Текст книги "Современная австралийская новелла (сборник)"

Автор книги: Питер Кэри

Соавторы: Алан Маршалл,Джуда Уотен,Мэри Тейчен,Том Хангерфорд,Хэл Портер,Джон Моррисон,Дэл Стивенс,Джеффри Дин,Дональд Стюарт,Уильям Невил Скотт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Успокоенный звуками родного голоса, я уснул. Раз или два на обратном пути домой через душный от влажных испарений лес я просыпался и видел отца и мать, молча сидевших рядом, казалось, в полном согласии, – у них уже не было сил, чтобы тратить их на разговоры.

На следующее утро я с облегчением, но спокойно наблюдал, как отец запрягает Блестку и грузит на подводу бидоны со сливками. Он жестом поманил меня.

– Сегодня в школу не пойдешь, поможешь мне. Ты как-никак уже взрослый.

По дороге к Манджимапу отец молчал, а я не задавал вопросов, думая, что мы едем на маслобойню. По главной улице гулял сырой, холодный ветер, и на ней было тесно от повозок и подвод; лошади зябко жались в оглоблях, фермеры негромко переговаривались о чем-то между собой. Когда мы подъехали, они как-то сразу насторожились, наступила напряженная тишина.

– Моя идея, мне и начинать, – сказал отец. – Я буду снимать бидоны с телеги, а ты их опрокидывай.

– Опрокидывать? Бидоны со сливками? – Я не верил своим ушам.

– Выливай их в канаву! – Отец уже снял с подводы первый бидон.

– Нет! Ни за что! – Я представил себе утомительно долгие часы дойки, вспомнил, как немели от холода и усталости мои пальцы, болела рука, без передышки крутившая ручку сепаратора, представил себе и розовый чек за сливки, значивший для нас так много.

И тут рука отца, загрубевшая от мозолей, похожая на высохшую корягу, наотмашь ударила меня по уху. Всхлипывая от боли, я наклонился и перевернул бидон. Следом за мной стали опорожнять свои бидоны прямо на землю другие фермеры – и сливки смешались и потекли по ней единой, бесконечной рекой.

Откуда было мне, ребенку, знать тогда, что эта белая река, до краев наполнившая в тот злосчастный день 1936 года придорожные канавы Манджимапа, пролилась не напрасно?

© Fremantle Arts Centre, 1979

Перевод Н. Ветошкиной

Плачущие холмы

– Если тебе удастся подстрелить с десяток попугаев, поохотимся ночью с прожектором и прихватим этих птичек – приманку для лисиц.

Он знал, что мне не терпелось взять с собой винчестер-22.

Я уже управился со своими субботними делами на ферме, впереди был пустой, тоскливый остаток дня – никакой надежды на то, что попутная машина подбросит меня в Уонган, городишко в добрых двадцати милях от фермы.

– Возле поилок следы кенгуру, – сказал я.

– Голодно, видно, в горах. Наверняка они поживились и у Сэма Кью. Надо бы позвонить ему. Он, пожалуй, поедет с нами.

Винчестер висел над его столом, рядом с полкой, на которой лежало оружие аборигенов, но Кен намеренно задерживал меня – не торопился отдавать ружье.

Он снял с полки копьеметалку и протянул мне.

– Знаешь, откуда она? Нашел много лет назад, во время пахоты. И бумеранги тоже. Когда-то эти земли принадлежали аборигенам. Это они назвали Паши холмы Уонганскими, Замечал полосу тумана в горах и утром, и вечером?

Я кивнул. Не терпелось поскорее уйти, но слова Кена заинтересовали меня. Даже в самые жаркие дни, когда в воздухе ни капли влаги, этот туман поднимался неизвестно откуда.

– Старожилы говорят, «уонган» на языке аборигенов значит «плачущий». «Плачущие холмы».

– Туда я и отправлюсь.

– Смотри не перепутай, в какую сторону палить. – Наконец он протянул мне ружье и вынул из ящика стола пачку патронов. – Я покажу тебе самый лучший путь, – сказал он.

Когда мы вышли из дома, раздался отдаленный раскат грома. Над горами висела темная туча.

– Ничего страшного, – заметил Кен. – Пронесет…

Пожалуй, он был прав. Кен не то что я – знал все, даже самые пустяковые приметы погоды, но настоящая буря с проливным дождем, признаться, не помешала бы – природа с нетерпением ждала перемен, и дождь мог ублаготворить ее.

– Пройдешь мимо участка, где растет люпин, к белым эвкалиптам – там всегда полно попугаев. Ясно? Ну, хватит копаться, пошевеливайся!

Этот прохвост задерживал меня, когда я хотел уйти как можно скорее, а теперь погоняет, как скотину. Проглотив обиду, я пошел вдоль изгороди к дороге, которая пересекала темную полосу кустарника, опоясывающего внушительную ферму. И даже когда большой приземистый дом с кровлей, похожей на глубоко вдавленную крышку, скрылся из виду, у меня на душе продолжали скрести кошки: мысли вертелись вокруг Кена и награды, которой он, как приманкой, размахивал перед моим носом; – если я останусь, батрачить у него еще на год, он обещал дополнительный десятинедельный заработок и аренду одного из его участков на правах издольщика.

Нельзя было не признать: Кен умел обращаться с животными и машинами, но настоящей привязанности к земле у него не было; ферма для Кена – всего-навсего фабрика, производящая в огромных количествах пшеницу, шерсть, упитанных барашков и овес. Работал он, разумеется, не покладая рук – и от меня требовал того же. Глядя на наши истрепанные шорты и томно-синие, мокрые от пота майки, засаленные и пропыленные, трудно было определить, кто из нас хозяин если бы не властные нотки, звучавшие порой в его голосе. Но вечерами в большой душной кухне, где нас кормила его неприветливая жена с поджатыми губами, все было иначе: здесь мне давали понять, что меня выносят с трудом. И я спешил поскорее убраться в свою унылую, темную каморку.

На охоте я об этом забывал. Ружье на плече было продолжением моего «я». Вокруг столько интересного. Широкие поля плавно сбегали к горизонту; солончаковые пустоши искрились на солнце. Гора, словно окаменевший мамонт, поднималась вверх; ее тощий впалый бок был в прожилках белого известняка и красноватой охры.

Издалека я увидел сверкающую опереньем стайку попугаев с желтыми шейками, сидящих на ветвях эвкалипта. При первом же выстреле птицы взметнулись вверх зеленым облаком, но тут же опустились на засохшее дерево. Я выстрелил снова и увидел, как одна из них закружилась в воздухе и упала на землю в пене перьев. Стая с тревожным шумом вновь сорвалась с места и опустилась вдали. Вскоре, как я и ожидал, два попугая возвратились на разведку и закружились над подстреленной птицей. Я уложил их двумя меткими выстрелами, а когда подстрелил еще восемь попугаев, подобрал их за кончики крыльев и отправился домой. Зачарованный переливами синих и зеленых перьев, я не сразу заметил поджарую серую охотничью собаку, которая на бегу вырвала у меня из руки попугая и тут же принялась перемалывать его своими крепкими челюстями.

– Фу, Сластена, фу! – раздался позади меня чей-то окрик.

Но птица была уже растерзана в мелкие клочья.

Хозяин собаки стоял неподалеку, ухмыляясь; беспокойство выдавали лишь его глаза. На вид – почти чистокровный абориген. Непринужденная поза охотника; под истрепанными штанами – черные ноги, готовые в любую минуту сорваться с места; драная рубаха, покрытая красной пылью Уонгана, распахнута на груди, и солнце, как на негативе фотографии, высвечивает обтянутые черной кожей ребра. С плеча свисает старый винчестер на засаленной веревочной петле.

– Хотел немножко поохотиться на кенгуру, босс, – сказал он тихо, словно извиняясь.

– Я не босс. На кенгуру охоться сколько угодно. А овец не трогай.

– Само собой, босс.

– У тебя что, здесь лагерь неподалеку?

– Да. Вон там у ручья. Кенгуру в горах сейчас нечего пить. – Он подал собаке знак и скрылся в кустарнике.

Возвратившись на ферму, я остановился возле высокого сарая и аккуратно переложил попугаев. От мешков с семенами исходил резкий удушающий запах. Глядя на загоны для стрижки овец, комбайн, трактора, паяльную установку, я подумал: никаких наград Кена не хватит мне на собственную ферму.

– Неплохо, – пробурчал Кен. – Смотри, чтобы кошки не сожрали, прежде чем я сделаю из этих птичек приманку. Лис не проведешь… – Он стал наливать раствор стрихнина в пластиковую трубку, вставленную в птичий пищевод, – Если разрезать птицу посередке, они сразу же учуют запах яда, а так – заглотят ее целиком за милую душу, тут-то им и крышка, – Он громко расхохотался.

Было в этом, смехе такое, что я решил не говорить про аборигена, которого только, что встретил. Мы бросили попугаев в кузов машины и подключили прожектор к батарее. Кью появился, когда мы с Кеном допивали чай. Жесткое обветренное лицо. Мускулистое тело с намечающимся брюшком. Этого типа, пожалуй, придется величать мистером.

Кен будет вести машину, Кью – держать ружье, а я – наводить прожектор. До восхода луны оставался час темноты. Небо было чистое. Гроза, как и предсказал Кен, не разразилась.

– Держись крепко на ногах, – сказал Кен, – и как следует орудуй прожектором. Когда наткнемся на лису или кенгуру – не упускай из виду, пока мы их не пришлепнем. В кабине есть еще одно ружье – стукни по крыше, когда надо будет притормозить.

Шины заскрежетали по гравию. Грузовик ринулся в темноту и вскоре миновал первые ворота. Свет фары пронзил кустарник. Я попытался описать прожектором полукруг, осветить кусты вдоль забора – г корни низкорослого скрэба превратились в причудливые чудовища, извивающиеся из темноты.

Кен вел машину быстро, уверенно, рассчитывая неожиданным появлением ошеломить лису или кролика. Грузовик – петлял по пастбищам, подпрыгивая на старых бороздах, а я старался сохранять равновесие и направлять луч прожектора.

Справа от меня луч света выхватил земляной холмик, под которым была кроличья нора, а возле нее – кролик. Насмерть перепуганный, он застыл в ослепительном свете, полуприсев на задние лапы. Кью дубасил по крыше кабины. Заскрипел тормоз, Кью прицелился. Пуля угодила в лапу, кролик взвизгнул и перекувырнулся в облаке пыли. Кен выскочил из машины, ловко схватил животное и ударил его по загривку ребром ладони. Кролик захрипел. Потом жестом Кен приказал мне передать попугая.

– Подходящее место для приманки, – сказал он.

Кен вырыл ямку, положил туда птицу и быстро сровнял землю; был виден лишь зеленый кончик крыла.

– Муравьям до нее не добраться из-за песка, а лисица мимо не пробежит.

Кен снова включил мотор, и машина, подпрыгивая на корнях и камнях, рванула вперед. Ветер, словно живой, бил нас по лицам, колеса с грохотом подпрыгивали на ухабах.

Описывая прожектором новые и новые полукруги, я было начал сомневаться, что в этом мраке существует что-либо, кроме нас да сбившихся в кучу перепуганных овец. И вдруг неожиданно блеснул странный свет. Красными огоньками зажглись лисьи глаза. Я направил прожектор. Кью просигналил Кену, чтобы тот остановил машину, и потянулся за ружьем.

– Стреляй, да стреляй же! Чего копаешься? – в отчаянии вопил Кен.

– Ружье заело.

– Держи ее на свету! – с ожесточением продолжал орать Кен. – Я сам придавлю эту тварь!

Машина рванулась вперед. Кью повалился на дно кузова, его проклятья потонули в кромешной тьме. Я чудом сохранял равновесие и держал лису в луче света; она металась, пытаясь увернуться в сторону. Два раза лисе удавалось отпрыгнуть вбок. На третий, выбившись из сил, она застыла в ожидании; красный язык, словно маленькое пламя, трепетал в раскрытой пасти. Машина с грохотом надвигалась на нее, но лиса, ощетинившись, упрямо стояла на месте до тех пор, пока выстрел Кью не уложил ее.

– Оставь воронам! – приказал Кен и двинул машину дальше. Полная луна, поднимавшаяся из-за холмов, затрудняла охоту.

Но вскоре мы увидели двух перепуганных кенгуру – самца и самку, – бегущих впереди нас по едва различимой дороге. Они мчались рядом, миля за милей, а когда машина, настигла их – бросились в разные стороны в отчаянной попытке спастись. Кен решил преследовать самца, устремившегося к серебристой речной отмели, – он хотел преградить ему путь, не дать укрыться в спасительном убежище кустарника.

Расстояние между машиной и кенгуру быстро сокращалось. Я направил на него свет прожектора, боясь, что животное свернет в сторону. Кью выстрелил. Словно заколдованный, самец продолжал нестись вскачь. Но у зарослей кустарника он замешкался перед темным силуэтом и тут же рухнул на землю. Машина остановилась.

– Его взяла чья-то собака! – крикнул Кен. – Здесь наверняка шатаются аборигены.

– Я как раз хотел предупредить тебя об этом, – сказал Кью. – Говорят, они разбили в этих краях лагерь.

– Тише! – Кен прислушался, словно в ожидании выстрела.

Выстрел прозвучал. Сухой резкий звук в застывшем воздухе, эхом он откликнулся в уонганских горах, притаившихся под беспощадной луной. «Плачущие холмы», неожиданно вспомнил я.

– Странно, что тебе до сих пор не попадались эти ублюдки, – сказал Кен.

С облегчением я подумал о том, что умолчал о своей встрече.

Кен сделал знак Кью, тот включил прожектор и повернул его в сторону выстрела. В полосе света возникла фигура человека; он направлялся к лежавшему на земле кенгуру и собаке, сидящей рядом.

– Выходит, собака сшибла кенгуру, а черномазый его прикончил, – сказал Кью с разочарованием.

– Покажем ему, где раки зимуют? – усмехнулся Кен и с издевкой посмотрел на меня. Он вскинул ружье и прицелился в фигуру человека, все еще темневшую на фоне луны.

– Боже! Да ты не… – Я рванулся вперед и выбил из его рук ружье. А потом, удивленный, что выстрела так и не последовало, стоял, дурак дураком, и с горечью думал о том, что не видать мне никакой награды, на которую я так рассчитывал, и с грустью расставался с мечтой об аренде земли.

– Болван! – рассмеялся Кен. – Я просто хотел взять вас на пушку. Ружье-то и заряжено не было.

– А припугнуть его не мешало бы, – сказал Кью. – Уж если эти проклятые черномазые повадились в наши края – не иначе как за овцами…

– Не имеют никакого права находиться на чужой земле… – пробурчал Кен. – Ну ладно, поехали. Завтра, обещаю вам, и духу их здесь не будет.

© Fremantle Arts Centre, 1976

Перевод Ф. Лурье

Биримбир Вонгар

Проводник

Зачем меня заставляют в этом участвовать? Охотятся на зверя, на змею, но не на человека. Только белые никогда не возьмут в толк простых вещей – они готовы охотиться даже на своих.

Считать я не горазд и не знаю, сколько недель прошло с тех пор, как меня заставили повести их на охоту: ночевок было так много, что даже не вспомню всех мест, где мы останавливались. Мы уже почти перешли землю Мертвой Змеи, безводную пустыню. Солнце целый день палит голову раскаленным огнем. Мне-то ничего, я могу терпеть еще много недель, но белые, которые идут за мной, – сержант, скотовод и человек в темных очках – уже едва дышат. Еще день-два – и им крышка.

Хорошо бы сразу околели, тогда охоте конец. Да нет, я невезучий, ни на что такое лучше не рассчитывать. Но на этот раз удачи не будет никому. Мы все помрем тут, хоть единственный раз получится не так, как захотели белые.

– Эй ты! – Это сержант приказывает сделать остановку.

Все трое сбились в кучу под деревом, а я лучше останусь на солнце, чтоб не садиться с ними рядом. Солнце мне нипочем. Если ты родился в этих местах и кожа у тебя черная, солнце тебя только ласкает, как рука родной матери.

– Ну, долго нам еще гоняться за этим типом? Эй ты, або![13]13
  Презрительное прозвище аборигена.


[Закрыть] – орет Темные Очки.

– Да он тебя не слышит, – отвечает ему сержант.

– Он, похоже, и говорить-то не умеет.

– Только лопочет кой-когда что-то на своем языке.

– Не мог ты, что ли, найти кого-то более пригодного для такого дела?

– Он никогда еще нас не подводил.

– Странная тварь. Как он вас понимает?

– Эти або знают, что от них требуется.

– Ну точно охотничья собака, – поясняет скотовод. – Покажешь след, дальше сам бежит.

Они не говорят, почему охотятся за бедным парнем, даже имени его не называют. Но меня не обманешь: я знаю – идут за Малу. Тут и большого ума не нужно, чтоб догадаться. Когда идешь за зверем, и то наперед обдумываешь, куда он может побежать, как лучше его изловить. А когда идешь за человеком, все знаешь наверняка: где его найти и спустя сколько времени. Если бы не я, а другой проводник, они поймали бы Малу в первый же день.

За что его ловят, что он, по их разумению, натворил? Молчат, потому что и сказать-то нечего. Белые насочиняли разных странных правил и называют их «законом». Попробуйте не нарушить ни одного из этих правил! Сколько себя помню, во сне и наяву мечтаю о том, как бы найти заклинание, чтобы избавиться от их правил и пожить по-своему. Но только посмей, и они тебе такого зададут, что небо с овчинку покажется.

Малу им не достанется. Уж я на этот счет позабочусь. Парню несдобровать, если его схватит Темные Очки. Не человек, а лезвие ножа, даже спит в башмаках и с пистолетом в руке. Невзначай мне случилось поймать его взгляд, когда он протирал очки, – чувство было такое, будто он полоснул меня плеткой и рассек мне кожу. Ох, не хотел бы я попасть к нему в лапы! Переломит человека надвое, ни за что ни про что, спокойно, ради забавы.

На высохшее русло падает тень от деревьев, и я хорошо различаю следы на песке. Идти лучше всего босиком. Босые ноги унесут беглеца хоть на край света, а белые могут преследовать его, лишь покуда башмаки у них целы. А башмаки снашиваются быстро по таким камням. Есть и еще один, общий враг – жажда: даже если ноги кое-как тащат, то пересохшее горло пригвождает к тени. Несколько часов без воды – и вы пропали.

Белые едва плетутся, выбились из сил. Их каблуки глухо стучат по каменистой земле.

– А что, далеко обогнал нас этот стервец? – спрашивает Темные Очки.

– Ничего, догоним, теперь уже скоро.

– Надеюсь, что скоро. Чертова пустыня. Долго мне не выдержать.

Сержанта одурачить нетрудно. Малу нам не догнать – идет уверенно, дорогу знает. Наверное, нашел и воду – вон как бодро шагает. У себя в родных местах черный человек не помрет от жажды. Расковыряй песок в сухом русле и найдешь лягушку, а то и две; рассеки ей брюхо, и оттуда брызнет вода. Пусть не слишком вкусная, не, если спасаешься от преследователей, привередничать не приходится.

Я и сам не ждал, что Малу так ловко пройдет по зарослям – ведь он не местный. Бот тут, на дне ямы, он разводил костер – пройдешь почти рядом и не заметишь. А чуть подальше – там горный сброс, крутой, высокий. Конечно, он залезал на него. Молодец – нельзя спать возле костра, когда за тобой погоня.

Похоже, у него не осталось спичек, и он разводил костер трудоемким способом. Для парня, выросшего в резервации, такое непривычно: не часто ему выпадает случай орудовать по старинке. Но я давно обучил его этому искусству, и он, видно, запомнил, как тереть палку между ладонями, под прямым углом к древесине, не отклоняясь ни вправо, ни влево. Боюсь только, что он не догадался обстругать палку, а корявая плохо трется. Огонь-то он добыл, да небось натер на руках волдыри. Он был еще мальчонкой, когда я учил его добывать огонь… Никто из нас тогда и понятия не имел о спичках.

– Только бы поймать его и получить треклятое вознаграждение, – говорит Темные Очки.

– Эти або хитры, как динго, дорогу с завязанными глазами находят, – как бы оправдывается скотовод. – Смотрите, он тут попугаем угощался.

– Да ты что! Это ножка ящерицы, а не птицы.

И оба ведь ни черта не смыслят: ножка лягушачья, стало быть, хозяйка этой ножки напоила Малу и накормила, и за него можно не беспокоиться.

Белые о чем-то спорят во все горло. Лучше, когда они молчат. Тогда я закрываю глаза, и мне кажется, что я тут наедине с животными и птицами – они человеку не страшны. Я закрываю глаза, и на меня находят воспоминания. Я слышу гул, долетающий из далекой Страны Мертвых. Дня два назад – нет, вчера – мне привиделось, будто я пляшу у колодца в горах. Будто все люди из края Мертвой Змеи сошлись туда – и старые, и молодые, и все мы пляшем, и от нашего топота поднялась туча пыли и заслонила солнце, и вдруг посреди дня настала ночь. И как я радовался, что вижу старых друзей, которых давно уже нет! Они все исчезли, как исчезают поутру звезды, – трудно даже припомнить, какая судьба постигла каждого из них…

Белые подгоняют меня – скорее! А я не люблю, чтобы мною командовали. Ничего, скоро сами поймете – в какую сторону ни иди, как ни торопись, а конец близок.

Мне хотелось бы снова очутиться среди пляшущих, но вызвать их всех вместе не так-то просто. Закрываю глаза и вижу наших ушедших, только поодиночке. Их много, очень много, но все являются мне порознь, а не вместе. Неужели я участвовал в охоте за всеми ними? Видно, что так. Духи не лгут. Хорошо бы рассказать им теперь, что пришел и мой черед, что я иду к ним, и даже не один.

Мы карабкаемся по крутому скалистому склону, здесь не побежишь. Кругом ни деревца, и солнце жжет, как камень, вынутый из горячей зоны. Нам еще идти и идти, но белые не сдаются, им все мерещится награда, только об этом и говорят. Интересно, сколько им обещано за поимку Малу? Немалые денежки, наверно, коль рискнули пуститься в такой трудный путь.

– Я свою долю целиком потрачу на пиво, – мечтает скотовод. – Устрою бассейн, залью пивом и буду там плавать.

Другие молчат. У них пересохли глотки, слова не выдавят. Я уже веду их не по следу, а в сторону, но они ничего не замечают, верят, что я веду их правильно. Мы приближаемся к горам, среди валунов видны деревья. Ох, и рассвирепеют же они, когда поймут, что им не вернуться! Темные Очки наверняка вытащит свой пистолет. Но мне теперь все равно. В резервации мне больше нечего делать, там от всех, кого переселили из края Мертвой Змеи, осталась лишь кучка старух; мужчины покинули нас, все до одного.

Зря они выбрали меня, чтобы ловить Малу: динго и то не охотится на родственников…

В воздухе ни ветерка, камни раскалены, как огонь, даже в тени на них можно изжариться. Сейчас, я думаю, полдень – солнце стоит высоко и пылает без милосердия. К вечеру все должно кончиться. Оно и к лучшему: не придется, вернувшись в резервацию, смотреть старухам в глаза. Каждый раз, когда я приходил с такой охоты, они глядели на меня с ненавистью. Вслух они не произносили ни слова, но в глазах у них я читал проклятие. А дети швыряли в меня камни и кричали: «Сгинь, сгинь, злой дух!» Когда я приближался, они отбегали и прятались, но потом опять принимались донимать меня криками, следуя за мной на безопасном расстоянии.

Хорошо, что с этим теперь будет покончено. Белые уже, кажется, получили свое сполна. Молчат и лежат неподвижно. А еще недавно страшно ссорились, кричали и вопили. Мне пришло в голову, что они вот-вот начнут убивать друг друга или меня застрелят. Из-за чего ругались, я не совсем понимал, но много раз слышал слово «награда». Свихнулись, наверное, от солнца или от жажды. Им померещилось, что награда уже здесь, что камни – это целая куча денег. Сержант и Темные Очки стали хватать все, что подвернется. В жизни такого не видел: они царапали камни пальцами, засовывали их в карманы, сыпали себе гальку за пазуху. Скотовод хотел получить свою долю – так они отпихнули его, а он разозлился и опять к ним. Они его стукнули и отшвырнули назад. Он перевернулся, как копна сена на ветру, и затих – видно, ему здорово досталось.

А сержант и Темные Очки вне себя от радости натолкали камни и гальку куда только могли. «Награда» придавила их к земле, и они поползли прочь, спасая свое «богатство». Но жажда давит еще тяжелей, чем камни: подняться они уже не могли, губы у них покрылись кровавыми трещинами. Они отползли на несколько футов и стали руками рыть землю, пытаясь припрятать свои сокровища. Потом в глазах у них вспыхнула ненависть, они ощерились, как динго, и яростно схватили друг друга за горло. Тут скотовод приподнял голову, но разнимать их не пополз, и до меня долетел его хриплый смех:

– Дерутся из-за денег… за все сокровища мира не купишь покоя, даже здесь…

Он перекатился на спину, засучил ногами, вздымая пыль, и все смеялся, смеялся, будто лаял.

А сейчас все трое лежат тихо, тень ушла из-под дерева, но им уже все равно. Теперь я мог бы легко уйти от них. Позади горной гряды есть глубокий колодец, спрятанный за валунами. Это священный колодец жителей Мертвой Змеи: когда мы умираем, наш дух отправляется на отдых на дно колодца и ждет там воскресения. Все мои соплеменники воскресают, но не как люди, а как деревья, как птицы или звезды. И если я воскресну как динго, белому человеку вовек меня не поймать.

Малу, вернее всего, уже миновал колодец, он помнит дорогу. Я водил его на этот колодец, когда рассказывал о священных местах нашего народа; и он тоже будет рассказывать своему сыну, когда у него будет сын, а тот – своему в положенное время. Так оно и пойдет до тех пор, пока черные люди обитают в нашем краю. Но в один прекрасный день все мы, превратившись в животных и птиц, соберемся у колодца на водопой. Священный колодец надежно спрятан среди валунов, и белым нас там никогда не найти.

© В. Wongar, 1978

Перевод В. Лимановской