жару, потом пустил в загон к парню, которого едва знал, а сам завалился в пивную!

Я прекрасно понимал, что главное еще впереди, и он, как всякий хороший рассказчик, выжидал, предоставляя мне возможность безуспешно строить догадки и исподволь разжигая интерес к предстоящей развязке. Под его долгим, немигающим взглядом я поежился.

– До того ему приспичило глаза залить – последний ум отшибло. Он, само собой, смекнул, что и моей кобылке надо попить. Это он сообразил. Да больно туго у него с соображением. Решил – пропущу пару кружек, а там вернусь и напою ее, когда охолонет. А того не подумал, что кобылка-то сама станет искать где напиться. Будь у него хоть капля понятия о лошадях, так не поленился бы проверить, нет ли на том выгоне воды. Лошадь ведь запаленная была. Ну об остальном нетрудно догадаться. Нашла она воду. Там в дальнем конце выгона пруд был, добралась до него кобылка и напилась вволю… Когда он туда вернулся, ей уж ничем было не помочь. А еще удивляются люди, с чего я пьяниц на дух не терплю. Я ее любил, ту кобылку.

Я мог бы многое простить Рою за эти слова, не будь тут Ады. А она продолжала вязать, опустив голову, с чуть заметной усмешкой на губах. Я представил себе, что ожидало злосчастного будущего зятя, когда он вернулся и сказал Рою о случившемся. Или эта тяжкая обязанность выпала на долю Ады? И сколько еще ей пришлось вынести? При трех взрослых девушках в доме, без сомнения, вертелось немало молодых людей. Что за сцены, наверное, разыгрывались тут! Сколько бурных объяснений и угроз; сколько потребовалось от Ады выдержки и изворотливости – кто знает? Что-то новое открывалось для меня в этом изборожденном морщинами лице, склоненном над спицами. Не ожесточение, нет – скорее уверенность в себе. Мне вспомнилась девушка в бархатной блузе на фотографии в спальне; ее упрямый подбородок…

– Боб, тебе ясно теперь, откуда у меня злость на пьяниц?

Я осторожно кивнул. Я хотел одного – пусть бы он говорил про лошадей, а остального не касался:

– Лошади, пожалуй, похожи на детей. С той разницей, что так и не становятся взрослыми. Нам постоянно приходится думать за них.

– Если тебе не попадется какая-нибудь вроде той моей кобылки. – Он помолчал немного, раздумывая над моими словами. – Это ты верно подметил. Приглядывать за ними нужно. Недосмотришь – недолго до беды.

На миг воцарилась тишина. Но при первых же его словах стало ясно, что мне не удалось отвлечь его от воспоминаний. Прошлые обиды не давали старику покоя, и он упорно не желал говорить ни о чем другом. И вот – еще одна семейная драма, вторая дочь, опять бестолковый ухажер и опять – загубленные лошади.

– Как раз во время жатвы это получилось. Мне надо было взять кого-то в помощь на пару недель, а этот молодчик, – снова искоса брошенный взгляд на Аду, – все равно околачивался поблизости. Пусть, думаю, поработает, хоть малый прок от него будет. Вот раз утром посылаю его загнать табун. А кони, скажу я тебе, были – во всей округе таких не сыскать. Как работали! Бывало, падут на колени, не хуже волов – а тянут. Ладно, пошел он. Выпас большой, от дома коней не видать, и я велел ему сесть на старого серого пони, что тут же стоял, во дворе.