Текст книги "Дело собаки Баскервилей"
Автор книги: Пьер Байяр
Жанры:
Критика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
Глава IV. Комплекс Холмса
Получается, что следует гораздо серьезнее относиться к отношениям между писателем, читателями и персонажами, которых они ввели в жизнь, чем это обычно делают теоретики-литературоведы. Факты говорят о том, что литературные персонажи, черпая силы из нашего пристрастного к ним отношения, иногда могут совершенно выходить из-под контроля, раскрепощаться и проявлять инициативу, путешествовать между мирами и совершать неожиданные поступки в том из них, где в конце концов поселятся.
* * *
Бурная реакция читателей на гибель Шерлока Холмса, как и глубина конфликта между писателем и созданным им сыщиком, указывают на необходимость ввести какое-то понятие, чтобы отразить те патологические отношения, которые могут завязаться между обитателем реального мира и существом из мира вымысла – в том промежуточном пространстве, которое каждый читатель выстраивает между самим собой и произведением.
Предлагаю называть эмоциональное взаимодействие, приводящее к тому, что некоторые писатели и читатели наделяют реальностью вымышленных персонажей и вступают с ними в любовные или разрушительные отношения, – «комплексом Холмса». Тысячи читателей, почувствовавшие себя в 1893 году так, словно герой их бросил, в разной мере страдали от этого комплекса. Так же как и сам Конан Дойл, неспособный поддерживать мирные отношения со своей креатурой.
Это взаимодействие с литературным персонажем иногда оказывается настолько интенсивным, что может привести к нарушениям не слишком надежной границы между миром реальности и миром вымысла. Комплекс Холмса базируется на том, что человек не в состоянии отличить реальность от вымысла, а результатом оказывается самостоятельность литературных героев: в них вдыхается энергия, благодаря которой они путешествуют между мирами или реализуют свои собственные планы.
Несмотря на то что комплекс Холмса имеет патологическую составляющую и может приводить к разным формам безумия, не следует забывать, что он служит также серьезным подспорьем для создания и понимания литературных произведений. Именно благодаря этому комплексу Конан Дойл, черпая в нем запасы ненависти, которую испытывал к своему сыщику, смог отправить Холмса навстречу множеству необычных опасностей.
И как раз потому, что автор этих строк тоже не свободен от комплекса Холмса, он, в отличие от других читателей, оказался в состоянии восстановить тайные мысли убийцы, которого вряд ли смог бы вычислить, не окажи тот на него какого-то мрачного чарующего воздействия – в промежуточном мире, где мы на время пересекаемся друг с другом и оказываемся связанными человеческими отношениями.
* * *
В повести «Собака Баскервилей», всесторонне отмеченной комплексом Холмса, повсюду видны следы конфликта Конан Дойла и его персонажа, а также той ненависти, которую писатель к нему испытывал. Не зря ведь автор решает убить своего героя. И хотя сперва (в «Последнем деле Холмса») его план не увенчался успехом, поскольку писатель под давлением публики был вынужден оживить сыщика, за этой попыткой следуют другие, на этот раз символические, – в расследовании, которое персонаж ведет после своего воскресения.
Обстоятельства публикации «Собаки Баскервилей» показывают серьезность конфликта между Конан Дойлом и его персонажем. На самом деле писатель до последней минуты не уверен, стоит ли возвращать детективу жизнь, и соглашается на его участие в повести – а поначалу он собирался обойтись в этом тексте без Холмса – только после того, как издатель обязуется удвоить гонорар за эту публикацию.
Но даже тогда Конан Дойл не принимает возвращение сыщика с легким сердцем, и авторское недовольство превращает повесть в результат компромисса – во фрейдовском смысле. Компромисс состоит в том, что в тексте, придавая ему противоречивость, одновременно проявляется и смертоносная ненависть Конан Дойла к Холмсу, и возникающий под действием чувства вины страх совершить убийство.
Кроме того, читая «Собаку Баскервилей», трудно не удивиться отсутствию Холмса в большей части сцен. После того как он, в обществе верного Уотсона, принимает у себя доктора Мортимера, а потом общается с Генри Баскервилем, Холмс исчезает из повествования, предоставляя своему другу вести расследование самостоятельно. Нив одном из шести десятков других его расследований подобной передачи полномочий не случалось, и сложно не различить за этим исчезновением героя еще одну попытку его убить, на этот раз символическую.
Впрочем, как мы уже видели, хотя в конце повести Шерлок Холмс и возвращается, он лишь добавляет в дело новые заблуждения и погрешности. Читатель поневоле задается вопросом, не объясняется ли эта череда неловкостей сложным отношением автора к своему персонажу, который его ужасно раздражает.
Такое впечатление, что Конан Дойл по-настоящему не согласился с воскрешением своего героя[32]32
Впрочем, воскресение это было неполным: такое впечатление, что Конан Дойл пока еще не мог на него решиться, ведь предполагается, что события, описанные в «Собаке Баскервилей», происходили до гибели Холмса, а рассказ о них был найден позже. Настоящее его воскресение описано в рассказе «Пустой дом».
[Закрыть], а просто, вынужденный под напором издателя и публики вернуть ему жизнь, делает это скрепя сердце и старается ограничить его деятельность в книге, отведя сыщику самую незначительную и бесславную роль.
* * *
Но Конан Дойлу недостаточно того, что он сперва пытался не пустить Холмса в свою книгу, а потом отстранил его от расследования, – его ненависть к сыщику прочитывается и в манере описания. Автор все время так или иначе уподобляет детектива силам зла.
Эта тенденция прослеживается на протяжении всей книги и охватывает два уровня. Во-первых, она проявляется в исчезновении Холмса и в том, как в сознании Уотсона смешиваются преступник, которого он ищет, и загадочный силуэт, замеченный ночью на болоте. Вот в каком пугающем тоне доктор описывает первое появление незнакомца:
И именно в тот миг случилось самое удивительное и необъяснимое. Мы встали с камней и развернулись, чтобы пойти домой, решив не продолжать безнадежную погоню. Луна справа от нас низко висела над землей, и как раз на ее серебряный диск приходилась острая верхушка одного из гранитных утесов. На ней, подобно статуе из черного дерева на фоне сияющего круга, неподвижно стоял человек. Не подумайте, что это было видение, нет, уверяю вас, я увидел эту фигуру совершенно отчетливо. Насколько я мог разобрать, это был высокий худой мужчина, который стоял, скрестив на груди руки и немного расставив ноги. Его голова была слегка наклонена, словно он осматривал расстилавшиеся вокруг бескрайние торфяники и гранитные утесы. Он походил на воплотившийся в человеческое обличье дух этого ужасного места[33]33
Здесь и далее в этой главе «Собака Баскервилей» цит. в перев. с англ. В. Михалюка.
[Закрыть].
Хотя Уотсону еще не приходит в голову идея, что этот человек может быть преступником, вся обстановка, в которой здесь показан Холмс, и особенно то, как описан он сам («воплотившийся в человеческое обличье дух этого ужасного места»), связывают его с силами зла, с которыми он борется.
Эти подозрения в адрес «человека на вершине утеса» усиливаются во втором пассаже, где Уотсон упоминает о незнакомце и выдвигает гипотезу, что, возможно, это и есть загадочный персонаж, который следил за сэром Генри в Лондоне:
Выходит, этот незнакомец следит за нами так же, как следил в Лондоне. Значит, мы так и не отделались от него. Если бы только он попал мне в руки, все наши вопросы наконец были бы решены! Это та цель, на достижение которой я теперь должен направить все свои силы.
О том, что Холмс каким-то образом связан с силами зла, Уотсон говорит еще раз, другими словами, когда отыскивает убежище «человека с утеса» – заброшенную пещеру, и, надеясь разгадать, кто там живет, находит записку: «Доктор Уотсон уехал в Кумб-Треси».
Целую минуту я простоял с листком бумаги в руках, пытаясь понять смысл этой короткой записки. Выходит, это за мной, а не за сэром Генри, следил таинственный человек! И следил не сам, а подсылал своего сообщника (может быть, даже того самого мальчишку), и я видел перед собой один из его докладов. Вполне вероятно, что незнакомцу был известен каждый мой шаг, с тех пор как я приехал на болото. Ведь не зря меня не покидало чувство, что мы постоянно находились во власти некой силы; вокруг нас как будто плелась тонкая, но упругая паутина, невидимая до тех пор, пока вдруг не начинаешь понимать, что выбраться из нее уже не удастся.
И хотя эта загадка разрешилась, как только выяснилось, кто этот незнакомец, заблуждения Уотсона приводят к тому, что он награждает сыщика целой чередой неприятных характеристик; можно предположить, что на бессознательном уровне они отражают глубинное отношение писателя к своему герою.
* * *
Появление Холмса, естественно, положило конец сомнениям Уотсона по поводу обитателя убежища («Кто же он? Враг, пылающий ненавистью, или, может быть, ангел-хранитель?»). Однако этого недостаточно, чтобы полностью отделаться от неприятного образа, в котором предстает детектив.
Теперь эта зловещая ассоциация принимает в книге иные формы – сыщика больше не путают с убийцей, зато его сравнивают с собакой. Действительно, любопытно, что в тексте обнаруживается сразу несколько намеков на сходство детектива и этого чудища, хотя им и полагается быть врагами.
Сравнение сыщика из детективного романа и собаки встречалось в литературе и до Конан Дойла. Оно возникает в книгах Эмиля Габорио – одного из писателей, которыми Конан Дойл вдохновлялся. Этим сравнением Габорио не пытается принизить роль сыщика или свести его к карикатуре – просто выстраивается ряд метафор, подспудно связанных с детективным расследованием: образы взятого следа и охоты, а также сравнения, в которых работа сыщика сопоставляется с поведением собаки.
Есть и более простая причина для сближения сыщика с собакой – она кроется в самой природе разыскиваемых улик как у Габорио, так и у Конан Дойла. Следы обычно так малы и незаметны, что разглядеть их можно, лишь нагнувшись или присев на корточки. А иногда уликами служат запахи. Сочетание этих причин приводит к тому, что детективу приходится принимать позы, в которых он напоминает собаку.
Такое уподобление сыщика собаке в рассказах о Шерлоке Холмсе встречается неоднократно. Уже в первом повествовании о приключениях детектива, в «Этюде в багровых тонах», оно рождается под пером Уотсона, который знакомится с Холмсом и набрасывает его портрет:
Он вынул из кармана рулетку и большую круглую лупу и бесшумно заходил по комнате, то и дело останавливаясь или опускаясь на колени; один раз он даже лег на пол. Холмс так увлекся, что, казалось, совсем забыл о нашем существовании – а мы слышали то бормотанье, то стон, то легкий присвист, то одобрительные и радостные восклицания. Я смотрел на него, и мне невольно пришло на ум, что он сейчас похож на чистокровную, хорошо выдрессированную гончую, которая рыщет взад-вперед по лесу, скуля от нетерпения, пока не нападет на утерянный след[34]34
Цит. в перев. с англ. Н. Треневой.
[Закрыть].
В «Чертежах Брюса-Партингтона» Уотсон так описывает смену эмоций на лице Холмса:
Его живое, умное лицо все еще хранило выражение сосредоточенного внимания и напряженной энергии, и я понял, что какой-то новый красноречивый факт заставил его мозг работать особенно интенсивно. Представьте себе гончую, когда она лежит на псарне, развалясь, опустив уши и хвост, и затем ее же, бегущую по горячему следу, – точно такая перемена произошла с Холмсом[35]35
Цит. в перев. с англ. Н. А. Дехтеревой.
[Закрыть].
И хотя сравнение Холмса с собакой не всюду проводится так детально, но встречается оно в рассказах Конан Дойла нередко. В «Дьяволовой ноге» Уотсон замечает: «Холмс вынул изо рта трубку и насторожился, как старый гончий пес, услышавший зов охотника»[36]36
Цит. в перев. с англ. А. И. Ильф.
[Закрыть]. Несколькими страницами позже он развивает это сравнение:
Как только мы вошли в роковую комнату, Холмс преобразился: внешнее бесстрастие мгновенно сменилось бешеной энергией. Он подобрался, насторожился, глаза его засверкали, лицо застыло, он двигался с лихорадочной быстротой. Он выскочил на лужайку, влез обратно через окно, обежал комнату, промчался наверх – точь-в-точь гончая, почуявшая дичь.
Выходит, задолго до написания повести, в которой собака займет центральное место, у детектива обнаруживалось тайное сходство с этим животным, в чем проявлялась, вероятно, давняя настороженность Конан Дойла по отношению к своему персонажу, но апогея эти чувства автора достигают в «Собаке Баскервилей».
Сравнение Холмса с собакой, неоднократно встречающееся в рассказах Конан Дойла, снова звучит в сцене противостояния сыщика и собаки Баскервилей – в тот самый момент, когда пес возникает из тумана и гонится за сэром Генри:
Откуда-то, из самой глубины наползающего тумана раздались тяжелые торопливые шаги. От места, где мы прятались, до границы туманного облака было метров пятьдесят; мы все трое вглядывались в него, безуспешно пытаясь угадать, какой кошмар из него появится. Я был совсем рядом с Холмсом и мельком взглянул на него: лицо его было мертвенно-бледно, но на нем читалось торжество, глаза горели, как у волка, но вдруг его взгляд остановился, а рот приоткрылся от удивления[37]37
Здесь мы даем свой перевод отрывка из французского текста повести. которым пользуется П. Байяр, потому что важное для него сравнение с волком в существующих русских переводах отсутствует, как, впрочем, и в оригинале. Так же в буквальном переводе с французского приводим и следующую цитату. (Прим. перев.)
[Закрыть].
Сравнение детектива с волком поражает, особенно когда замечаешь, что собака в этой сцене, наоборот, описана в выражениях, подходящих для сыщика: «Эта огромная черная собака гигантскими скачками неслась по следу нашего друга».
Сходство двух фигур, которые в повести противостоят друг другу – Холмса и собаки, – подчеркивается еще и тем, что собака светится. После того как она была убита, Холмс и Уотсон понимают, что она покрыта фосфором – в этом и состояла причина ее пугающего сверкания. Кстати, в начале книги свет ассоциируется с Холмсом: он подтрунивает над Уотсоном, называя его «проводником света», в то время как сам сыщик считает себя его источником.
У Холмса волчьи повадки, а у собаки – повадки сыщика: это показывает, как важны смещения идентификации, возникающие в описанной сцене, и насколько существенное место в сознании Конан Дойла занимает мысль об убийстве Холмса, ведь она даже просачивается в развязку повести.
Впрочем, чтобы в этом убедиться, достаточно обратить внимание на сходство в написании имени Баскервилей (Baskerville) и названия знаменитой улицы, где живет Холмс, – Бэйкер-стрит (Baker Street). Сходство подчеркивается симметрией двух концовок со значением топонимов: – ville (город) и – street (улица), как будто Конан Дойл подсознательно с самого начала книги хочет представить Холмса этакой собакой Бэйкер-стрит.
Разумеется, мы отметили эти точки сходства вовсе не для того, чтобы обвинить Холмса в убийстве, – просто обратили внимание на глубокую неоднозначность отношения писателя к своему герою. Эта неоднозначность влияет на сюжет: попытки символического убийства, направленные на сыщика, накладывают отпечаток на восприятие другого убийства – которое как раз удалось – и о котором, собственно, рассказывается в повести.
* * *
Получается, что Конан Дойл, жертва комплекса Холмса, оказывается дважды обойден собственными героями. У ненависти, которую он питает к своему персонажу, на самом деле двойные последствия. Во-первых, ее результат в том, что внимание писателя фокусируется на собаке, хотя, как мы видели, обвинение животного в убийстве – как минимум сомнительно. Эта фиксация внимания связана с тем, что в сознании автора ненавистный сыщик подменяется собакой.
Между тем запас энергии Холмса растрачивается по ходу книги на борьбу с автором, и в результате полную свободу действий получает одно недоброе создание, которое использует повествование «Собаки Баскервилей» в собственных интересах и без зазрения совести наносит удар, добиваясь своей цели.
Конан Дойл, увлеченный соперничеством с Холмсом, бессознательно ущемлял своего героя, не осознавая, что у того уже просто не хватает сил, чтобы провести полноценное расследование и воспротивиться смертоносным планам другого персонажа. Автора так терзала ненависть к сыщику, что он не заметил второй истории о ненависти, которую, не афишируя этого читателям, рассказывает повесть, и развязал руки для преступных действий одному голему, который ведет себя намного скромнее детектива, но оказывается куда страшней.
Реальность
Глава I. Убийство при помощи литературы
Существуют два способа разрешить загадку «Собаки Баскервилей». Первый состоит в том, чтобы найти такую точку зрения, с которой вся история будет читаться иначе и события наполнятся новым смыслом – как только мы перестанем воспринимать их под углом зрения, навязанным убийцей. Но такое смещение взгляда дается нелегко, и опыт показывает, что иногда можно годами перечитывать текст, не находя к нему ключа.
Другой путь – проанализировать логически всё, начиная с первого убийства, с учетом его неправдоподобия. По сути, достаточно применить все тот же метод Холмса, но более строго, последовательно выстроить выводы, и мы увидим, что все улики неуклонно складываются в определенную картину и, если только не позволять тяге к сверхъестественному ослеплять ум, указывают на одно-единственное лицо.
* * *
Итак, вернемся к первому убийству. Оно потрясает еще и тем, что словно продолжает сцену, о которой рассказывается в документе 1742 года, и становится точкой отсчета в расследовании Холмса, задавая тон всему делу. С обстоятельствами гибели Чарльза Баскервиля связана одна незатейливая загадка, и решение у нее тоже несложное, но ряд следствий из него весьма ощутим.
Загадка, как мы уже видели, – это противоестественное поведение собаки, которая бросается на Чарльза Баскервиля и тут же останавливается. Холмс, столкнувшись со странным поведением пса, как будто утрачивает здравый смысл и придумывает сложное объяснение, согласно которому это животное не ест трупов и, мгновенно догадавшись о сердечном приступе со смертельным исходом, идет на попятную.
Многие поколения читателей, в том числе и специалисты по Холмсу, безоговорочно соглашались с такой интерпретацией, и ни у кого она не вызывала недоумения – вот как велика человеческая доверчивость. Во всяком случае, это ослепление показывает, что убийца искусно владеет мастерством рассказчика, ведь ему удалось скомпоновать невинные факты в такую легенду, которую без колебаний принимают на веру и следователи, и читатели, хотя ее правдоподобие под большим вопросом.
Это тем более удивительно, что на самом деле объяснить события в тисовой аллее совсем нетрудно, особенно человеку, имевшему дело с собаками. Если пес Стэплтона сначала несся к Баскервилю, а потом остановился – значит, он убежал от хозяина и тот его подозвал. Эта немудрящая интерпретация единственная, в отличие от других, разумно истолковывает все улики, обнаруженные на месте преступления, и в первую очередь прервавшиеся следы, – если, конечно, перестать проецировать на эту сцену элементы фантастического романа и согласиться, хотя это и намного более прозаично, воспринимать реальность такой, какая она есть.
* * *
За этим первым выводом немедленно следует второй, который наверняка нас разочарует, но не может быть просто сброшен со счетов: из такого прочтения сцены преступления автоматически следует, что речь идет не об убийстве, а о несчастном случае.
Между прочим, к такому выводу пришла и полиция, но Холмс после рассказа доктора Мортимера начинает сомневаться в правильности ее заключения. Кстати, свидетельство Мортимера, скорее, подтверждает версию несчастного случая и к тому же добавляет к ней недостающий элемент – причину инфаркта сэра Чарльза, которая прежде оставалась неясной:
Никаких следов насилия на теле сэра Чарльза не обнаружено. Правда, медицинская экспертиза отмечает изменившееся до неузнаваемости лицо покойного – доктор Мортимер даже отказался сначала верить, что перед ним лежит его друг и пациент, но подобное явление нередко сопровождает смерть от удушья и упадка сердечной деятельности. Это подтвердилось в результате вскрытия, которое дало полную картину застарелого органического порока сердца. Основываясь на данных медицинской экспертизы, присяжные на дознании вынесли вердикт – скоропостижная смерть <…>[38]38
Цит. в перев. с англ. Н. А. Волжиной.
[Закрыть]
Ошибка Холмса в том, что, основываясь на новых фактах, которые сообщает ему доктор, – а именно на информации о следах огромной собаки, он немедленно меняет версию и переключается на гипотезу об убийстве. И таким образом драматизирует ситуацию, хотя на самом деле эти факты должны были бы склонить его к иной версии, не открывающей, правда, такого простора для воображения, – к версии о другом типе несчастного случая, когда он не просто случайность, а вызван страшным зрелищем. Проясняется и причина странного выражения лица покойного: в свете свидетельства доктора эта деталь получает правдоподобное объяснение – Чарльза Баскервиля, скорее всего, охватил страх при виде ужасной собаки. Но совсем не обязательно отсюда следует, что ее появление было задумано заранее.
Таким образом, вырисовывается третий возможный вариант развития событий, в дополнение к версии полиции, состоящей в том, что Баскервиль стал жертвой случайного, ни с чем не связанного сердечного приступа, – и к версии Холмса, согласно которой сэр Чарльз погиб вследствие нападения собаки, подстроенного с преступной целью. Третья гипотеза такова: появление собаки действительно могло стать первым звеном в цепи событий, как это и видно по следам. Однако следы прерываются – собака не напала, а значит, не было преступного умысла.
Если продолжать разрабатывать эту версию, можно предположить, что Стэплтон явился на встречу с Баскервилем, чтобы попросить его помочь своей любовнице. Как и во всех ночных прогулках, натуралиста сопровождала собака. И она почему-то удрала от него – не то была не на поводке, не то сорвалась – и побежала к Баскервилю. Хозяин немедленно подозвал ее – ведь это самое логичное объяснение поведения собаки и оставленных следов, – но это не спасло Баскервиля от сердечного приступа, случившегося совершенно непредвиденно. При таких обстоятельствах можно понять желание Стэплтона скрыть намеченную встречу с сэром Чарльзом в вечер трагедии[39]39
Допустим, натуралист угрожал Лоре Лайонс («Он запугал меня, и я решила молчать»). Но как объяснить, что, убив Чарльза Баскервиля, он оставил в живых женщину, которая могла в любой момент его выдать?
[Закрыть], что, однако, еще не делает его убийцей.
* * *
Странным образом сыщик с доктором, расследующие преступление, а с ними и читатель, постоянно отказываются от более простых объяснений фактов в пользу объяснений фантастических – последние хотя и дают больший простор воображению, но куда менее правдоподобны.
Так происходит и с еще одной деталью, которую Холмс, поторопившись, счел свидетельством в пользу версии об убийстве, – речь идет о свечении собаки. О нем рассказывали несколько прохожих, видевших ее на болоте, и эти рассказы немало поспособствовали созданию легенды о воскрешении древнего дьявольского пса. И правда, в последней сцене повести собака светится:
Если абстрагироваться от высокопарного стиля Уотсона, бесспорно, что собака была покрыта каким-то веществом и поэтому светилась. Нет причины и сомневаться в правоте Холмса, который считает, что это был фосфор[41]41
Некоторые современные комментаторы «Собаки Баскервилей» считают, что это был более сложный светящийся состав – любознательный читатель найдет их аргументы, например, в журнале «Иностранная литература» (N 7, 2008). Впрочем, и слово из английского оригинала (Phosphorus), и слово phosphore, которое использует П. Байяр, допускают также перевод «люминофор». (Прим. перев.)
[Закрыть]. Но его выводы из этого факта как минимум несколько поспешны.
Трудно отрицать, что Стэплтон, неизвестно с какой целью, гулял ночью по болотам с огромной собакой, способной напутать крестьян и соответственно обеспечить ему безопасность. Нельзя исключать и того, что эту идею подсказал ему кто-то, заинтересованный в возникновении версии об убийце с собакой. Логика требует проанализировать все возможные гипотезы, начиная с самой простой, а потом уже делать выбор в пользу одной из них.
Ученый любит свою собаку и хочет гулять с ней ночью по пустынной болотистой местности, где к тому же часто бывают туманы – тогда болота угрожают смертью всякому, кто сойдет с тропинки. Намазать пса светящимся составом, так чтобы его было видно издалека, – так натуралист сможет сразу вытащить его, если он провалится в трясину, – вовсе не признак преступного умысла, а просто проявление привязанности к животному.
* * *
Тем не менее Холмс отбрасывает версию с несчастным случаем и даже толком не рассматривает ее, хотя она логически вытекает из медицинского заключения и найденных улик и, единственная среди прочих, позволяет объяснить все замеченные факты. Дело в том, что столь незатейливая гипотеза не укладывается в его восприятие мира и идет вразрез с его стремлением раскрывать убийства. Она слишком банальна для человека, грезящего о грандиозных злодеяниях, которые вершатся в ночь полнолуния при самых трагических обстоятельствах.
А ведь намерение убийцы в этой повести как раз и состоит в том, чтобы представить банальную сцену несчастного случая, с которого все начинается, – убийством, играя одновременно и на обстоятельствах самой смерти, и на истории местности, где разворачивается драма. Или, если угодно, преступник намерен совершить убийство, но прежде пускает всем пыль в глаза, убеждая, что одно убийство уже произошло.
Ведь изменить концепцию первой смерти – значит не просто заставить людей поверить, что убийство имело место там, где был всего лишь несчастный случай, а выдумать, с начала и до конца, убийцу с собакой. Возродить в новом обличье чудовищное создание из легенды, убедив Холмса, охотника до страшных и загадочных преступлений, что на Дартмурских болотах царит ужас, и вся обстановка буквально взывает к появлению этого монстра, придавая смысл его существованию.
В общем, все составные части этой истории, даже самые безобидные, изменились под пером убийцы и обрели черты фантастики и мелодрамы сразу. Когда становится ясно, что убийство заключается в манере изложения фактов, намеренном акцентировании ряда деталей и выборе декораций, начинаешь понимать масштабы подмены, позволившей убийце достичь своих целей.
Теперь мы можем утверждать, что убийство в «Собаке Баскервилей» – это убийство при помощи литературы, ведь именно литературный дар позволяет убийце осуществить свой план, весьма коварный, учитывая то, что сама повесть, посредством которой убийство совершается, нашептана в уши нескольких простаков, но полный ее текст никому не известен. Речь идет об убийстве, которое завершается незамысловатой фразой, но не могло бы осуществиться, не окажись убийца наделен талантом рассказчика – ведь именно благодаря этому таланту ему удается постоянно представлять реальность иной, чем она есть на самом деле.
* * *
При помощи этих подмен убийца смог провести и всех, кто ведет расследование, и читателя. Но имеется главный адресат, чья доверчивость, собственно, и позволяет произойти этой истории, – Шерлок Холмс. Все повествование придумано и написано в расчете на него и с учетом мельчайших особенностей его восприятия.
Говоря, что Холмс является адресатом повести, мы имеем в виду не только то, что он в ней – главный слушатель, ведь именно он ведет следствие, но и то, что его присутствие – основная движущая сила преступления, которое не могло бы осуществиться без участия нашего сыщика. Холмс нужен преступнику, чтобы совершить это злодеяние, и именно Холмс в нем – гвоздь программы.
На протяжении повести сыщик несколько раз объявляет, что не верит в легенду о собаке-убийце. Но это не мешает ему вдохновиться другой легендой, которую ему внушает настоящий преступник, – гипотезой об убийце с собакой, сражающем своих жертв при помощи сердечных приступов:
Я, Уотсон, говорил вам об этом в Лондоне и повторяю сейчас: нам еще не приходилось скрещивать рапиры с более достойным противником. <…> Мы ничего не сможем доказать. Вот в чем дьявольская хитрость этого замысла! Если б пособником Стэплтона был человек, мы бы раздобыли кое-какие улики, но попробуйте вытащить на свет Божий огромного пса! Разве это поможет нам затянуть петлю на шее его хозяина?
Спустя несколько веков после гибели Хьюго Баскервиля Холмс, несмотря на то что сам он свято верит, что не поддался чарам старинного мифа, принимает и распространяет весьма близкую к нему легенду. Конечно, в ней собака действует в сопровождении хозяина, но это все то же мифическое существо, вносящее хаос даже в самые безупречно структурированные умы.
В конце концов Холмс настолько уверовал в легенду, что начинает склонять на свою сторону остальных участников расследования. И он, по сути, становится вторым рассказчиком этой неправдоподобной истории: он вышивает по канве, которую ему подсовывает убийца, и не отдает себе отчета в том, что он упрощает текст, сообщающий на самом деле гораздо больше сведений.
И не только сами реакции Холмса оказываются предсказуемыми и полностью отвечают ожиданиям убийцы, но и его мысли и высказывания – в них, если прислушаться, можно разобрать чужой голос, который использует Холмса как посредника, чтобы направлять внимание слушателей и читателей в нужном направлении.
Холмс – второй рассказчик и даже, в некотором роде, сообщник убийцы, не только потому, что это убийство не могло осуществиться без его участия, но и потому, что он безотчетно, но неукоснительно на всем протяжении книги помогает преступнику реализовать свой план.
* * *
Итак, Холмс без собственного ведома стал соавтором этой истории, а нам остается выбрать из всех ее повествователей того, кто, потихоньку внушая главным героям и читателям мысль об убийце с собакой, искажает их восприятие реальности в собственных преступных целях.
