355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Петр Григоренко » В подполье можно встретить только крыс… » Текст книги (страница 24)
В подполье можно встретить только крыс…
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 21:40

Текст книги "В подполье можно встретить только крыс…"


Автор книги: Петр Григоренко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 68 страниц)

21. На фронт

Я возвратился в тот домик, где с нетерпением ждала меня единственная. На фронт решили ехать вместе. Немного дел нам оставалось здесь на Хабаровской земле. Собрать все, что можно завезти в Москву, приобрести железнодорожные билеты, проститься с моими сыновьями и с нашими друзьями. И еще одно дело мы обязаны были сделать, отъезжая под пули и снаряды – юридически оформить наш брак. Развод я взял еще до приезда Зины, а наш брак с нею оставался неоформленным. 23 ноября, ровно через 8 месяцев после фактического брака, мы зарегистрировались. 2 декабря, провожаемые друзьями и изрядным снежным бураном, выехали из Хабаровска.

Москва встретила нас холодами и комендантскими патрулями. Квартиры не отапливались и холода загнали всю огромную семью Зинаиды на кухню, где время от времени топилась «буржуйка». Но мы с женой были молоды и любили. Поэтому нам было тепло даже в комнате с покрытыми инеем стенами. Комендантские патрули доставляли куда больше неприятностей. Стоило Зинаиде чуть-чуть приотстать от меня или чуть опередить, как раздавалось: «Товарищ старший сержант!» И если я не поспевал вовремя – задержание. Но особенно доставалось старшему сержанту Павлу Берсеневу, который в Хабаровске водил легковую комбрига и упросил меня взять его с собой на фронт. Теперь в Москве он попал прямо-таки под домашний арест. Зинаида могла хотя бы в гражданском ходить. Ее, как женщину, не заподозрят, что она военнослужащая. А Берсеневу надо обязательно выходить в форме. Как выйдет, так непременно попадет в руки патрулей. Эти тыловые крысы, цепляясь за свои места, придирались к кому угодно, лишь бы набрать побольше «нарушителей», так как по их количеству оценивается работа патрулей. И вот Берсенев дошел до того, что боялся выходить даже в наш двор. Случалось, что и во дворе его задерживали.

Однако в Москве мы пробыли недолго. Я получил приказ Главного Управления кадров (ГУКа) № 92, в котором меня направляли в 10 гв. армию 2-го Прибалтийского фронта с предназначением на должность командира 66 гв. сд. Тяжело было Зинаиде уезжать от больного сына, от стариков родителей. Однако она мужественно отвергла мое предложение походатайствовать о ее демобилизации.

– А если тебя убьют, – сказала она, – ведь я же никогда не прощу себе, что не поехала с тобой.

Дорога была скорбная. Город Великие Луки, где мы сошли с поезда, чтобы дальше добираться попутным автотранспортом, являл собой страшную картину разрушения. Не было ни одного неразрушенного дома. Кое-где торчали обгоревшие кирпичные остовы бывших домов. В других местах и эти остовы взрывами превращены в груду кирпичного щебня. Но больше всего, почти сплошь, на месте бывших домов торчали только русские печи. Впоследствии мы многие еще руины видели, но развалины Великих Лук произвели на нас самое скорбное впечатление.

В 10– ую Гвардейскую армию прибыли в начале декабря 1943-го года. Командующий армией – генерал-лейтенант Сухомлин Александр Васильевич, с которым мы дружили в Академии Генерального Штаба, встретил меня широкой улыбкой. Не дав мне произнести предусмотренное в таких случаях формальное представление, пошел ко мне с раскрытыми объятиями, восклицая при этом:

– Кого вижу?! Какими судьбами?

– Прибыл в Ваше распоряжение на должность командира 66 гвардейской дивизии. – Удалось наконец мне вставить свое представление.

– Ну что ты! Генштабист на должность командира дивизии! С каких это пор мы такими богатыми стали? Нет, это не пойдет! У меня должность заместителя начальника штаба по Вспомогательному Пункту Управления (ВПУ) не занята. Вот эту должность и займешь. А 66-ой дивизией пусть Дмитриев еще покомандует…

– Но ведь есть приказ ГУК'а.

– Это тебя пусть не беспокоит. Это моя забота. И тут же сделал заказ по ВЧ – «Голикова».

А я тем временем соображал. Мне уже было известно, что армия через два дня переходит в наступление. Принимать в таких условиях ответственность за не мною подготовленную к наступлению дивизию мне не хотелось. Я боялся, что в непривычных боевых условиях я могу попасть в очень трудное положение. Должность в штабе создавала более благоприятные условия для постепенного привыкания к боевой действительности. И я согласился.

– Временно попробую, что получится, – сказал я.

Но получилось то, чего ни я, ни Александр Васильевич не ожидали. Наступление никакого успеха не имело. Войска, поплутавши перед передним краем обороны противника, возвратились на свои исходные позиции. Кара последовала немедленная и решительная. Были сняты со своих постов командующий армией, начальник штаба, начальник оперативного отдела, начальник артиллерии. В общем, все руководство армейского управления. Не тронули, по сути, только меня, по-видимому, из-за очень маленького срока пребывания в этой армии. Однако, этот мой «выигрыш» сразу превратился в чистый проигрыш, как только прибыло новое командование.

Я в глазах нового командования превратился в случайно оставшегося человека из старого руководства. Меня прямо обволокло недоверие и предубеждение. С большим трудом пришлось мне продираться сквозь эту пелену. Я сжал зубы и работал. Беспрекословно выполнял все задания, но вместе с тем твердо отстаивал свои мнения. Начальник штаба – генерал-майор (впоследствии генерал-полковник) Сидельников, человек не глупый, постепенно стал прислушиваться и считаться со мной. Хуже дело шло с начальником оперативного отдела полковником Малиновским, который по штату был первым заместителем начальника штаба, но почему-то видел во мне конкурента и время от времени ставил подножки. Однако постепенно и с ним мы сработались, а после войны, работая на одной кафедре в академии Фрунзе, подружились.

Командующий армией – генерал-полковник (впоследствии генерал-армии) Михаил Ильич Казаков присматривался с явным недоверием. Один раз ко мне запыхавшись вбежал адъютант:

– Командующий приказал Вам ехать с ним.

– Куда?

Но адъютант уже умчался. Я выскочил из землянки. Моя машина только подъезжала. В ней сидел офицер-разведчик. Машина командующего отъехала и сразу, взяв высокую скорость, понеслась в северном направлении, без дороги. Я бросился на переднее сиденье:

– Гони, Павлик! Не потеряй ту машину.

Павлик с места резко пошел набирать скорость.

– Куда едем? – спросил я разведчика.

– Не знаю. Он (Казаков. П.Г.) никогда не говорит, куда ехать собирается.

Я быстро развернул карту. Сориентировался и начал следить. Приметных ориентиров нет. Села и хутора снесены, уничтожены и место их покрыто снегом. Нет и дорог. Как дороги, в разных направлениях, проходят колеи. Леса, рощи, перелески утратили ту конфигурацию, которую имели во время топографических съемок и потому тоже не могут быть полноценными ориентирами. Единственно надежные ориентиры дает рельеф местности. А в этом деле у меня навык порядочный.

Едем 20–30–40 минут в сторону переднего края обороны противника. Машина командующего вышла в танковую колею и, не снижая скорости, мчится по ней.

– Куда же он?! – мелькает у меня мысль. – Вон выскочим на торбочек, и прямо под немецкие пулеметы.

– Павлик! Надо быстро обогнать командующего. Обязательно вон до того бугорка. Гони!

Павлик почти вплотную подошел к машине командарма, вырвал свое авто из колеи и вышел на уровень той машины.

– За мной на предельной скорости, – крикнул я шоферу командующего.

И вид мой, видимо, был такой повелительный, что он даже не взглянув на командующего, погнал за Павликом, который по моему указанию мчался в лощину, чтобы по ней скрыться в опушке леса. И в это время ударил крупнокалиберный немецкий пулемет. За ним застрочили «станкачи». Они, видимо, ждали нашего появления на возвышенности, но увидев, что мы развертываемся, открыли огонь по просматриваемому сектору. Но сектор этот был так узок, что мы его проскочили очень быстро. И все же на машине командующего было несколько пулевых пробоин, в том числе был пробит бензиновый бак.

Когда мы, добравшись до леса, остановились, я подошел к командующему.

– А в чем дело? Откуда здесь немцы? – спрашивал он удивленно, разглядывая свою карту.

– А где же им быть?! Вот передний край обороны немцев. Вот здесь мы начали разворот. Здесь нас обстреляли. А здесь мы стоим сейчас.

– А разве мы не здесь? – показал он совсем другое место.

Я обратил его внимание на рельеф местности и он понял свою ошибку.

С этого дня жизнь моя превратилась в ад. Казаков без меня никуда не ехал. Посылал разыскивать заблудившихся и проверять правильность донесений о местоположении войск. На это уходила масса времени.

Из этого периода больше всего запомнилась работа по ликвидации ошибок ориентирования.

Вот пример. Дивизии, в командование которой я не вступил только из-за вмешательства Сухомлина, 66-ой гвардейской, было приказано ночью передвинуться в новый район, ближе к первому эшелону армии. Дивизия передвинулась и донесла, что заняла указанный ей район. Утром армейские офицеры связи не нашли штаба дивизии. Переговоры по радио ни к чему не привели, и Михаил Ильич поручает мне «найти!» А как? Изучаю как следует район, в котором она была. И нахожу такое сплетение дорог проторенных войсками, в котором дивизия вполне могла пойти не к фронту, а в обратную сторону. Нахожу ее ушедшей на 20 километров в тыл и за полосой своей армии.

Для себя по подобным фактам я сделал твердый вывод: командиры нашей армии, в своей основной массе, не умеют ориентироваться на местности без дорог, населенных пунктов и хорошо отличимых местных предметов, да еще при отсутствии местного населения, у которого можно было бы спросить о местности. Я посоветовал командующему провести хотя бы несколько занятий со всеми категориями офицеров на ориентирование по рельефу. Но армия все время была в походах и боях, времени на проведение офицерских сборов не было. Оставалась единственная надежда – сами дойдут.

Боевая деятельность 10 гв. армии, в период моего пребывания в ней (январь-февраль 1944), была действительно необычной. Прибыл я перед самым началом наступательной операции, которая, как я уже писал, полностью провалилась. После этого были проведены еще две операции почти столь же неудачные. Убывал я на исходе еще одной операции (четвертая при мне), которая имела небольшой частный успех. Каждая из этих операций проводилась после перегруппировки на новое направление. Поэтому наступательные бои перемежались продолжительными маршами. Времени для отдыха не было. Да еще и погода. Ударит мороз, выдадут валенки, отберут ботинки – оттепель. И бредут воины армии в промокших тяжелых валенках по жиже, в которую превратились зимники. Никогда не забуду эти дороги и бредущих по ним измученных, подавленных, ко всему безразличных людей. Только раздадут ботинки, отберут валенки – ударят 20-30-градусные морозы. Затем снова валенки и распутица и т. д. Люди вымотаны до предела, простужены, а многие озноблены и обморожены. А тут еще эта странная осведомленность немцев.

Операции армии рассчитаны на внезапность. Фронт (2-ой Прибалтийский, бывший Калининский) действует на второстепенном направлении. Поэтому у него нет ни боеприпасов на фронтовую наступательную операцию, ни необходимого пополнения. В подобных условиях другие фронты зарываются в землю и готовят войска к отражению возможного наступления противника. Маркиан Михайлович Попов – человек умный, предприимчивый, инициативный, избрал иной образ действий. Он посадил в оборону весь фронт… За исключением одной армии – 10-й гвардейской. Этой армии было отдано все поступающее пополнение, основная масса поступающих фронту боеприпасов. Предполагалось, что она, скрытно сосредоточившись на каком-то направлении, наносит внезапный удар с частной целью – нанести противнику потери, разорвать его оборону и развить успех в глубину, привлекая тем самым, к этому району вражеские резервы. Потом армию незаметно оттянуть, сдав завоеванный рубеж соседям и скрытно перебросить на новое направление.

Очевидно, что главное этого плана – внезапность перегруппировок и ударов 10 гвардейской армии. Но именно внезапности у 10-й гв. армии и не получалось.

Накануне первой, из намеченной серии наступательных операций, немцы разбросали в исходном положении войск армии листовки:

– 10-ая Гвардейская! Вы пришли сюда наступать? Ну что ж, пожалуйте, бриться! Завтра мы вас побреем!

И побрили. Единственный результат первой наступательной операции 10-ой гв. армии – огромные потери.

Следующая операция тоже была предварена немецкими листовками, чуть измененного содержания:

– 10-ая, ты сюда пожаловала? Ничего, побреем тебя и здесь!

Попов приказал отложить эту операцию на сутки и в течение дня демонстрировать перегруппировку на другое направление. Результат получше. Потери несравненно меньше и небольшое продвижение вперед – от двух до восьми километров.

В исходном положении для третьей операции немцы снова встретили нас листовками. Среди личного состава возмущенные разговоры:

– Где-то в штабе сидит предатель.

В штабе армии разговоры те же, но пункт, где находится шпион, указывается более точно. Операторы почти в открытую говорят:

– Сведения утекают из Булганинского окружения.

Таково, очевидно, мнение и командующего армии и фронта – Михаила Ильича Казакова и Маркиана Михайловича Попова.

Каждая операция готовилась примерно следующим порядком. Фронт шифром сообщал исходное положение для предстоящей операции и маршруты для движения из района сосредоточения в исходное положение. По этим данным штаб армии сразу же приступал к разработке плана перегруппировки. Одновременно командующий армией вызывался к командующему фронтом. С ним должен был ехать нач. штаба или один из двух его заместителей. При мне готовилось три операции. В первой ездил с командующим Малиновский, а я руководил разработкой плана перегруппировки. В остальных двух было необорот: я ездил с командующим, Малиновский занимался планом перегруппировки. У командующего войсками фронта, когда прибывали мы с командармом, собирались начальник штаба фронта, начальник оперативного управления, начальник разведки, командующий артиллерией фронта и командующий фронтовой авиацией – и прорабатывался, разработанный штабом фронта, план предстоящей операции армии. Когда проработка заканчивалась, если не было члена Военного совета фронта Булганина, который извещался о проработке заранее, но мог не придти на нее, Маркиан Михайлович звонил ему и он либо приходил, заставив нас изрядно подождать, либо повелевал принести ему на подпись в его резиденцию. Во время первой моей поездки с командующим, Булганин изволил повелеть принести ему. И мы с начальником оперуправления фронта выполнили эту миссию. Документы уже числились за мной. Я расписался за них сразу после проработки.

Процедурa похода к Булганину впечатляющая. Совершив полукилометровый маршбросок, мы услышали приглушенное: «Стой!» Остановились. Из кустов вышел офицер в форме НКВД. В кустах угадывался другой или даже двое, державших, по-видимому, нас на прицеле.

– Удостоверение личности! – потребовал НКВДист, у которого в руках была какая-то бумажка. Он проверил удостоверения, сличив наши фамилии с написанным в бумажке.

– Следуйте за мной. Строго по моим следам. Отклоняться опасно.

И мы пошли. Вскоре новое: «Стой!» и новая проверка документов. Наш провожающий исчез.

– Проходите.

И проверяющий показал нам на дом. Эдакий передвижной дворец. Пошли. У входа еще одна проверка удостоверений. И, наконец, нас завели в приемную. Полковник, видимо, для поручений, указывая на стол у стены, распорядился:

– Развертывайте карты здесь!

В это время, вертя задочком, вошла девушка, видимо, из того булганинского гарема, о котором говорил весь фронт. Она мило улыбнулась и поставила на стол в центр поднос с печеньем и сахаром.

– Я здесь развертывать карты не имею права.

– А в чем дело?

– Сюда имеют доступ посторонние лица.

– Больше никто не зайдет! – И полковник прикрыл дверь.

– Вы для меня тоже посторонний. В этом доме я имею право показать план только члену Военного Совета.

Полковник явно опешил. Начальник оперативного управления предупреждающе подмигивал, остерегая меня от скандала. Наконец, он сказал, как бы извиняясь перед полковником:

– Товарищ подполковник не знает вас в лицо, товарищ полковник!

И обращаясь затем ко мне, произнес:

– Полковник – для поручений Военного Совета!

Но останавливать меня было уже поздно. И я ответил генералу сдержанно, но твердо:

– Я и сам понял, кто это. Но полковника нет в списке допущенных к плану операции.

Вышел Булганин. Он был, как мне показалось, трезв, хотя о его постоянном пьянстве ходили буквально легенды. Я представился. Он приветливо поздоровался с нами обоими и произнес:

– Ну что ж, раскладывайте свои карты.

– Я не могу этого сделать пока в помещении есть посторонние.

– Кто же здесь посторонний? – улыбнулся он.

– В списке допущенных к плану операции нет полковника.

– Ну я его допущу. Что, вам написать это?

– Нет, мне достаточно и вашего устного распоряжения. Я разверну карты и сделаю полный доклад, но по окончании этого обязан буду донести в Генштаб, что произошло разглашение плана операции.

– Ну, если такие строгости, не будем нарушать. Законы надо уважать всем. Даже и члену политбюро. Он подчеркнул последнее слово.

– Оставьте нас одних, – обратился он к полковнику. И тот вышел.

Когда мы возвратились в домик к командующему, он встретил нас смехом. Меня он знал еще с Дальнего Востока и сейчас, смеясь, сказал:

– Ну, что, Дальневосточник, поучил нас, как относиться к законам? Звонил Булганин. Он, кажется, не очень доволен, но на словах, хвалит.

Эта операция тоже была по сути безуспешной. В первый день продвинулись максимально около десяти километров. На второй и третий день успеха тоже не было. Но особенность… листовки, обращенные к 10-ой гв. армии, появились только на второй день операции. Это, безусловно, указывало на утечку информации из окружения Булганина. Урок был учтен. Последняя при мне операция готовилась с особо строгим соблюдением тайны.

Во время проигрыша у Попова, пришел Булганин – пьяный «до положения риз». Лицо сизо-красное, отечное, под глазами мешки. Подошел к Маркиану Михайловичу, сунул руку и свалился на стул рядом. А остальным не сделал даже общего поклона. Командующий увидел подход булганинской своры в окно и закрыл карту и другие документы. Когда все улеглось, Попов сказал Булганину:

– Николай Иванович, попроси всех пришедших с тобой перебраться в приемную.

– Я не могу оставлять члена политбюро одного, – резко и с явным вызовом произнес громила в НКВДистской форме.

– Николай Иванович, я еще раз прошу. Я не могу продолжать работу, пока здесь будет хоть один посторонний.

– Вот вы как все заразились подозрительностью. Нужно же понять и товарища – начальника моей охраны. Он тоже имеет инструкции и не вправе их нарушать. Я ему дам распоряжение, а он сейчас же донесет, что я мешаю ему нести службу.

– Не знаю, не знаю, Николай Иванович, но я при посторонних рассматривать план операции не буду.

Они еще посперечелись немного. И в конце концов Булганин приказал всем своим выйти. Всю остальную часть проигрыша он продремал. В конце подписал все, не глядя.

Эта операция была самой успешной из упоминавшихся четырех. Продвинуться удалось более чем на тридцать километров и расширить фронт прорыва до двадцати километров. Был занят районный центр Калининской области – город Пустошка. Это положение, сложившееся на третий день операции – на 28 февраля 1944 года. Больше в этой операции я не участвовал, но знаю, что она развивалась еще и в глубину и по фронту.

22. Нежданный отдых

Запомнился мне конец этого февраля. 25-го, накануне очередной операции, я ехал на ВПУ (Вспомогательный Пункт Управления) посмотреть готовность к завтрашнему дню. Один участок дороги оказался простреливаемым. Полуавтоматическая тридцатисемимиллиметровая немецкая пушчонка, пока мы проскакивали простреливаемое пространство, успела выпустить очередь, и один снаряд разорвался под задком нашего «Виллиса». Решил судьбу в другой раз не искушать. На обратном пути объехал опасный участок лесом. Через день, 27 февраля, вместе с командиром 101-го гв. стрелкового корпуса смотрели части при вводе их в бой. Остановились там, где дорога проходит через траншеи прорванной накануне немецкой обороны. 45-ти миллиметровая пушка попала одним колесом в выбой, образовавшийся на недостаточно плотно засыпанной траншее. Толчком пушку подбросило и стволом повело на нас. Оба мы инстинктивно отступили. Оглушающий грохот. Оглушенный я упал, ничего не понимая. Чуть пришел в себя, слышу стон. Поднимаюсь, осматриваюсь, стонет командир корпуса. У него раздроблены обе стопы. Организовали первую помощь и отправили в армейский эвакогоспиталь. Вечером жена говорит:

– Нехорошо это, такое везение подряд. Не удержался-таки Павлик, рассказал.

– Ты поосторожнее. Не вылезай, пожалуйста, где не надо.

– Воздержусь. Тем более, что завтра – последний день самого невезучего моего месяца.

Но на следующий день слова не сдержал. Мы с Казаковым поехали на новый ВПУ. Поехали только вдвоем, если не считать адъютанта командующего и связистов. По дороге он, видимо, что-то вспомнив, вне связи с тем, о чем говорилось, сказал:

– Пожалуй придется вам идти по предназначению. Дмитриева дальше нельзя оставлять на дивизии. Закончим эту операцию и пойдете.

– Я готов, – ответил я.

Прибыли на ВПУ. Сидим. Я обзваниваю дивизии. На пять часов вечера назначена 10-минутная артподготовка и после нее атака. Проверяю готовность. И вдруг, без четверти пять, Казаков говорит:

– Надо бы посмотреть, что за артподготовка будет и что за атака. Может быть, мы только снаряды даром тратим, а воевать никто не воюет.

– Давайте поеду, – говорю я. – У нас 120-ая гвардейская на главном направлении. К ней может и поехать?

– Да, да, – говорит командующий, – поезжайте.

Звоню на КП дивизии:

– Где вас найти?

Отвечают:

– Водонапорную башню на карте видите? Самой башни теперь нет. Ее немцы взорвали, но в воронке, образовавшейся на месте башни, мы и обосновались со своим КП.

Я выехал. Рассчитываю, если простреливаемые подступы к высоте с водокачкой я буду преодолевать пешком, то на КП не попаду не то что к началу, но и к концу артподготовки. Поэтому говорю Павлу:

– Газуй на полной скорости, до самой высоты. Там не останавливаясь развернись и мчи обратно из обстреливаемой зоны. Я выскочу во время разворота, когда тебе придется сбавить скорость. – Так и сделали. Я соскочил с машины и бегом помчался на высоту. Павлик на полной скорости гнал машину в тыл. Еще при подъезде к высоте неприятно кольнула мысль:

– Ну и место же выбрали. Как раз только для того, чтобы голову сложить.

Высота, на которой когда-то стояла водонапорная башня, резко возвышается над окружающей местностью, напоминая собою скорее огромный курган, чем высоту. Водонапорная башня действительно взорвана, но от этого высота не стала менее заметной. После взрыва образовалась воронка диаметром метров в 15–20 и глубиной более трех метров. Выбросы образовали гребень вокруг воронки высотою полтора-два метра. И эта, что называется, братская могила, битком набита людьми: артиллеристами, связистами, саперами. При этом установлено не менее 5 стереотруб, которые все смотрят на запад, где как раз спускается к заходу солнце. С холодком в душе я воображаю, как эти стереотрубы посверкивают немцам своими стеклами. Пытаюсь разыскать работников штаба дивизии. Никого.

Ложусь, начинаю наблюдать начавшуюся артподготовку. Жиденько, очень жиденько; через 10 минут все затихает. Артподготовка кончилась, а атаки не видно. Вдруг все захрохотало. Это открыла огонь немецкая артиллерия. В сравнении с только что состоявшейся нашей артподготовкой, это шквал огня. Наступать впору немцам, а нам, – дай Бог, удержаться на захваченных позициях. Наша воронка тоже попала под обстрел. 210-миллиметровая батарея, с предельной дальности беглым огнем обрабатывает нашу воронку. Снаряды ложатся пока что вокруг, ударяют в своеобразный бруствер (взрывной выброс) с наружной стороны или перелетают через воронку. Я лежу на западной части бруствера, изнутри. Наблюдаю, что делается в районе переднего края. Разрывы кругом, но к нам в «братскую могилу» пока что снаряды не залетают. Вдруг более громкий разрыв и почти тотчас удар по кости правой ноги. Такое чувство, будто ударило бревном, упавшим с большой высоты. Осторожно, в страхе поворачиваю голову в расчете увидеть что-то огромное и страшное на ноге. Но ничего нет, а удар по кости продолжает ощущаться. Пробую двинуть ногой – двигается, Осматриваюсь по сторонам. Вижу и узнаю от других: один снаряд врезался в задний бруствер (восточный) с внутренней стороны. Убит один автоматчик. Я вижу разбитый автомат у него на спине и под ним спина развороченная, пожалуй даже вырванная – от лопаток и до поясницы. Несколько человек, в том числе и я, ранены. Я это понял, когда вдруг почувствовал в валенке что-то горячее. Стянул валенок, разорвал два индивидуальных пакета, начал накладывать повязку. Подбежал солдат:

– Позвольте я! И он начал работать искусно и споро.

– Пойдемте, товарищ подполковник, вниз, в убежище, – сказал он, закончив бинтовку.

– А что за убежище? – спросил я.

– Да это мы, саперы, для себя рыли, но занял штаб дивизии.

Мы спустились с высоты и забрались в вырытую в ней с восточной стороны нору. Там я и встретился с командиром дивизии и штабом – воочию убедился, как они наблюдали и что видели в этой темной дыре. Однако, как оказалось, они «видели». Когда я добрался до ВПУ, я рассказал Казакову о жалком подобии нашей артподготовки, о так и несостоявшейся атаке и о могучем огневом отпоре немцев; рассказал также и о том, где и когда нашел командира и штаб дивизии. Он засмеялся.

– Вот же артисты. Вы бы слышали, как они докладывали мне – Поднялись. Идут. Дружно идут. Но сильное огневое сопротивление немцев. Залегли… – Ну, езжайте в госпиталь. Я уже сообщил, что вы едете.

До госпиталя добирались долго. Навстречу шли пополнения и артиллерия. Все к фронту. Значит Маркиан Михайлович предполагал развить успех дальше. Нога болела, в голове мутилось. Видимо, поднялась температура. Встречал главный хирург. Приказал сразу же «на стол». Мы с ним были знакомы, но шапочно. Однако, теперь, раненого, он встречал меня как родного человека. Когда меня уложили и начали готовить к операции, он подошел:

– Ну что ж, Петр Григорьевич, придется ногу ампутировать, пониже колена. Видите ли, можно пытаться и сохранить, но это опасно. У вас нарушена суставная сумка, поврежден голеностопный сустав. Костное масло может попасть в кровь и тогда никакого спасения. Я вам рекомендую ампутацию.

– Ну что ж, ампутация, так ампутация. Меня уже и на стол положили. И быть бы моей ноге ампутированной, но случилось неожиданное. Жена, узнав о ранении и о том, куда меня направляют, примчалась сюда и сразу ко мне. Быстро узнав о предстоящей ампутации, она решительно запротестовала. Она так убежденно говорила:

– С ним ничего не случится. Все пройдет благополучно…

На это подполковник – главный хирург армии – сказал:

– Ну хорошо, оставим ногу вам, на вашу ответственность.

Все дальнейшее проходило для меня, как в тумане. Операция проводилась под местным наркозом, и я слышал, как главный хирург работал ножом, разъяснял стоящим вокруг стола врачам, как делать суставную операцию. По окончании, коротко, но четко объяснил, как мне вести себя при лечении. После операции направились в Великие Луки, где стоял готовый к отправке санитарный поезд. Но мест лежачих не оказалось. Пришлось ехать в г. Торопец. Отъехав километров 10, мы увидели, как налетевшая авиация пробомбила санитарный поезд, несмотря на полотна с красным крестом. После в Торопце узнали, что уцелели очень немногие. По прибытии в Торопец поднялась высокая температура. Хирург диагностировал: «гангрена» и решил отнять ногу до паха. Жена опровергла диагноз и ей пришлось выдержать еще один бой за мою правую ногу, при этом наслушалась оскорблений и получила удар по голове. Были большие затруднения и с высадкой меня в Москве. Поезд шел в Новосибирск, обходя Москву по Окружной дороге. Но рассказ об этом, это уже область жены.

Москва запомнилась несколькими эпизодами и ощущением близости дома. Зинаида почти ежедневно бывала у меня и каждый раз приносила кроме приветов что-то домашнее. С поезда меня привезли в эвакогоспиталь в Марьиной Роще. Поместили в одной палате с подполковником (политработником) Ростиславом Николаевичем Резвым. Ранение у него было сходное с моим. Повреждена стопа. Мы с ним сразу сошлись характерами. Жены наши, тоже нашли общий язык. Сложилась длительная дружба семей, которая продолжалась вплоть до начавшихся у меня «заблуждений».

Одной операцией не обошлось. Главный хирург Московского округа, кажется, Дмитриев, сделал операцию чистки остеомиэлита и рекомендовал для укрепления организма не госпиталь, а санаторий. И мы втроем – я, Зинаида и наш сын (от ее первого брака) Олег, получили путевки в Кисловодский санаторий. К концу срока пришлось делать еще одну чистку.

В Кисловодске была проведена и Военно-Врачебная Комиссия (ВВК). Заключение было убийственным: Ограниченно годен, 2-ой степени. Это означало: годен к военной службе в военное время, в тылу. Выходило, что война кончается и я должен буду снова начинать жизнь сначала. Уезжал я из Кисловодска в Москву с тяжелым сердцем. На руки мне выдали направление в ГУК (Главное Управление Кадров), в котором было указано, что я направляюсь в ГУК по излечении ранения для дальнейшего использования, с предоставлением десятидневного отпуска. На руки было выдано и заключение ВВК. В направлении в ГУК об этом ничего не было сказано. Очевидно, врачи считали, что никому не выгодно прятать заключение, избавляющее от фронта. Мне оказалось выгодно. В ГУК я сдал только направление. Заключение ВВК оставил у себя и оно в том виде, как было составлено в 1944-ом году, до сих пор хранится у меня.

Полковник, принявший мое направление, спросил для формы:

– Значит закончил лечение?

– Да, закончил.

– Ну что ж, иди гуляй свои 10 дней. – И приказал выписать мне отпускной.

Эти десять дней были счастливыми и горькими. Счастливыми потому, что я был здоров, находился в семье, любил и был любим. А горькими потому, что все время над нами витала мысль: скоро разлука, и, может, навсегда. После отпуска пошел в ГУК и получил назначение – «В распоряжение 4 Украинского фронта». Позвонил друзьям в Генштаб. Мне сказали, что на днях в штаб 4 украинского фронта выезжают на машине 2 офицера Генштаба. Могут и меня подхватить. Рано утром 8 августа за мной заехали и мы отправились. Жена захотела проводить до Подольска. Никто не возражал. Место в машине было. Эта поездка останется в памяти навсегда. Мы сидели с Зинаидой тесно прижавшись, переполненные нашим общим чувством. Я пытался впитать ее в себя на всю войну. Вот и место, где надо сходить, откуда ближе всего до станции. Я выхожу из машины и мы расстаемся. Слова прощания никто из нас не употребил. Потом я сажусь в машину и она трогается. Сижу и думаю: «Как ей сейчас тяжело. Ведь оставаться всегда тяжелее, чем уезжать». Мои попутчики все время смотрят назад и говорят о моей жене:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю