355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Пьер Феликс Луис » Афродита » Текст книги (страница 4)
Афродита
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 16:30

Текст книги "Афродита"


Автор книги: Пьер Феликс Луис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Волосы Кризи

– Взгляни! – воскликнула вдруг Родис. – Кто это там?

Певица оглянулась: вдали торопливо шла какая-то женщина.

– Я узнала ее, – снова сказала флейтистка. – Это Кризи, ее золотистая туника.

– Как, она уже на ногах?!

– Ничего не понимаю. Она никогда не выходит раньше полудня, а солнце-то едва встало. Может быть, что-то случилось? Но если даже и так, то, похоже, что-то весьма приятное.

– Привет, Кризи.

– Привет. Давно вы здесь?

– Едва ли. Впрочем, уже рассвело, когда мы пришли.

– Был здесь кто-то еще?

– Ни души.

– В самом деле? Вы уверены?

– Разумеется. Почему ты спрашиваешь?

Кризи промолчала. Тогда Родис спросила вновь:

– Ты кого-то искала?

– Да... может быть. Но, наверное, это к лучшему, что не найду. Напрасно я возвращалась!

– Что происходит, Кризи, скажешь ты наконец?

– О нет!

– Даже нам? Даже нам, твоим лучшим подругам?

– Вы узнаете об этом позднее, вместе со всем городом.

– Вот спасибо!

– Ну хорошо, чуть раньше, если так уже нетерпеливы; но только не сегодня. Происходят удивительные вещи! Я просто умираю от желания все вам рассказать, но... пока нельзя, я должна молчать. Вы возвращаетесь домой? Идите спать ко мне. Я сегодня совсем одна.

– О Кризи, Кризидион, мы так устали! Мы возвращаемся лишь для того, чтобы в самом деле поспать.

– Подумаешь! Поспите потом. Сегодня ведь канун праздника Афродиты. Кто отдыхает в этот день?! Разве старики. Если хотите, чтобы богиня покровительствовала вам и сделала счастливым этот год, нужно прийти в храм с веками темными, как цветы фиалок, и бледными, словно лилии, щеками. Пойдемте со мною и поразмыслим над этим.

Она обхватила каждую за талию и торопливо увлекла за собой.

Однако Родис не унималась.

– Ну а теперь, когда мы пошли с тобою, ты расскажешь, что случилось и кого ты искала?

– Я вам расскажу все что пожелаете, но об этом должна молчать.

– Даже когда мы окажемся в твоей постели, в твоих объятиях?

– Не настаивай, Родис. Ты все узнаешь завтра.

– А то, что случится завтра, принесет тебе счастье или богатство?

– Богатство.

Родис широко открыла свои большие глаза и воскликнула:

– Неужели ты провела ночь с царицей?!

– Нет, – засмеялась в ответ Кризи, – но я стану богаче ее. И могущественней. Тогда проси о чем хочешь! Что тебе нужно?

– О, мое желание неисполнимо, – отмахнулась Родис, но Миртоклея вмешалась:

– В Эфесе есть такой закон: если две девственницы, достигшие половой зрелости, любят друг друга, – вот как мы с Родис, – им разрешено пожениться. Они идут в храм Афины, куда жертвуют свои пояса девственниц, затем в святилище Арсинои, чтобы оставить там смешанные пряди их волос, и, наконец, под перистиль храма Дионисия, где той, которой больше подходит роль мужчины, вводят в лоно тонкий золотой кинжал и дают белый лоскут, чтобы оставить след крови. Вечером ту из двух, которая будет женой, в повозке, украшенной цветами, везут при свете факелов и под аккомпанемент флейт в новый дом. И впредь они обладают всеми правами супругов; они могут удочерить маленьких девочек и дозволять им участвовать в своей интимной жизни. Их уважают. Они семья. Здесь, в Александрии, нет такого обычая. Вот мечта Родис...

– Закон будет, – сказала Кризи. – Вы поженитесь, обещаю.

– О, неужели это возможно! – в один голос воскликнули девушки, порозовев от счастья.

– Да, и я не спрашиваю, кто из вас двоих будет мужем! Но ты, Мирто, обладаешь всем необходимым, чтобы создать эту иллюзию. Какая ты счастливая, Родис, имея такую подругу! Что и говорить, истинную любовь редко встретишь!

Тем временем они приблизились к дому Кризи, где на пороге сидела Джала и ткала льняное полотно. Рабыня поднялась, чтобы пропустить хозяйку и ее подруг, и вошла следом.

В одно мгновение музыкантши сбросили свою незатейливую одежду. Они быстро омыли друг друга в большом фонтане зеленого мрамора, вода из которого стекала в бассейн, и бросились на постель.

Кризи смотрела на них с легкой улыбкой, но ничего не видела. В ее памяти, слово за словом, бесконечно повторялся разговор с Деметриосом. Она не заметила, как Джала отвязала и свернула ее шафрановую тунику, сняла пояс, ожерелья, браслеты, кольца, серебряные змейки с запястий, убрала золотые шпильки из прически, и только распущенные волосы, защекотавшие спину, заставили ее очнуться.

Она взглянула в зеркало.

Или боялась она увидеть, что недостаточно красива, чтобы удержать этого нового любовника – а его нужно было удержать! – после всех тех безумств, которые она потребовала от него? Или просто хотела вновь убедиться в своей неотразимости?

Она разглядывала в зеркальце все свое тело, не переставая поглаживать и ласкать себя. Она пристально осмотрела свою белую кожу, словно проверяла ее нежность и теплоту. Оценила упругость живота и полноту грудей. Прищурилась от сияния своих волос. Затем испытала могущество своего взгляда, чувственность своего рта, жар своего дыхания и покрыла медленными поцелуями свою обнаженную руку от подмышки до локтя.

Странное смешение нетерпения и гордости, смущения и уверенности в себе охватило ее. Она повернулась, как будто ища поддержки, и, увидев на своей постели двух девственниц, бросилась между ними, обвила обеих руками с какой-то безумной страстностью, и ее длинные золотистые волосы, разметавшись, укрыли всех троих.

Сады богини

Храм Афродиты-Астарты был воздвигнут на окраине города, в огромном тенистом парке, полном цветов, где воды Нила, подводимые семью акведуками, поддерживали жизнь растений даже в разгар засухи. Этот благоухающий лес на берегу моря, эти ручьи, озера, аллеи, тенистые лужайки были созданы в пустыне более двух веков назад первым из династии Птолемеев. С тех пор тоненькие смоковницы превратились в гиганты, лужайки – в заросли трав, и природа обратила парк в Страну Вечной Зелени.

Да, это был целый мир, замкнутый в каменных границах и подчиненный богине, – душе и средоточию этой маленькой Вселенной. Чудилось, деревья и травы покорно тянутся в кольцеобразной террасе длиною в восемьдесят периодов и высотою в 32 фута. Это была не просто стена: это был целый город из четырнадцати сотен домов. Именно столько куртизанок, представлявших семьдесят стран, обитали в этом священном городе любви.

Их домики представляли из себя следующее: дверь из красной меди (священного металла богини), на которой висел молоточек в виде фаллоса, которым надо было стучать по выпуклому изображению женского лона; ниже было выбито имя куртизанки.

По обе стороны от входа находились две спальни, не отделенные от сада стеною. Комната справа называлась «приемной спальней»: здесь куртизанка, разодетая и накрашенная, восседала на особом кресле, заманивая мужчин. Комната слева предназначалась для любовников, которые желали бы провести ночь на открытом воздухе, но отнюдь не в сырой траве. Коридор вел в просторный мраморный двор, в центре которого находился овальный бассейн. Перистиль днем давал тень и защищал от зноя все семь комнат дома. В глубине двора возвышался жертвенник из розового гранита.

Женщины привезли из своих стран маленькие статуэтки богини, и, водрузив на домашний алтарь, поклонялись ей и возносили молитвы на своем языке, часто не понимая друг друга. Лакшми, Ашторет, Лилит, Киприда – так называлось на разных языках единое обожествленное наслаждение. Некоторые воздавали почести богине в символической форме: розовой галькой, заостренной раковиной... Большинство воздвигало на своем алтаре грубую статуэтку с худыми руками, обвисшими грудями и безобразными бедрами, которая повелительно указывала на свой живот или кудрявый лобок.

Это были самые древние изображения богини. К ее ногам возлагали миртовые ветви, лепестки роз и курили фимиам каждый раз, как богиня снисходила к их мольбам. Она ведь знала обо всех их радостях и невзгодах, она была свидетельницей их неустанного труда, а также невольной соучастницей их наслаждений. Когда же хозяйки комнат умирали, принадлежавшие им статуэтки погребали с ними, словно стражей, уложив в маленькие саркофаги.

Самые красивые девицы прибывали из Азии. Каждый год корабли, доставлявшие в Александрию дары союзников или дань побежденных, выгружали на пристани, рядом с тюками, сотни девственниц, избранных жрецами для священной службы в священном саду. Это были иудейки и фригийки, сириянки и критянки, дочери Вавилона и Исфагана, девушки с берегов Жемчужного пролива и реки Ганг. У одних была белая кожа, светлые глаза и пышные груди, другие же были темны, словно земля под дождем, носили золотые кольца продетыми в ноздри, а короткие курчавые волосы не достигали и плеч. Были здесь девушки из более дальних, никому не ведомых стран, – хрупкие и медлительные, похожие на желтых обезьянок. Никто не понимал их речи. Глаза у них были раскосыми, а свои черные, очень длинные и прямые волосы они причесывали довольно странно. Всегда эти девушки оставались застенчивыми и пугливыми, словно заблудившееся животное. Они умели великолепно обращаться с мужчинами и доставлять самое острое наслаждение, но отказывались целовать в губы. В перерывах между любовными играми с мужчинами они усаживались, скрестив свои крохотные ножки, и невинно, печально забавлялись друг с дружкой.

Светловолосые и розовощекие дочери северных народов старались держаться все вместе и любили спать на траве. Это были сарматки с толстыми косами, сильными ногами, широкими плечами и бедрами; они плели венки из ветвей деревьев и ради развлечения дрались на кулаках; это были круглолицые, статные, длинноногие скифиянки, которые предпочитали совокупляться в позах звериных; высокорослые тевтонки, которые пугали египтян своими бледными, словно бы рано поседевшими, прямыми волосами и кожей более нежной и прозрачной, чем у детей; дочери Галлии – рыжекудрые, лукавые и любящие смеяться даже безо всяких на то причин; юные кельтки, темноволосые, с глазами цвета моря, которые никогда не появлялись нагими прилюдно; иберийки с темными грудями... У них были огромные копны волос, которые они тщательно и подолгу причесывали; волосы на лобках они никогда не выбривали. Александрийцы уже оценили их упругую кожу и пышные зады. Очень часто их нанимали не только для постели, но и для танцев.

В тени огромных пальм жили дочери Афродиты.

Всего их было четырнадцать сотен.

Женщина, попавшая в городок при Храме, выходила отсюда лишь в первый день своей старости. Она жертвовала Храму половину своего заработка, остальное оставалось ей на еду и благовония.

Они не были рабынями и имели на Террасе свое жилье; но не все пользовались успехами у посетителей, и лишь самым удачливым посчастливилось купить собственный дом по соседству.

Впрочем, многим под крышей бывало неуютно. Они выносили свою священную статуэтку в парк и искали для нее алтарь – большой гладкий камень. Эти девицы, которые спали в траве подле своих святых, не заламывали цену, и поэтому у них хватало любовников среди небогатых торговцев. Ну а когда и они не появлялись, девушки объединялись в тесной дружбе, сродни супружеской любви, в которой все делилось пополам и которая помогала им утолять голод длительного воздержания. Те, кто не находили подругу, предлагали себя в качестве добровольных рабынь более удачливым. Было запрещено иметь более двенадцати таких рабынь, но частенько их число превышало два десятка.

Если по неосторожности какая-нибудь девица производила на свет мальчика, его воспитывали в стенах Храма, готовя раба или жреца, в зависимости от склада натуры ребенка. Девочка считалась принадлежащей богине. В первый же день ее жизни праздновали ее символическую свадьбу с сыном Диониса, и жрец разрезал ей девственную плеву маленьким золотым кинжалом, ибо девственность неугодна Афродите. Позже девочка поступала в особую школу, находившуюся позади Храма, где таких, как она, семь лет обучали теории и практике всех эротических таинств: искусству взгляда, объятий, движений, сложным ласкам, особенным укусам, игре голоса и поцелуям.

Ученица сама выбирала день, когда показывала, чему научилась; потом ей предоставлялся один из домов на Террасе, и очень часто некоторые из этих девочек, еще не достигшие половой зрелости, славились как самые неутомимые и сладострастные и отбоя не знали от посетителей.

Все семь классов школы, небольшой театр и перистиль двора были украшены девяносто двумя фресками, изображавшими искусство любви. Это было творение Клеокариса Александрийского, сына и ученика Аппеля, итог всей его жизни, который он подвел перед самой смертью. Недавно царица Береника, которая очень интересовалась знаменитой школой и посылала туда своих младших сестер, заказала Деметриосу несколько мраморных статуй, чтобы довершить внутреннее убранство. Но до сих пор ни одна из фигур не была поставлена в детском классе.

Знаменуя окончание каждого учебного года, в присутствии всех куртизанок проходил конкурс, вызывавший у этих женщин необычайное оживление, так как двенадцать призов, которыми награждались победительницы, открывали доступ к славе, о которой можно было только мечтать: поступление в Котитеон.

С этим зданием было связано столько тайн, что память о нем сохранилась в веках. Оно имело форму треугольника, в основании которого находился храм богини Котито, во имя которой свершались безумные оргии. Две другие стороны образовывались восемнадцатью домами, в которых жили тридцать шесть куртизанок, которые пользовались таким успехом у богатых любовников, что не отдавались меньше чем за две мины. Каждое полнолуние они собирались в Храме, опоясанные снизками культовых фаллосов и разгоряченные возбуждающими напитками. Самая старшая из тридцати шести куртизанок должна была принять смертельную дозу любовного напитка необычайной мощи. Близость смерти позволяла ей без стеснения и опасения предаваться самым острым наслаждениям, пред которыми отступали другие. Ее пылающее тело становилось центром беснующейся оргии; среди пронзительных воплей, слез, плясок обнаженные женщины крепко сжимали ее в объятиях, смачивали в ее обильном поту свои волосы, терлись о ее воспаленное лоно, черпая новые жизненные силы в бесконечной судороге этой сладострастной и ужасной агонии. Каждая из женщин Котито жила три года, а затем заканчивала жизнь в такой же оргии.

Женщины воздвигали и другие, но менее почитаемые, алтари в честь многообразия имен Афродиты. Был даже алтарь Урании, которой изливали свои целомудренные желания сентиментальные куртизанки; алтарь Апострофии, которая помогала избыть несчастную любовь; Хризе, которая помогала привлечь богатых любовников; Генетилис, опекавшей беременных куртизанок... Если желание исполнялось, к алтарям возлагались простые цветы, ну а если нет – пачкали их грязью. Ведь эти кумиры не были освящены жрецами, а стало быть, надругательства над ними не карались.

Вся жизнь здесь подчинялась Храму.

Великий Храм Великой Богини, самое священное место в Египте, неприкосновенный Астартеон, представлял собою колоссальное сооружение длиною в триста тридцать шесть футов, вознесенное над садами. К Храму вели семнадцать ступеней. Его золоченые двери охраняли двенадцать храмовых рабов-гермафродитов, символизирующие два орудия любви и полночь – время любви.

Двери Храма выходили не на восток, а в сторону Пафоса – то есть на северо-запад; солнечные лучи никогда не проникали прямо к алтарю Великой Бессмертной Богини Ночи. Восемьдесят шесть колонн поддерживали архитрав; до середины они были выкрашены в пурпурный цвет, а верхняя часть противопоставляла этим красным одеждам безупречную, свободную белизну, напоминающую белизну нагого женского тела.

Фриз был украшен орнаментом анималистическим, эротическим и мифологическим: здесь можно было увидеть вставших на дыбы кентавров, девственниц, совокупляющихся с минотаврами, наяд, сливающихся с оленями, вакханок, отдающихся тиграм-любовникам. Все эти существа, даже самые страшные, были исполнены божественной страсти. Возбужденные фаллосы самцов и разверстые лона самок, эти вечные источники страсти, исторгали трепет новой жизни. Иногда любовный орнамент служил обрамлением какой-нибудь известной сцене: Европа принимала в объятия великолепного Олимпийца в образе быка; Леда помогала прекрасному белому лебедю проникнуть меж ее молодых раскинутых ног; немного поодаль ненасытная Сирена изнуряла любовью умирающего Глокоса; Пан владел неистовой дриадою; а на краю фриза скульптор запечатлел сам себя перед богиней Афродитой, которую изобразил в виде совершеннейшей женской вульвы, как будто весь идеал радости, красоты и наслаждения сконцентрировался для него в этом хрупком и драгоценном цветке.

Мелитта

– Очистись, путник.

– Я войду чистым, – ответил Деметриос.

Молодая девушка, стоявшая у врат Храма, кончиком своих волос, смоченных в воде, коснулась сначала его век, а затем губ и пальцев, освятив тем самым его взор, поцелуй и прикосновение.

И он вошел в лес Афродиты.

Сквозь ставшие черными ветви он увидел заходящее темно-пурпурное солнце, не ослеплявшее глаз. Был вечер того самого дня, когда встреча с Кризи перевернула его жизнь.

Женская душа проста, но мужчины никак не могут в это поверить. Там, где нет ничего, кроме прямой линии, они упорно пытаются отыскать нечто сложное, но натыкаются на пустоту – и теряются. Так и душа Кризи, бывшая на самом-то деле не загадочней души ребенка, почудилась Деметриосу сложнее любой метафизической проблемы.

Расставшись с нею на дамбе, он вернулся к себе, словно во сне, не способный разобраться в сумятице, которая воцарилась в его душе. Для чего нужны ей эти три вещицы? Она бы не смогла ни носить, ни продать украденное у Бакис зеркало, гребень убитой женщины, жемчужное ожерелье богини. Оставляя их у себя, она ежедневно будет видеть эти роковые вещи. Так зачем же они? Чтобы уничтожить, едва завладев ими, из чувства какого-то непонятного ему превосходства над теми, кому эти вещи принадлежали прежде, кому служили, кого услаждали. Он хорошо знал, что женщины мало радости испытывают от деяний тайных – они радуются лишь, когда их поступки и обретения становятся явными и вызывающими зависть. Да, но... но откуда она знала, как могла предвидеть, что он согласится совершить это?

Если бы он захотел, то мог бы похитить Кризи, и она, отданная на его милость, стала бы его любовницей, женой или рабыней. Он мог ее уничтожить! Прокатившиеся над Египтом социальные катаклизмы приучили его жителей к мысли о неотвратимости смерти и ко всяким неожиданностям, так что никто не обеспокоился бы из-за исчезновения какой-то куртизанки. Кризи, конечно, понимала это, но все же осмелилась...

Чем больше он думал, тем большим восхищением проникался. А что, собственно говоря, она такого особенного попросила?! Ни любви, ни золота, ни драгоценностей... просто попросила совершить три фантастических преступления. Он и впрямь понравился ей – это было видно. Он предложил ей все сокровища Египта и понимал, что, прими она это предложение, он не дал бы ей и двух оболов и тотчас расстался бы с нею. Три преступления – плата не самая обычная, но Кризи стоила этого, ибо сама была женщиной редкостной, и он пообещал исполнить ее желание.

Чтобы не позволить времени отрезвить себя, Деметриос в тот же день побывал у Бакис, дом которой оказался пустым, и, найдя в потайном местечке серебряное зеркало, взял его и скрылся в садах.

Следовало ли сразу идти и ко второй жертве Кризи? Жрица Туни, обладательница гребня, была такой очаровательной и нежной, что Деметриос боялся растрогаться и отступить, прежде чем добьется желаемого. Надо было принять какие-то меры предосторожности.

Он вышел к Большой Террасе.

Куртизанки были на смотринах в своих «приемных спальнях». Их манеры и одеяния были не менее разнообразны, чем расы и возраст. Самые красивые, по обычаю Фринеи, оставляли открытым лишь лицо, с ног до головы укутываясь в одеяния из тонкой шерсти. Другие предпочитали прозрачные накидки, под которыми можно было смутно различить их прелести, как если бы рассматривать сквозь толщу воды зеленые водоросли. Те же, у кого главным оружием была молодость, оставались обнаженными до пояса, выпячивая груди, чтобы можно было оценить их упругость. Но самые зрелые, зная, что лицо стареет куда быстрее тела, сидели совсем обнаженными, поддерживая груди и раздвигая отяжелевшие бедра, словно пытаясь доказать, что они еще женщины.

Деметриос медленно прошел мимо, не переставая любоваться ими.

Женская нагота всегда возбуждала его. Он не понимал ни отвращения к увядшим матронам, ни безразличия к юным девочкам. Любая женщина могла бы его очаровать, лишь бы она оставалась молчаливой и не демонстрировала больше любовного исступления, чем того требовали нормы приличия, принятые в постели. Он даже предпочитал некрасивых женщин. Ему нравились более грубые тела, ибо, стоило ему залюбоваться совершенством форм, как желание его угасало. Красота женщин возбуждала его мозг, но не фаллос. Он со стыдом вспоминал, как однажды провел целый час рядом с самой восхитительной женщиной, которую ему только доводилось держать в объятиях, оставаясь при этом бессильным, будто старец. С тех пор он и стал предпочитать вовсе не изысканных любовниц.

– Дружочек, – вдруг окликнул его кто-то, – не меня ли ты ищешь?

Он не глядя покачал головой и двинулся дальше, ибо никогда не спал дважды с одной и той же женщиной. Это был единственный принцип, которому он следовал, приходя в сады Храма. В женщине, которой ты еще не обладал, есть что-то девственное, а во второй раз прелесть новизны пропадает. Это уже почти как брачное ложе. Деметриос боялся разочарований второй ночи. Хватит с него супружеских обязанностей по отношению к Беренике!

– Клонарион!

– Планго!

– Мнаис!

– Кробиль!

– Иоесса!

Те, мимо кого он проходил, выкрикивали свои имена, а некоторые расхваливали свои ласки и обещали нечто новенькое. Но Деметриос продолжал свой путь, еще не решившись, кого, по старой привычке, выберет наугад из толпы, как вдруг какая-то молоденькая девушка в голубом, склонив голову к плечу, мягко, почти дружески спросила:

– Что, не по карману?

От неожиданности он улыбнулся и остановился.

– Открой двери. Я выбираю тебя.

Девушка радостно вскочила и дважды стукнула в дверь. Старая рабыня отворила.

– Горго, – сказала девушка, – у меня гость. Поживее вина, пирожных – и приготовь ложе.

Она повернулась к Деметриосу.

– Осторожнее поднимайся: одна из ступенек никуда не годится. Проходи в спальню, я сейчас.

То была самая простая и скромная спальня начинающей куртизанки. Огромное ложе, еще одно – для отдыха, несколько ковриков и табуретов – вот и вся обстановка, но сквозь большой оконный проем виднелись сады и двойной Александрийский рейд.

Деметриос стоял и смотрел на город.

Закат в портовом городе! Ни с чем не сравнимая картина! Пурпурные воды, спокойное небо, корабли колышутся, словно цветы, – чья душа, смятенная печалью или радостью, не исполнится блаженного покоя при этом созерцании? Чьи шаги не замрут, чей голос не смолкнет, чей гнев не уляжется?..

Деметриос смотрел, словно околдованный, на зыбкое, дрожащее пламя, исходившее от солнца, уже наполовину погруженного в волны. Его отблески трепетали на кронах сада Афродиты. Над морем, над городом, над Храмом властвовал пурпур, цвета от огненно-красного до темно-фиолетового переливались и сражались, перетекали один в другой и сопротивлялись друг другу, отражаясь в темном зеркале торфяного озера Меотис, на окраине Александрии. Все двадцать тысяч зданий были окрашены в двадцать тысяч разных оттенков, и колдовская сила красоты этого зрелища была столь велика, что Деметриос вздохнул почти с облегчением, когда краски внезапно померкли и на город дохнула прохлада надвинувшейся ночи.

– Вот инжир, пирожные, мед, вино – и женщина. Инжир надо пробовать, пока еще светло, а женщину – когда ничего не видно! – со смехом вошла в комнату хозяйка.

Она усадила Деметриоса, устроилась у него на коленях и обеими руками поправила в волосах розу, которая грозила выпасть.

Деметриос невольно издал возглас изумления: сейчас, обнаженная, девушка выглядела столь юной, грудь ее такой детской, бедра такими узкими, и вся она казалась столь незрелой, что Деметриосу стало жаль ее, как будто он собирался раздавить всей тяжестью своего тела хрупкий цветок.

– Но ты еще не женщина! – воскликнул он.

– Я не женщина?! Клянусь обеими богинями!.. Да кто ж я тогда такая: носильщик или, может быть, философ?!

– Сколько тебе лет?

– Десять с половиной. Почти одиннадцать. Я родилась здесь, в садах. Моя мать – Питиас по прозвищу Козочка. Если я кажусь тебе слишком маленькой, я могу послать за ней. У моей мамы нежная кожа, и она очень красива.

– Ты закончила школу?

– Я еще учусь – в шестом классе. Заканчиваю в будущем году, не так уж много осталось.

– Там не скучно?

– Ох, знал бы, какими занудами бывают наставницы! Они велят по сто раз повторять одно и тоже. Абсолютно бесполезные вещи, которые никогда не понадобятся ни одному мужчине. Только мучаешься зря, а я этого не люблю. Возьми инжир... нет, не этот, он не спелый. Я научу тебя новому способу есть инжир. Смотри...

– Я знаю, но это не самый лучший способ. Слишком долгий. Похоже, ты хорошая ученица, а?

– Все, что я умею, я изучила сама. Наставницы хотят заставить нас думать, будто они сильнее нас. Руки у них, может быть, и крепче, а в остальном... Я не узнала от них ничего нового.

– У тебя много любовников?

– Да, но все слишком старые. Впрочем, это неизбежно: молодые ведь такие глупцы! Им подавай только сорокалетних женщин. Иногда к нам приходят юноши прекрасные, словно сам Эрос, но видел бы ты, кого они выбирают! Настоящих коров! Ужасно быть такой. Надеюсь, я не доживу до таких преклонных лет. Я бы постыдилась и раздеться-то перед мужчиной. Какое счастье, что я еще так молода! Кажется, когда у меня начнутся месячные, я уже буду на пороге смерти. Однако я заболталась. Позволь мне поцеловать тебя. Ты мне нравишься.

Тут разговор принял менее степенный характер, точнее сказать, вообще прекратился, и Деметриос быстро понял, насколько неуместной была его щепетильность по отношению к такой изощренной мастерице своего дела.

Казалось, она понимала, что Эрос для мужчины – одновременно и утоление неутолимого голода, и пресыщение, поэтому сбивала молодого человека с толку неожиданными и страстными ласками, которые он не мог предвидеть, которыми не мог управлять. Она не давала ему ни мгновения передышки. Ловкое, упругое, маленькое тельце обвивалось вокруг его тела, скользило, крутилось, боролось, побеждая – и в то же время сдаваясь в плен. Проведя полчаса в неустанной игре, они наконец слились воедино.

Она первой вскочила с постели, окунула палец в кубок с медом и намазала губы; затем, едва сдерживая смех, склонилась над Деметриосом и коснулась своими сладкими губами его рта. Ее вьющиеся локоны танцевали на его щеках. Деметриос улыбнулся и, приподнявшись, оперся на локоть.

– Как твое имя? – спросил он.

– Мелитта. Разве ты не видел надпись на дверях?

– Я не смотрел на них.

– Ты мог увидеть его и в моей спальне. Им исписаны все стены! Скоро придется их перекрашивать.

Деметриос поднял голову: действительно, все четыре стены были покрыты надписями.

– Забавно, – сказал он. – Можно прочесть?

– Если хочешь. У меня нет секретов.

Он прочел. Имя Мелитты повторялось рядом с именами мужчин и рисунками. Нежные, похабные, насмешливые надписи причудливо сплетались друг с другом. Любовники хвалились своею мужскою силою, или же подробно расписывали искусство маленькой куртизанки, или посмеивались над ее подружками. Все это было интересно лишь как письменное свидетельство общего падения нравов. Но при виде одной надписи Деметриос невольно вздрогнул.

– Что это? Что это? Скажи мне!

– Кто? Что? Где? – недоумевала девочка.

– Вот здесь. Это имя... кто это написал? И Деметриос ткнул пальцем в дважды повторенную строку:

МЕЛИТТА И КРИЗИ

КРИЗИ И МЕЛИТТА

– А, – улыбнулась девочка, – это я написала.

– Но кто такая Кризи?

– Моя подруга.

– Это и так ясно. Но я не о том спрашиваю. Какая Кризи? Их много.

– Моя самая красивая. Кризи из Галилеи.

– Так ты знаешь ее! Ты знаешь ее ... Расскажи мне о ней. Откуда она взялась? Где живет? Кого любит?

Он опустился на постель и привлек малышку к себе на колени.

– Значит, ты влюблен в нее? – спросила она, глядя испытующе.

– Неважно. Расскажи, что ты знаешь о ней. Я хочу узнать все!

– О, но я вообще ничего не знаю. Она была дважды у меня, и, естественно, я не спрашивала о ее семье. Я была слишком счастлива рядом с нею, и мне не хотелось терять время на расспросы.

– Но что она за человек?

– Да как и любая красивая девушка. Что ты хочешь услышать? Чтобы я описала красоту ее тела? Это женщина, истинная женщина. Когда я вспоминаю ее, я завидую тому, кто с нею рядом.

И она обняла Деметриоса.

– Так ты ничего не знаешь о ней? – настойчиво переспросил он.

– Знаю, что она из Галилеи, что ей почти двадцать лет, что живет она в еврейском квартале в восточной части, недалеко от садов.

– А что-нибудь о ее жизни, о ее пристрастиях? Если она приходит к тебе, значит, любит женщин. Она что – только лесбиянка, ты не знаешь?

– Да нет же. В первую ночь, которую она пробыла здесь, она привела с собою любовника, и, клянусь, он доставил ей удовольствие, это было видно. Однако это не помешало ей вернуться, и уже одной. Значит, я ей тоже пришлась по вкусу! И она обещала подарить мне третью ночь.

– Ты знаешь других ее подружек в садах?

– Да, одну женщину из ее страны, бедняжку Кимерис.

– Где она живет? Я хочу ее видеть.

– Вот уже год она живет в лесу. Она продала свой дом. Но я знаю, где ее нора. Если хочешь, могу проводить тебя туда.

Деметриос проворно завязал кожаные ремешки сандалий на хрупких лодыжках Мелитты. Затем он подал ей хитон, который она просто перебросила через руку, и они спешно вышли.

Шли долго. Парк был огромен. То там, то тут под деревьями возникали женские фигуры, называя свои имена и распахивая одежды. Некоторых Мелитта знала и на ходу обменивалась с ними поцелуями. Проходя мимо какого-то заброшенного алтаря, сорвала в траве три цветка и возложила их на камень.

Ночь еще не наступила. В воздухе медленно таял последний отблеск долгого летнего дня. Бледные звезды были почти не видны на еще светлом небе, ветви деревьев казались мутными тенями.

– Вот тебе и на, – вдруг сказала Мелитта. – Мама! Это мама.

К ним медленно приближалась женщина, облаченная накидкой в голубую полоску. Увидев девочку, она подбежала, схватила ее в объятия и расцеловала.

– Девочка моя милая! Куда ты идешь?

– Этот человек хочет видеть Кимерис, и я провожаю его. А ты вышла прогуляться, мамочка?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю