Текст книги "Дело собаки Баскервилей"

Глава IV. Принцип неполноты

Хотя метод Холмса и считается строгой научной процедурой и ему доверяют до такой степени, что в некоторых полицейских школах отдельные его части включены в программу, все же он далеко не всегда приводит к предсказуемым результатам. Объективное рассмотрение того, как метод работал во всех случаях, когда детектив к нему прибегал, приводит к неоднозначным выводам, и они не очень-то согласуются с представлением о неизменном успехе в расследованиях, который традиционно приписывается Шерлоку Холмсу, и с самодовольством, свойственным этому герою.

* * *

Видимо, не так уж безобидно то, что недостатки холмсовского метода наглядно проявляются уже в самом начале повести, в прологе, во время первой встречи с доктором Мортимером. Он заходил к сыщику накануне, когда того не было дома, и забыл свою трость. В ожидании следующего визита этого пока неведомого им клиента, Холмс и Уотсон развлечения ради пробуют свой метод расследования на случайно попавшем в их руки предмете.

Для начала Уотсон делает множество выводов из тех особенностей, которые он заметил в этой трости. Из надписи на ней он заключает, что ее подарили врачу и что он среднего возраста, а по ее состоянию определяет, что врач работает в сельской местности, поскольку ходит к больным пешком. Аббревиатура в надписи наводит его на мысль, что этот подарок был преподнесен членами местного охотничьего клуба.

Холмс иронически поздравляет Уотсона и хвалит его таланты, а потом констатирует, что в большинстве умозаключений его друг ошибся. Он соглашается, что их посетитель наверняка сельский врач и много ходит пешком, но остальные выводы Уотсона отвергает. Так, по его мнению, подарок мог с большей вероятностью быть вручен доктору в лечебнице, а не членами охотничьего клуба, и еще, поскольку этот человек уехал в провинцию, где практиковать менее престижно, логично предположить, что это молодой врач.

Но Холмс, не согласный с умозаключениями Уотсона, тоже ошибается в выводах, по крайней мере в одном пункте. Доктор Мортимер оставил лечебницу не потому, что решил заняться частной практикой в сельской местности, а потому, что женился, – и это обстоятельство заставляет сыщика в самом начале книги признать свою ошибку:

Войдя в комнату, наш гость тотчас же увидел палку в руках Холмса и с радостным возгласом потянулся за ней.

– Какое счастье! А я никак не мог вспомнить, где я ее оставил, здесь или в пароходной компании. Потерять такую вещь! Это было бы просто ужасно!

– Подарок? – спросил Холмс.

– Да, сэр.

– От Чаринг-Кросской лечебницы?

– Да, от тамошних друзей ко дню моей свадьбы.

– Ай-ай, как это скверно! – сказал Холмс, покачивая головой.

Доктор Мортимер изумленно заморгал глазами.

– А что же тут скверного?

– Только то, что вы нарушили ход наших умозаключений. Значит, подарок был свадебный.

– Да, сэр. Я женился и оставил лечебницу, а вместе с ней и все надежды на должность консультанта. Надо было обзаводиться собственным домом.

– Ну, вот видите, мы не так уж сильно ошиблись, – сказал Холмс.

К сожалению, ошибка Холмса в указании причин, по которым доктор Мортимер оставил лечебницу в Лондоне, – не единственная его ошибка в этой повести.

Остальные промахи имеют гораздо более серьезные последствия. Например, если верить в виновность Стэплтона, можно только поражаться тому, что Холмс вовсе не торопится задерживать подозреваемого и дает ему возможность совершить новое убийство. Стоя возле трупа Селдена, которого Холмс (еще одна ошибка!) принимает за Генри Баскервиля, Уотсон корит себя за то, что оставил в одиночестве человека, которого сам вызвался защищать, а сыщик принимает вину за эту неосмотрительность на себя (и не без оснований):

Моя вина больше, Уотсон. Я пожертвовал жизнью клиента только ради того, чтобы подытожить, так сказать, закруглить, это дело. Я не помню другого такого удара за всю свою практику. Но кто мог знать, кто мог знать, что, несмотря на все мои предостережения, он рискнет выйти один на болота!

Ошибка Холмса в выявлении убийцы – ее мы покажем дальше – не снимает с него ответственности за легкомыслие, в котором он себя обвиняет. Пусть даже это ошибка другого рода, ведь она не связана с логическими умозаключениями, но в ней повинно плохое понимание психологии преступника. Этот факт свидетельствует, очевидно, не в пользу нашего сыщика.

Так Холмс в первый раз оказался не в состоянии защитить Баскервиля, но эта же ситуация повторяется в финальной сцене, когда он подвергает своего подопечного огромному риску, – ведь собака, без преувеличения, едва не загрызла сэра Генри. И хотя эта ошибка, строго говоря, тоже не связана с анализом и логическими заключениями, Холмс снова демонстрирует, что ему трудно владеть ситуацией и согласовывать с ней свои действия.

* * *

Подобные оплошности не удивляют читателя. Во всех шестидесяти произведениях «холмсовского цикла» можно найти бесконечное множество ошибок, которые вскрывают недостатки описанного метода и заставляют усомниться в его непогрешимости. Это промахи двух типов: где-то Холмс ошибается в выводах или неверно действует, а где-то просто не находит разгадки.

Возьмем для примера один из первых рассказов цикла о Холмсе, «Скандал в Богемии»: сыщик терпит сокрушительное поражение и позволяет собой манипулировать[7]7
  А победителем оказывается женщина, Ирен Адлер, которая каждый раз опережает Холмса и предугадывает все его шаги.


[Закрыть]. В «Пальце инженера» преступник остается ненайденным. Холмс демонстрирует небрежность в «Пяти апельсиновых косточках» и «Знатном холостяке», где он дает убийцам совершить преступление и скрыться. В «Одинокой велосипедистке» и «Греке-переводчике» ему не удается препятствовать похищению людей. В «Знатном клиенте» он не смог предотвратить нападение на самого себя и не помешал обезобразить лицо преступника, а в «Происшествии на вилле „Три конька“» Холмс не предугадал ни финального ограбления, ни уничтожения рукописи.

К этим тактическим ошибкам придется прибавить и множество ошибочных умозаключений. В конце «Пестрой ленты» Холмс признает, что его первое представление об этом деле было «совершенно ошибочным», а в заключении «Львиной гривы», где он находит виновника лишь благодаря прочитанной книге, констатирует, что «был слишком медлителен и вел себя, как дилетант». В «Человеке с рассеченной губой» он ошибочно объявляет жене о гибели мужа. В рассказе «Чертежи Брюса-Партинггона» в мышеловке оказывается вовсе не тот, кого поджидал Холмс. В «Исчезновении леди Френсис Карфэкс» он вскрывает гроб, но в нем оказывается вовсе не та дама, которую он ищет, и сыщик говорит о «временном затмении, которое может поразить даже самый трезвый ум». В «Пропавшем регбисте» он попадает пальцем в небо, а в рассказе «Желтое лицо» ошибается во всем, с самого начала и до конца, так что даже предлагает напоминать ему об этом деле как о примере неудачного расследования[8]8
  «Уотсон, – сказал он, – если вам когда-нибудь покажется, что я слишком полагаюсь на свои способности или уделяю случаю меньше старания, чем он того заслуживает, пожалуйста, шепните мне на ухо: „Норбери“ – и вы меня чрезвычайно этим обяжете». (Рассказ «Желтое лицо» А. Конан Дойла цит. в перев. М. Вольпин. Прим. перев.) Джеймс Максирни пишет, что из двадцати четырех рассказов, опубликованных с июля 1891-го по декабрь 1893-го с полдюжины оканчиваются полной или частичной неудачей (Arthur Conan Doyle, La Table ronde, 1988, p. 152).


[Закрыть].

Мысль о том, что даже Шерлоку Холмсу случается совершать ошибки[9]9
  Даже если не говорить об ошибках, бывает, что знаковые детали ускользают из поля зрения Холмса. И такие детали могут служить одним из ключей к разгадке – как в рассказе «Случай в интернате», где скрытыми остались важные родственные связи, или вообще вся секретная история – как в «Глории Скотт».


[Закрыть], приводит нас к выводу, что не существует идеального метода, чтобы отличать ложь от истины, следовательно, истина оказывается чем-то ненадежным и неочевидным. Если человек, чья правота не вызывает сомнений, способен ошибаться, значит, даже в тех случаях, когда, по его мнению. он уже исправил ошибки в своих рассуждениях, он вполне мог заблуждаться снова, и тогда все результаты его расследований представляются сомнительными.

Ошибки Холмса уже сами по себе внушают некоторую неуверенность в его методе, к тому же имеются дела, которые вообще остались нераскрытыми – частично или даже полностью. Заданные в них загадки неразрешимы в том смысле, что они не имеют однозначного решения, а ведут к многочисленным допустимым гипотезам. Например, в конце «Семейного ритуала» Холмс признает, что один важный вопрос в этом деле никогда не будет прояснен. То же происходит и в финале «Подрядчика из Норвуда», где наши детективы оказываются не в состоянии истолковать важную улику, в «Пляшущих человечках», где остаются сомнения по поводу того, кто, собственно, стрелял, или в «Шести Наполеонах», где непонятно, как именно к преступнику попала жемчужина.

В других случаях неопределенность остается не в отдельных вопросах, касающихся схемы преступления, а в отношении всей схемы: Холмс предлагает правдоподобную версию, но возможны и другие гипотезы. Так, в «Подрядчике из Норвуда» детектив сам свидетельствует, что можно придумать множество версий, объясняющих известные ему факты. В «Черном Питере» он тоже рассматривает различные гипотезы, с удовольствием играет с ними и только потом выбирает наиболее подходящую[10]10
  Кстати, несколько расследований Холмса, закончившихся «полной неудачей», – из тех, что не описаны доктором Уотсоном, – упомянуты в начале рассказа «Загадка Торского моста».


[Закрыть].

На самом деле нет ничего удивительного в такой неопределенности версий преступления. Ведь, по сути, три составных элемента холмсовского метода дают возможность получить куда более многочисленный набор убедительных выводов, чем это делает наш сыщик.

Первая составляющая метода – способ сбора улик. Перечень улик, привлекаемых Холмсом к делу, сильно зависит от причин их отбора – нельзя сказать, что это объективный процесс, на котором потом может надежно основываться дедукция. Чтобы некий знак был признан уликой, его нужно сначала отобрать из бесконечного множества знаков, потенциально важных. И объявление каких-то из них важными – не бесспорная истина, а результат процесса отбора и называния.

Это отчетливо видно на примере главной улики, о которой доктор Мортимер рассказывает Холмсу во время их первой встречи, – следов огромной собаки, на проигнорированных полицейскими:

Признаюсь, что при этих словах мороз пробежал у меня по коже. Судя по тому, как дрожал голос у доктора, он сам был глубоко взволнован своим рассказом. Холмс подался всем телом вперед, и в глазах у него вспыхнули сухие, колючие искорки – верный признак проснувшегося интереса.

– Вы сами их видели?

– Точно так же, как вижу вас.

– И ничего об этом не сказали!

– А зачем?

– Неужели, кроме вас, их никто не видел?

– Они были шагах в тридцати от тела, и на них, вероятно, просто не обратили внимания. Я бы сам ничего не заметил, если б не вспомнил легенду.

Получается, что полицейские видели следы, но не обратили на них внимания. То есть знак, который для одного человека является уликой, не обязательно будет уликой и для других. Улика становится уликой только в свете гипотезы, логического построения, возникшего в мозгу человека, который принимает решение о том, отнести ли данную деталь к уликам или нет.

Из того, что каждая улика – результат отбора, следует, что многие элементы литературной реальности, которые могли бы тоже стать уликами, в выбранной гипотезе остаются за бортом и не получают этого гордого звания. Можно также вообразить, что полицейские не заметили и прочих интересных знаков, пригодных в качестве улик и вообще не упомянутых в тексте, потому что о них не рассказывает доктор Мортимер. Впрочем, даже оставаясь в пределах известного нам круга знаков, можно показать, что текст изобилует интересными подробностями, не включенными в перечень улик, хотя их внимательное рассмотрение может существенно изменить всю картину.

* * *

Между тем улика – это результат не только отбора, но и толкования, а значит, может заключать в себе несколько возможных смыслов. Вторая составляющая метода Холмса грешит смешением научных законов и элементов статистики. Умозаключения Холмса, чаше всего основанные на статистически более вероятных исходах, не учитывают, что реальность не обязана каждый раз предъявлять нам наиболее вероятные результаты, и следовательно, когда мы исходим просто из вероятностных соображений, вывод может оказаться неправильным, если сработал закон исключений.

Получается, говорить о дедукции, как это делает Холмс, не совсем правомерно – например, в случае, когда доктор Мортимер делает предположение относительно связи количества сигарного пепла у калитки и тем, сколько времени Чарльз Баскервиль простоял на этом месте.

В зазор между научной закономерностью и наиболее вероятным исходом событий попадают все особые случаи, которые, скорее всего, ускользнут от внимания статистики (если провести серию экспериментов, они могут и не реализоваться), но ни в коем случае не исключены с точки зрения логики, поэтому в каждой реальной ситуации они все же могут иметь место.

Скажем, подозреваемый не может преодолеть закон земного притяжения, и глупо, если для доказательства своего алиби он станет утверждать, что поднялся в воздух и улетел с места преступления. Вывод же, который делают Мортимер и Холмс насчет пепла, не настолько очевиден. Действительно, во многих случаях большая кучка пепла означает, что курильщик стоял на месте, но она может также означать, что он просто долго не стряхивал пепел. Кроме того, если человек в холодную погоду долго стоял на одном месте, это может объясняться назначенной встречей, но вероятны и другие причины: например, если сэр Чарльз о чем-то задумался или заметил нечто любопытное.

Как правило, именно фактор человеческой индивидуальности и особенно область бессознательного попадают в этот зазор между научной достоверностью и статистической вероятностью факта – такие вещи не поддаются методу Холмса, который блестяще и не без изящества срабатывает на абстрактных построениях, но не обязательно поможет разрешить частные и запутанные ситуации, с которыми сталкивается полиция.

* * *

Третье слабое место в методе Холмса – то, что он, строя гипотезу, не учитывает роль психологии. Этот псевдонаучный подход пренебрегает психологическим фактором у действующих лиц преступления. Также он не учитывает психологии сыщика, хотя она-то всё и решает.

Именно психологический фактор играет определяющую роль в построении гипотезы, которая зависит, в том числе, от отбора сыщиком знаков, принимаемых за улики, не говоря уже об их последующей интерпретации. А ведь Холмс с самого начала расследования уже наметил гипотезу, которая практически совпадает с версией доктора Мортимера.

В основе гипотезы – фигура подозреваемого и побудительный мотив. Подозреваемый – убийца с собакой, человек, который, чтобы реализовать задуманное, использует некое животное и старинное предание. Можно заметить, что такое построение исключает другие версии: например, несчастный случай (объяснение, на котором остановилась полиция) или версию убийства, совершенного иным способом. Гипотеза Холмса на самом раннем этапе «втягивает» в поле зрения целую серию улик (вроде собачьих следов), которые при других версиях не обязательно рассматривались бы как улики.

Кроме того, очевидно, что Холмс с самого начала при отборе и интерпретации улик отдает предпочтение единственному мотиву – финансовому. Конечно, этим мотивом нельзя пренебречь, поскольку жертва обладала внушительным состоянием, но это не единственная причина, по которой люди совершают убийства, и недостаток такого подхода в том, что другие объяснения трагедии, случившейся с хозяином Баскервиль-холла, просто исключаются из рассмотрения.

Итак, характер гипотезы обусловлен тем, что она выстроена в уме Холмса, пусть даже некоторые ее детали взяты из рассуждений других участников расследования. А воображение Холмса – как бы упорно он ни отрицал, что верит в легенду о собаке, несущей проклятие роду Баскервилей, – остается тем не менее в рамках фантастического, навязанного легендой представления о реальности, просто вместо собаки в гипотезе фигурирует убийца с собакой.

Получается, что за версией Холмса не просто стоит фактор воображения, но к тому же образы в его воображении активизировались только благодаря группе неких частных фантазмов, обусловленных полом и социальной ролью детектива, и на этих фантазмах, собственно, и строится (а значит, ими и деформируется!) его восприятие мира.

* * *

Метод Холмса совсем не является замкнутой системой и не исключает существования альтернативных решений[11]11
  См. также рассуждения Умберто Эко в книге «Пределы интерпретации» (1990). (На русском языке пока не издавалась. Прим. перев.)


[Закрыть] – как на уровне отбора улик, так и на уровне выстраивания общей гипотезы. Как ни парадоксально, именно это богатство выбора заставляет сомневаться в правоте сыщика.

Эта возможная ошибочность версии оказывается платой за хитроумие Шерлока Холмса. Если действовать в духе его любви к сложным и неожиданным решениям, всегда отыщутся новые улики и на их основе выстроится новая гипотеза – еще более хитроумная, чем версия нашего сыщика.

Уже в самом начале «Собаки Баскервилей» мы сталкиваемся с ошибочной интерпретацией фактов Холмсом. Неизбежно возникает вопрос: а что, если эти огрехи привели к более серьезным ошибкам во всей версии и убийца, воспользовавшись узеньким зазором между ситуациями, допустимыми с точки зрения логики и наиболее статистически вероятными, ускользнул от следствия и живет-поживает в покое и безнаказанности?

Контррасследование

Глава I. Что такое полицейская критика?

Как раз для того, чтобы разобраться с недостатками, присущими методу Шерлока Холмса, я с десяток лет назад придумал свой собственный метод расследования, который назвал «полицейской критикой». Я хотел добиться большей строгости, чем обычно демонстрируют писатели и книжные сыщики, и стремился, чтобы мой метод давал результаты, более удовлетворительные с точки зрения интеллектуального анализа. Прежде чем применить этот метод к самой известной повести Конан Дойла, я вкратце опишу его, упомянув о том, при каких обстоятельствах он был создан и каковы его основные приемы.

* * *

Первым важным ориентиром при создании полицейской критики стал для меня «Царь Эдип» Софокла, точнее, чтение американских литературоведческих работ об этой трагедии. Их авторы – Сандор Гудхарт и Шошана Фелман – поставили под сомнение традиционную версию об убийстве Лая Эдипом. Эти критики обращают внимание на противоречия в тексте Софокла, а также вспоминают иронические замечания Вольтера о правдоподобности самого сюжета и приходят к выводу о том, что возложенная на Эдипа вина в преступлении отнюдь не очевидна[12]12
  По-французски статья Шошаны Фелман, «От Софокла до Жапризо (проходя через Фрейда), или При чем тут детектив» опубликована в журнале «Литтератюр» N 49 (1983).


[Закрыть].

Один из источников сомнений – количество людей, напавших на Лая. Единственный свидетель убийства, слуга царя, рассказал, что царь убит несколькими разбойниками, – и он нигде не отступает от этого утверждения. А когда сам Эдип уже уверился в своей виновности, этот свидетель не напоминает, что его «показания» явно противоречат результатам всего «расследования». Эта странная забывчивость только усиливает имеющиеся сомнения, в том числе в виновности Эдипа.

Можно себе представить, к каким грандиозным последствиям привело бы доказательство его невиновности. Приведем лишь один пример: психоанализ, одна из самых важных научных теорий нашей эпохи, зиждется на положениях этого античного мифа и на уверенности в том, что Эдип убил своего отца. Конечно, выводы полученные Фрейдом, не опровергаются гипотезой о невиновности героя мифа, но и не остаются незыблемыми. Кстати, некоторые специалисты в области мифологии, например Жан-Пьер Верная, уже давно выдвигали сомнения по поводу связи этого преступления и так называемого Эдипова комплекса, – то есть по поводу названия, основанного на анахронизме. А американские критики усомнились даже в самом факте убийства.

Их работы стали для меня откровением. Они открыли магистральный путь для исследований, единственное, что меня смущало: продвинулись они по этому пути не так уж далеко. Американские исследователи остановились на том, что показали неправдоподобие текста Софокла – и предположили, что Лая вовсе не обязательно убил Эдип. То есть их интересовало только отрицание вины героя. Они не пошли дальше (хотя следующий этап напрашивался сам собой) и не поставили себе конструктивной задачи – разгадать детективную историю, в которой в результате их прочтения зиял знак вопроса, – найти настоящего убийцу.

Итак, главное отличие полицейской критики не только от остальных работ, посвященных детективным расследованиям, но и от литературной критики в целом, – это настрой на вмешательство, интервенционизм. Если обычно исследователи лишь пассивно комментируют тексты, какие бы страшные истории в них ни происходили, то полицейская критика активно вмешивается в дело, не желая своим молчанием потворствовать преступнику. Она не просто выявляет слабые, малоубедительные места литературных текстов и подвергает сомнению вынесенные вердикты, но и со всей решимостью анализирует книжные гипотезы, разыскивая настоящих преступников.

Тут мы подошли к главному постулату полицейской критики: многие убийства, о которых рассказывается в литературных произведениях, совершены не теми, кого в них обвиняют. В литературе, как и в жизни, настоящие преступники зачастую ускользают от правосудия, а вместо них обвиняют и наказывают второстепенных персонажей, стрелочников. А полицейская критика в своем стремлении к справедливости ставит перед собой задачу установить истину, и если уж нельзя покарать злодеев, то, по крайней мере, можно снять поклеп с обвиненных напрасно.

* * *

Сформулировав теоретические задачи, можно идти дальше, отличное поле деятельности предоставляет нам Агата Кристи: полицейской критике на руку и известность ее детективов, и художественные достоинства текстов. Ведь было бы слишком просто показать, что литература так и кишит неразоблаченными преступниками, взяв в качестве примера книгу, не задуманную изначально как детектив.

А мои выводы имели все шансы выглядеть убедительными еще и потому, что роман Агаты Кристи, о котором я написал, – «Убийство Роджера Экройда», считается образчиком детективного жанра[13]13
  См. мою книгу «Кто убил Роджера Экройда?» (Qui a tué Roger Ackroyd? Paris, Minuit, 1998).


[Закрыть]. Этот роман знаменит тем, что убийцей в нем оказывается повествователь. Его зовут доктор Шеппард, и он ведет дневник, где рассказывает о своем участии в расследовании Эркюля Пуаро: прославленный сыщик пытается раскрыть убийство местного помещика Роджера Экройда. Пуаро в итоге делает вывод, что доктор забыл упомянуть в своем рассказе о том, что он сам и есть преступник и совершил убийство для того, чтобы помешать Экройду публично обвинить его в шантаже. На последних страницах книги Пуаро победным тоном излагает Шеппарду свою версию, согласно которой это он, доктор, совершил убийство, и вынуждает его свести счеты с жизнью.

Гениальная идея написать рассказ о преступлении от лица самого убийцы обеспечила роману славу, но одновременно вывела за рамки повествования множество интересных деталей. Не стану перечислять здесь все противоречия этого текста, замечу лишь, что сегодня ни один серьезный исследователь не сможет безоговорочно согласиться с выводами Эркюля Пуаро. Короче говоря, неожиданная точка зрения, с которой ведется повествование, отвлекла внимание читателей от единственного вопроса, имеющего значение для полицейской критики, – вопроса, пожалуй, куда более прагматического, чем анализ особенностей повествования, зато вполне уместного с точки зрения этики, а именно: кто же на самом деле убил Роджера Экройда?

Возьмем в качестве простого примера одну из неувязок романа. Согласно версии Пуаро, предполагаемый убийца доктор Шеппард, желая обеспечить себе алиби, использует диктофон, который умеет сам проигрывать запись при помощи устройства, срабатывающего по тому же принципу, что и будильник на радиоприемнике. Диктофон сам собой включается в кабинете жертвы, и обитатели дома слышат голос Экройда в тот момент, когда доктор уже вышел от него, – таким образом подтверждается непричастность Шеппарда к делу. А утром, придя в дом Экройда по зову его дворецкого, Шеппард должен был незаметно забрать устройство и выйти сухим из воды.

И, кроме того что диктофон так и не был найден – факт весьма прискорбный для серьезной улики, – выводы Пуаро наталкиваются на явный технический анахронизм. На изготовление столь непростого механизма в 1926 году, когда он представлялся серьезным технологическим достижением, потребовалось бы немало времени, а ведь Шеппард узнает о том, что Экройд собирается предъявить ему обвинение в шантаже, только утром того дня, когда произошло убийство. У него в запасе оставались соответственно считанные часы. Между тем нам известно, как он был занят в этот день, – это подтвердили несколько свидетелей; в его расписании не было просвета, достаточного, чтобы изготовить мудреный механизм. Когда же Шеппард мог справиться с этой задачей?[14]14
  Ограничусь тем, что приведу еще один пример: предполагается, что Шеппард убил владельца виллы «Папоротники» потому, что тот собирался сообщить всем, что доктор долгое время шантажировал его подругу, которая избавилась от мужа, чтобы соединить свою жизнь с Экройдом. Об этом шантаже Экройд узнает из письма утром в день убийства, причем полиция не нашла письма в его кабинете, где обнаружили труп, а значит, послание забрал убийца. Но ведь об этом шантаже полиции рассказывает не кто иной, как сам Шеппард, хотя никаких доказательств шантажа не осталось! Странное действие со стороны убийцы: такое впечатление, что временами он предпринимает все возможное, чтобы помочь полиции разобраться в этом деле и арестовать самого себя.


[Закрыть]

Такая неправдоподобная деталь – а они в разгадке, предложенной Эркюлем Пуаро, весьма многочисленны – заставляет усомниться в вине предполагаемого убийцы. Но мне было недостаточно оспорить выводы знаменитого сыщика. Я решил вернуться к расследованию этого дела и предпринять поиски настоящего убийцы. Хоть и трудно выносить бесспорное обвинение по прошествии стольких лет, вся совокупность улик, которые бросились мне в глаза, неотвратимо указывала на одно и то же лицо, и я назвал его имя на последних страницах своей книги, продолжив таким образом дело критиков, которые высказывали сомнения по поводу виновности Эдипа.

* * *

Так, моя первая попытка книжного расследования увенчалась успехом, хотя и была предпринята в отношении текста, который не слишком-то занимает мировую литературную критику. Стоило проверить, нельзя ли столь же эффективно применить мой метод к какому-нибудь грандиозному произведению, о котором бы писало побольше специалистов. Самая известная трагедия Шекспира, «Гамлет», идеально подходила для этих целей, тем более что она устроена как настоящий детектив: главный герой ведет расследование, выясняя обстоятельства гибели своего отца, чей призрак попросил об отмщении[15]15
  Отсылаю к моей книге «Расследование по делу Гамлета. Диалог глухих» (Enquête sur Hamlet. Le Dialogue des sourds. Paris, Minuit, 2002).


[Закрыть].

Тут ситуация была совсем иной, чем с «Убийством Роджера Экройда». Во-первых, пьеса Шекспира действительно дает почву для многочисленных интерпретаций, а во-вторых, я оказался далеко не первым, кто обратил внимание на несоответствия, ставящие под вопрос «официальную версию», согласно которой преступником был Клавдий, брат убитого, вскоре взявший в жены его супругу и занявший трон.

Если ограничиться только самыми очевидными нестыковками, можно указать, например, следующую. Неразрешимую проблему представляет знаменитая театральная постановка внутри главной пьесы. Как известно, Гамлет, сын убитого, убежденный в виновности своего дяди Клавдия, готовит ему ловушку – просит бродячих актеров разыграть сцену убийства перед предполагаемым преступником, чтобы проследить за его реакцией. Эта реакция вполне соответствует ожиданиям Гамлета и вроде бы подтверждает виновность Клавдия. Видя, как в спектакле актеры разыгрывают убийство точно при тех обстоятельствах, при которых оно произошло в реальности – убийца вливает яд в ухо спящей жертвы, – Клавдий нервничает и уходит.

Нужно было дождаться XX века и внимательного читателя – такого, как критик Уолтер Уилсон Грег, чтобы усомниться в этой версии событий. Грег напоминает, что в шекспировские времена театральным постановкам часто предшествовала пантомима – короткий пассаж, когда актеры без слов изображали ключевые моменты пьесы. И со спектаклем, который разыгрывают бродячие актеры в «Гамлете», именно так и происходит: Шекспир упоминает о том, что перед представлением была показана пантомима, во время которой отравление тоже изображалось на сцене.

Теперь мы видим суть проблемы, и непонятно, почему понадобилось несколько веков, прежде чем кто-то задался этим вопросом. Если Клавдий действительно убийца своего брата, как объяснить, что он столь невозмутимо остается на своем месте во время первого сценического воплощения этого убийства и возмущенно вскакивает с места во время второго? Гипотезы, выдвинутые по этому поводу шекспироведами, – например, о том, что нервное возбуждение охватывало Клавдия постепенно, – представляются совсем неубедительными. Во всяком случае, их недостаточно для опровержения довода, что Клавдий не реагирует на первое сценическое убийство в силу своей невиновности и вскакивает при втором, возмущенный шумом, который устраивает Гамлет в зале (о нем Шекспир сообщает в ремарках).

После того как мы, довольные подтверждением своих интуитивных сомнений, соглашаемся с рабочей гипотезой о невиновности Клавдия, необходимо продолжить расследование и задаться вопросом, нет ли в пьесе Шекспира другого подозрительного персонажа, который мог бы совершить убийство. Это я и сделал в книге «Расследование по делу Гамлета» и в результате пришел к заключению, отличному от того, которое предлагается в пьесе и поддерживалось большинством специалистов. Когда мои выводы будут наконец признаны шекспироведами, они должны существенно повлиять на то, как ставят в театре эту пьесу.

* * *

Какой же статус приписать заявлениям, которые я только что сделал, – о том, что Эдип, доктор Шеппард и Клавдий не виновны в преступлениях, в которых их обвиняют? На первый взгляд эти заключения представляются ложными, ведь они не согласуются с тем, что вроде бы утверждается в этих книгах. Но на самом деле все не так просто. Очевидный барьер от несуразностей – наличие у текста определенных пределов, то есть тот факт, что текст содержит ограниченное количество высказываний[16]16
  Это утверждение, впрочем, стоит понимать относительно, учитывая существование вариантов и черновиков. По поводу раираничения материальных пределов текста и его субъективных пределов см. также мою книгу «Кто убил Роджера Экройда?», с. 126–133.


[Закрыть]; здесь я имею в виду материальные пределы текста, которые совершенно не совпадают с его субъективными пределами. Попробую пояснить свою мысль.