355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Пьер Феликс Луис » Афродита » Текст книги (страница 1)
Афродита
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 16:30

Текст книги "Афродита"


Автор книги: Пьер Феликс Луис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Пьер Луис
Афродита
Роман античных нравов

Л 29 ЛУИС Пьер. Афродита: Роман античных нравов /Перевод с французского. – Нижний Новгород: «Русский купец», 1993. – 336 с. илл.

ISBN 5-88204-020-5

Переводчик: «Русский купец»

В книге воспроизведены гравюры французского иллюстратора А. Кальбе

Предисловие

Руины, оставшиеся от древнегреческого мира, подсказывают нам, каким образом жизнь в мире современном могла бы стать вполне сносной.

Рихард Вагнер

Ученый Продикос Цеосский, снискавший известность в конце V века до нашей эры, написал знаменитую притчу «Геракл, выбирающий между Наслаждением и Добродетелью», которую Св. Базиль рекомендовал христианам для размышлений. Мы знаем, что Геракл выбрал Добродетель, и это в дальнейшем помогло ему совершить огромное количество преступлений против Ланей, Амазонок, Великанов, Гесперид и пр.

Если бы Продикос только этим и ограничился, у него получилась бы просто басня с довольно прозрачными намеками, однако он был истинным философом, и сборник его сказок «Часы», разделенный на три части, преподносил читателю различные моральные постулаты с различных точек зрения, в зависимости от трех возрастных периодов. Маленьким детям он приводил в качестве примера самоотверженный выбор Геракла; юношеству больше подходил Парис, избравший Наслаждение; а людям зрелым он декларировал примерно следующее: «Однажды на охоте Одиссей бродил у подножия Дельфийских гор, где и повстречал двух прекрасных девственниц, державших друг друга за руки. У одной были кудри, благоухающие, как фиалки, чистые глаза и сурово поджатые губы; она сказала ему: «Я Аретея». У другой были прозрачные веки, тонкие руки и нежные груди; она сказала: «Я Трифея». И они произнесли хором: «Выбери одну из нас!» Но хитроумный Одиссей дипломатично отвечал: «Как могу я выбрать одну из неразлучных? Глаза, видевшие одну из вас, видели только блеклую тень. Как самая искренняя добродетель не лишает себя тех вечных радостей, которые дарует наслаждение, так и слабость натуры не может существовать без величия души. Я пойду с вами обеими, укажите мне путь!» Едва Одиссей произнес эти слова, как оба видения слились в одно целое, и он с восторгом узнал, что говорил с обольстительной и щедрой Афродитой.

Главная героиня романа, который вы вознамерились прочесть, – античная куртизанка, гетера, но пусть это не беспокоит читателя: никаких извращений не встретится ему на этих страницах. Наша красавица не совратит отшельника, не искусит святого, не будет соблазнена божеством, что несколько отличает ее от родственных персонажей современной литературы. Она – обычная куртизанка, со всем бесстыдством и страстностью, присущими этой древнейшей профессии, а также с уважением к любому человеку, который, подобно ей, свободен в своем выборе. Она не считает себя достойной стоять на высоких ступенях общественной лестницы, однако не в силах представить, что кто-то посмеет ее осудить... простить... попытаться понять... Это все ей чуждо, а потому – нуждается в пояснении для современного читателя.

До сегодняшнего дня литература, обращаясь к читателю, использовала уловку, лицемерие которой меня отталкивает. «Я изобразил Наслаждение таким, – провозглашает писатель, – как оно есть, чтобы превознести Добродетель». Это чистейшее ханжество, и я не собираюсь вести этой проторенною тропою читателя романа, действие которого разворачивается в Александрии. Ведь плотская любовь, Эрос во всех их проявлениях и со всеми последствиями были для эллинов чувствами всегда добродетельными и всегда достойными почитания. В древности никогда не сочетали понятие эротики с понятием распутства и бесстыдства, которые через израильтян проникли в христианские религиозные догматы. Геродот писал, например, с изумлением и возмущением: «У некоторых народов показаться обнаженными считается бесстыдным. Это варварство!» Когда эллины или римляне желали оскорбить мужчину, слишком часто посещавшего определенную категорию женщин, они называли его словом, ныне означающим всего лишь безобидного «любителя адюльтера» или что-то в этом роде. Если мужчина и женщина, не связанные узами брака, предавались плотской любви, даже не соблюдая тайны, это считалось их личным делом и никого не шокировало. Именно поэтому никак нельзя оценивать поступки древних с точки зрения современной морали. Именно поэтому я написал свою книгу с той простотой, с какой любой эллин отнесся бы к изложенным в ней событиям и страстям. Я бы хотел, чтобы именно так ее и воспринимал современный читатель.

Великая литература античности – вовсе не предмет лишь для изучения в колледжах. Однако если бы актер сыграл роль Эдипа без купюр, полиция приостановила бы представление. Если бы г-н Леконт де Лиль не вымарал из Феокрита изрядные куски, на его книгу был бы наложен арест при поступлении в продажу первых же экземпляров. Аристофана считают гением, однако при том у нас есть замечательные отрывки из множества комедий более чем ста тридцати других эллинских поэтов, среди которых Алексис, Филетэр, Страттис, Кратинос, оставивших нам великолепные творения, однако же пока еще никто не осмелился перевести с древнегреческого сей «бесстыдный сборник».

Пытаясь защитить эллинские нравы перед современной моралью, обычно цитируют труды нескольких философов, которые порицают Эрос и эротическое наслаждение. Однако тут налицо явная путаница. Эти редкостные в Элладе моралисты порицали вообще все излишества без различия, при этом для них не существовало никакой разницы между женщиной и кубком фалернского, между оргией в постели и оргией застолья. Современный нам француз, который заказывает в каком-нибудь парижском ресторанчике для себя одного ужин стоимостью в шесть луидоров, показался бы тем древним ханжам виновным ничуть не менее, нежели другой парижанин, который вознамерился изведать сладость любовных объятий прямо на улице, где-нибудь на Пляс де Конкорд, к примеру. К счастью для Эллады, все слишком суровые моралисты расценивались античным обществом как опасные сумасшедшие: их высмеивали со сцены, им отвешивали тумаки на улицах, тираны низводили их до уровня придворных шутов, а свободные граждане ратовали за их изгнание из столицы... Однако же все позднейшие моралисты, со времен Ренессанса до наших дней, представляли античную мораль как вдохновительницу их убогой добродетели, совершая тем самым сознательный исторический подлог. Если античная мораль и властвовала над умами своих современников, если она и заслуживает, чтобы люди нашего века взяли ее за образец, то лишь потому, что никто, как она, не смог более точно и безошибочно отличать хорошее от дурного, праведное от неправедного, исходя из критерия прекрасного; никто не смог более откровенно провозгласить право каждого человека искать личное счастье – в тех рамках, которыми он ограничен подобным же правом другого человека, – и никто не смог так убедительно провозгласить, что под солнцем нет ничего более блаженного и священного, чем плотская любовь, Эрос, ничего более гармоничного и прекрасного, чем человеческое тело.

Таковой была мораль народа, который поклонялся Афродите и построил Акрополь; если я добавлю, что именно этой морали следуют, тайно или явно, все по-настоящему великие люди позднейших времен, я лишь повторю расхожую истину, ибо многократно подтверждено, что великие артисты, писатели, полководцы, государственные деятели никогда не считали противозаконной величественную терпимость античной морали.

Аристотель вступает в жизнь, промотав родительское наследство с куртизанками; благодаря поэтессе Сафо стал известен изысканный любовный порок; Цезарь – ловелас; однако Расин тоже не отличался равнодушием к красоткам, работавшим в его театре, да и Наполеон не славился своим воздержанием! Романы Мирабо, греческие стихи Шенье, переписка Дидро, труды Монтескье не уступают по вольности произведениям Катулла, и даже самый воздержанный из французских писателей, самый суровый нравом и трудолюбивый Буффон характеризовал чувственные отношения отнюдь не сухо и не сурово: «О Любовь! Почему ты делаешь счастливыми все существа и несчастным – человека? Да потому, что в любви прекрасна и приятна лишь физическая сторона; мораль же не значит ничего».

Воротятся ли когда-нибудь блаженные дни Эфеса и Сирен? Увы! Современный мир изнемогает под гнетом уродства. Цивилизации уходят на север, исчезают в тумане, холоде, грязи. Какая ночь! Какая безысходность!.. Некий народ, облаченный во все черное, бродит по смрадным улицам... О чем думают эти люди? Никто не знает: однако в двадцать пять лет содрогаешься при мысли, что сделаешься разумным и холодным стариком...

Так пусть же будет дозволено тем, кто томится и тоскует по непознанной нами, опьяняющей, вечной молодости Земли, которую мы зовем Античностью, – так пусть же будет дозволено им, говорю я, с помощью мечты и иллюзии перенестись во времена, когда человеческая нагота, открытая красота тела, сотворенного – не забудем этого! – по образу и подобию Божьему, могла быть драгоценным достоянием какой-нибудь обычной куртизанки, принадлежащей всем; когда чувственная любовь – не забудем, благодаря которой мы все произошли на свет! – была еще святой, незапятнанной, без клейма стыда и греха... Пусть же будет дозволено им (и нам) забыть о восемнадцати веках варварства, лицемерия, воспевания уродства, вырваться из болота обыденности и припасть к чистым истокам Былого, вернуться к первозданной красоте, возвести под звуки флейты Храм истинной веры и с восторгом посвятить этому Храму свои сердца, вдохновленные бессмертной Афродитою!

Пьер Луис

Кризи

Лежа на груди, подперев ладонью щеку и раскинув ноги, она длинной золотой булавкой прокалывала маленькие симметричные дырочки в зеленой полотняной подушке. С тех самых пор, как проснулась два часа спустя после полудня, она одиноко лежала в разоренной постели, разомлевшая после слишком долгого сна, прикрытая лишь волною волос.

Ее волосы... Блестящие и пышные, мягкие, точно мех, более длинные, чем крылья, которые могли у нее быть, родись она на свет птицей. Ее волосы... столь густые, что под их покрывалом жарко. Они окутывали спину, они простирались под обнаженным животом, локоны блестели и завивались даже возле колен. Молодая женщина казалась закутанной в драгоценное руно, отливающее то мягким каштановым, то холодновато-золотистым, металлическим отблеском. И, бесспорно, из-за этих-то своих роскошных кудрей Кризи и считалась первой красавицею среди куртизанок Александрии.

Ее волосы не были ни гладкими прядями придворных сириянок, ни крашеными косами азиаток, ни завитыми черными кудрями египтянок. То были волосы представительницы арийской расы, волосы галилеян, живших по ту сторону песков...

Кризи. Так ее звали, и она любила свое имя. Молодые люди, ее поклонники, называли ее Хризе, словно Афродиту, в своих стихах, которые слагали к ее ногам вместе с гирляндами роз. Она не верила в свое сходство с Афродитой, но радовалась, что ее сравнивают с богиней. Все-таки богиня так прекрасна – и щедра на любовь. Кризи порою ходила в ее храм, чтобы преподнести Афродите, будто подруге, то, что мило всякому женскому сердцу: флакончики благовоний и голубые покрывала.

Она родилась на берегах озера Генисарет, в стране солнца и тени, в стране олеандров. Ее мать ходила по вечерам на иерусалимскую дорогу встречать путешественников и торговцев и отдавалась им прямо на траве, в тиши полей. Эту женщину очень любили в Галилее. Священники не переходили на другую сторону дороги, когда шли мимо ее дома, потому что она была сострадательной и набожной и не скупилась на жертвенных ягнят. Над ее домом простиралось благословение господне, как над домами благочестивых горожан. И когда она забеременела (а ее беременность стала настоящим скандалом, ведь она не была замужем), некий человек, который славился даром предвидения, предсказал, что она родит дочь, «на шее которой однажды окажется богатство и вера целого народа». Мать ничего не поняла в тумане этих слов, однако назвала дочь Сарой, что на иврите означает «царевна». Почему-то это заткнуло всем рты и заставило умолкнуть злые языки.

Кризи ничего не знала о том, ибо предсказатель предостерег ее мать, что знание будущего опасно. Кризи ничего не знала о своем будущем. Именно поэтому она так часто о нем думала.

Она плохо помнила свое детство и не любила о нем вспоминать. Самым ясным ощущением, которое осталось с детства, была скука: мать бдительно присматривала за дочерью, а когда наступал час выходить на дорогу и справлять свое ремесло, запирала девочку одну в спальне – иногда так надолго! Еще Кризи помнила круглое окошко, сквозь которое виднелись чистые воды озера, голубоватые в вечерней дымке поля, высокое небо, прозрачные дали Галилеи... Их дом окружали заросли розового льна и тамариска. Колючие кусты каперса возникали то тут, то там над розоватым морем трав. Маленькие девочки любили купаться в прозрачном источнике (там они находили красные ракушки) под цветущим кустом олеандра. Цветы были на воде, цветы были на лугу, и в горах росли огромные лилии, а вершины гор напоминали груди юной девушки.

Ей было двенадцать, когда ее сманили с собою молодые торговцы, которые ехали в Тир, чтобы продать там слоновую кость. Она встретила их у водоема. Они украшали своих лошадей с роскошными длинными хвостами забавными кисточками. Кризи прекрасно помнила, как они подсадили ее, бледную от счастья, на лошадь – и тронулись в путь, и остановились лишь единожды за всю ночь – ночь такую светлую, что не было видно ни одной звезды.

Она также помнила их приезд в Тир: сидя на корзинах, во главе всей процессии, вцепившись в лошадиную гриву, она гордо болтала голыми ногами, чтобы показать глазевшим на них женщинам, что на ногах у нее – кровь...

В тот же вечер торговцы слоновой костью отправились в Египет. Она следовала за ними до Александрийского рынка. Два месяца спустя они оставили ее здесь – в Александрии, в маленьком домике с террасой и колоннами, с бронзовым зеркалом и коврами, с новыми подушками и красивой рабыней-индуской, которая хорошо умела причесывать куртизанок.

Кризи жила в восточном квартале, посещать который молодые греки из Брушиена считали ниже своего достоинства. Долгое время, как и ее мать, она знала только путешественников и торговцев. Она никогда не встречала вновь своих мимолетных любовников: она умела пленять – и покидать их прежде, чем пленялась ими сама. Однако многим она внушала неистовую страсть. Случалось, что хозяева богатых караванов спешили распродать по самой низкой цене все свои товары, только чтобы остаться с ней, не отлучаться от нее – и разорялись в несколько дней и ночей. На деньги этих безумцев она накупила себе драгоценностей, подушек, редкостных благовоний, тканей, затканных цветами, и четырех рабынь.

Она выучилась многим языкам и узнала сказки всех стран. Ассирийцы рассказывали ей о любви Иштар и Думузи. Финикийцы – о страсти Астарты к Адонису. Греческие девушки поведали ей об Эфесе и научили странным ласкам, которые ее сначала удивили, а потом очаровали настолько, что вскоре она и дня не могла обойтись без них. Ей также стало известно искусство любви Аталанты, и она узнала, что даже девственница, играя на флейте, может довести до изнеможения самого сильного мужчину. Наконец, ее рабыня-индуска терпеливо, в течение семи лет, обучала ее малейшим тонкостям сложного искусства сладострастия, известного куртизанкам из Палиботра.

Ибо любовь, как и музыка, – искусство. Она дарует сходные ощущения – столь же нежные, столь же трепетные... иногда более острые; и Кризи, которая знала все ритмы и мелодии, теперь считала себя, и не без основания, гораздо более великой артисткой, нежели сама Планго, которая играла во Храме.

Вот так она прожила семь лет, не мечтая о жизни более разнообразной или более счастливой, чем та, которую вела. Но незадолго до своего двадцатилетия, когда она стала походить более на женщину, чем на девушку, и впервые узрела под грудями очаровательную складочку, намекающую на зарождающуюся зрелость, ей внезапно захотелось чего-то иного.

И однажды, проснувшись через два часа после полудня, разомлевшая после слишком долгого сна, она легла поперек кровати, подперев ладонью щеку, раскинув ноги, и длинной золотой булавкою начала прокалывать симметричные дырочки в зеленой полотняной подушке.

Она была погружена в задумчивость.

Сначала она проколола четыре маленькие дырочки, из которых получился квадрат, и еще одну – по центру. Затем еще четыре дырочки, чтобы сделать квадрат больше. Затем она попыталась превратить квадрат в круг, но это показалось ей слишком сложным. Тогда она начала прокалывать дырочки где попало и кричать: «Джала! Джала!» Джалою называли рабыню-индуску, хотя ее настоящее имя было Джаланташтшандратшапала, что означало Подвижная, как Отражение Луны На Воде. Однако Кризи была слишком ленива, чтобы хоть однажды произнести все это имя целиком.

Рабыня вошла и стала у дверей.

– Джала, кто был здесь вчера?

– Ты разве не знаешь?

– Нет. Я на него не смотрела. Он красив? Я была такой уставшей, что, кажется, все время спала. Ничего не помню! В котором часу он ушел? Вчера? Сегодня рано утром?

– На восходе солнца. Он сказал...

– Что он оставил? Много? Нет, не говори. Мне это безразлично. Так что он сказал? После его ухода никто не приходил? Он вернется? Дай мне мои браслеты.

Рабыня принесла шкатулку, но Кризи даже не взглянула на нее, а вдруг, воздев руку так высоко, как только могла, простонала:

– Ах, Джала, Джала! Мне бы так хотелось чего-нибудь необычного!

– Необычно либо все, либо ничего, – произнесла Джала. – Все дни похожи друг на друга.

– Нет, не так. По крайней мере, когда-то было не так. Всегда, во всех странах мира, боги спускались на землю и любили земных женщин. Ах, на каком ложе мне нужно их ожидать? В каких лесах искать? Какие вознести молитвы, чтобы явились те, кто научит меня чему-то... иному... или заставит все забыть? А если боги не хотят больше спускаться на землю, если они уже умерли или слишком состарились, неужели я так и умру, Джала, не встретив человека, который внесет что-то невероятное в мою жизнь? Пусть даже роковое!

Она перевернулась на спину и сцепила пред собою пальцы рук.

– Если бы кто-то обожал меня, мне бы доставило неистовое наслаждение заставить его страдать, даже если он умрет!.. Те, кто приходят ко мне, недостойны ни ласк моих, ни слез. Но, в конце концов, это моя вина. Зову их я, как же они могут меня любить?

– Какой браслет ты наденешь сегодня?

– Надену все! Но оставь меня. Мне никто не нужен. Выйди на ступеньки, если кто-то появится, скажи, что я занята с моим любовником, черным рабом, которому я плачу... Ступай.

– Ты не выйдешь?

– Выйду, но одна. Я сама оденусь. Я уйду и не вернусь! Убирайся. Убирайся!

Она спустила ногу на ковер, потянулась и встала. Джала тихонько вышла.

Скрестив руки на затылке, она прошлась по комнате, изнемогая от наслаждения, которое ей доставляли холодные плитки пола, прикасаясь к влажным и разгоряченным после сна ногам. Затем она вошла в купальню.

Она испытывала восторг, глядя на себя в воде. Ей казалось, что она – большая раскрытая перламутровая раковина, лежащая на скале. Ее кожа была безукоризненно гладкой; ноги в голубом свете воды превращались в бесконечную линию, а руки приобретали неузнаваемые очертания. Тело становилось таким легким, что она могла приподняться, опираясь на два или три пальца. Затем она лениво погружалась, опускалась на мрамор, и мягкая волна ласкала подбородок, губы, словно покрывала их сладострастными поцелуями.

Именно в час купания Кризи начинала обожать себя. Одна за другой все части ее тела становились объектом восхищения и любви. Она проводила время в очаровательных играх со своими волосами и грудями. Иногда она уступала своим желаниям, и тогда все ее расслабленное тело жадно впитывало в себя непродолжительные ласки.

День близился к концу; она вышла из воды. На каменном полу блестели ее мокрые следы. Нетвердою походкою, словно изнемогая от усталости, она приблизилась к дверям и открыла их настежь; замерла, ухватившись за щеколду; вернулась к кровати и велела рабыне:

– Оботри меня.

Рабыня взяла большую губку и провела ею по золотым волосам Кризи, полным воды и струящимся чуть ли не до пят; она просушила их и слегка растрепала; окунув губку в кувшин с благовонным маслом, она умастила все тело хозяйки, а затем до красноты растерла ее нежную кожу грубым полотенцем.

Подрагивая от озноба, Кризи уселась на мраморный табурет и рассеянно пробормотала:

– Теперь причеши меня.

В сумерках ее волосы, все еще влажные и тяжелые, блестели, словно потоки солнечного света. Рабыня обхватила пальцами ее запястье и заставила повернуться. Кризи взяла зеркальце из полированной меди. Она сонно наблюдала, как темнокожие руки двигались в ее пышных волосах, приводя в порядок перепутанные пряди и укладывая локон за локоном. Когда с прической было покончено, Джала опустилась на колени перед хозяйкой и начисто выбрила ее лобок, чтобы в глазах любовников кожа молодой женщины обладала гладкостью мрамора, а очертания ее фигуры – совершенством статуи.

Лицо Кризи приняло серьезное выражение, и она тихо произнесла:

– Накрась меня.

Краски для лица и тела самых разнообразнейших оттенков лежали в небольшом ларчике розового дерева, который привезли с острова Диоскорид. Рабыня окунула кисточку из верблюжьей шерсти в черную краску и подчеркнула изгиб ока, чтобы оттенить синеву глаз. На веки она положила голубые тени; два ярко-красных треугольника легли на скулы. Для того, чтобы краска не размазывалась от поцелуев или слез, нужно было натереть лицо и грудь нежной мазью из воска и масла; затем Джала взяла мягкое перышко, обмакнула его в свинцовые белила и провела белые линии вдоль рук и на шее Кризи; обвела контуры губ и подкрасила кончики грудей; пальцы рабыни, которые только что нанесли на щеки румяна, обозначили на боках по три глубокие складки, а на ягодицах – две игривые ямочки. Затем окрашенным кожаным тампоном она провела по локтям Кризи и подновила цвет ногтей. Туалет был окончен.

Тогда Кризи улыбнулась и сказала индуске:

– Спой мне.

Она сидела благоухая в своем мраморном кресле. В ее волосах сверкали золотые шпильки, красные ногти ее рук, скрещенных на груди, образовывали узор, подобный ожерелью, ее белые ноги покоились на прохладном полу.

Джала, присев у ее ног, вспоминала любовные песнопения Индии.

– Кризи... – не то проговорила, не то пропела она, и завела с мелодичной монотонностью:

– Кризи, твои волосы – словно пчелиный рой среди ветвей. Теплый южный ветер обдувает их влажными запахами ночных цветов, навевает на них росу любовных игр.

Кризи запела в тон, но голосом более мягким и медлительным:

– Мои волосы – словно бесконечная река среди равнины, в которой прячется ветер.

И так они пели, сменяя друг дружку.

– Твои глаза – словно неподвижные голубые водяные лилии.

– Мои глаза прячутся под сенью моих ресниц, словно глубокие озера под сенью черных ветвей.

– Твои губы – словно два нежных цветка, на которые пролилась кровь лани.

– Мои губы – словно края горящей раны.

– Твой язык – это окровавленный кинжал, поранивший твой рот.

– Мой язык украшен драгоценными жемчужинами. Он пылает от желания обладать моими губами.

– Твои ноги и бедра – два белых слоновьих бивня, несущих твои ступни, словно два красных цветка.

– Мои ступни – словно два лепестка водяной кувшинки, мои ноги и бедра – словно стебли и бутоны кувшинок.

– Твои груди – словно два серебряных щита, выступы которых закалены в крови.

– Мои груди – это луна и ее отражение в озере.

– Твой пупок – словно глубокий колодец в пустыне из розового песка, а низ твоего живота – словно молоденький козленок, лежащий у чрева своей матери.

– Мой пупок – это круглая жемчужина на опрокинутой чаше, а мое лоно – это ясный месяц над лесом.

Настала тишина. Рабыня опустилась на колени, склонила голову.

Куртизанка продолжала:

– Моя сердцевина – словно пурпурный цветок, полный меда и благовоний. Она – словно морская актиния, подвижная и в то же время ленивая. Она – сырой грот, она – теплое пристанище, она – убежище, где ждет отдых на пути к смерти.

Падая ниц, индуска тихо прошептала:

– Она ужасна. Это лик Медузы.

Кризи воздвигла ступню на затылок поверженной рабыни и, вся дрожа, промолвила:

– Джала!..

Постепенно опустилась ночь; но луна светила столь ярко, что вся спальня казалась заполненной голубоватой дымкой.

Обнаженная Кризи рассматривала свое тело, на котором играли лунные блики и глубокие тени.

Внезапно она резко поднялась.

– Джала, прекрати! О чем мы думаем! Уже ночь, а я еще не выходила. Теперь я не найду никого, кроме подгулявших матросов. Ответь, Джала, я красива? Ответь, Джала, красивее ли я сегодня, чем всегда? Не правда ли, что я красивее всех женщин Александрии? Не правда ли, тот, кто заглянет в мои глаза, будет отныне следовать за мною повсюду, как покорный пес? Не правда ли, я сделаю с ним все, что захочу, даже превращу его в раба, если на то будет моя воля... мой каприз... и что от любого я могу ожидать беспрекословного повиновения? Одень меня, Джала.

Вокруг ее рук обвились две серебряные змейки. На ее ноги надели сандалии, на голенях перекрестились кожаные ремешки. Она сама застегнула под своим горячим животом пояс девственницы, который шел от поясницы до потайных линий паха; в уши она продела большие серьги в виде колец, на пальцы нанизала перстни; шею украсили три золотых ожерелья, отчеканенных в Пафосе рабами при Храме.

Какое-то время она рассматривала себя – еще обнаженную, но уже украшенную драгоценностями; затем достала из ларца просторную легкую накидку из зеленого льна и завернулась в нее до самых пят. Складки ткани ничего не скрывали, но все подчеркивали. Один из локтей прятался под туникою, а другая рука оставалась обнаженной и слегка приподнимала подол, чтобы он не волочился по пыли.

Она взяла свой веер из перьев и вышла.

Стоя на ступенях, опираясь о белую стену, Джала смотрела, как удаляется куртизанка. Она медленно шла мимо домов, по пустынной улице, залитой лунным светом. Легкая тень колыхалась позади.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю