Текст книги "Дело собаки Баскервилей"
Автор книги: Пьер Байяр
Жанры:
Критика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)
Фантастическое преображение мира, доведенное до апогея в финальной сцене, происходит уже и в двух первых «нападениях» собаки. Оно, очевидно, затрагивает и рассказы доктора Мортимера, который во время лондонской встречи с Холмсом и Уотсоном, передавая слова очевидцев, описывает пса как «некое странное существо, в точности соответствующее описаниям баскервильского демона и не похожее ни на какое другое животное, известное науке. Все видевшие его утверждали в один голос: это страшный светящийся призрак непомерной величины».
Во время гибели Селдена собаку, разумеется, никто не видит, однако Холмс и Уотсон домысливают ее присутствие по звукам, которые слышатся со стороны болота, – хотя никакой уверенности по поводу их источника нет, как и достаточных оснований связывать их именно с устрашающим образом нашего пса:
Мучительный крик снова пронесся в безмолвной ночи, но теперь он был еще ближе, еще громче. И к нему примешивались какие-то другие звуки – глухое низкое рычание, напоминающее чем-то непрестанный рокот моря.
– Это собака! – крикнул Холмс. – Бежим, Уотсон, бежим! Боже мой! Только бы не опоздать!
* * *
Заметим, что эта особенность, доходящая чуть ли не до уровня карикатуры в случае с собакой, характерна для всего повествования Уотсона, который заимствует трафаретные ходы из фантастических рассказов и через этот фильтр, как сквозь специальные очки, воспринимает реальность.
Немудрено, что Уотсон поддается искушению видеть во всем сверхъестественное, ведь даже сам Холмс, хоть и заявляет, будто не воспринимает семейное предание Баскервилей всерьез, очень быстро оказывается одураченным. Конечно, сыщик не верит гипотезе о собаке-призраке, кочующей из века в век, но охотно принимает более современную версию предания, в которой животное служит интересам преступника.
Любопытно, какие слова подбирает Холмс, когда в самом начале повести излагает Уотсону суть дела, – уже намечая ту версию, которую предложит в конце. Он обзавелся подробной картой Девоншира и описывает другу эти места в таких выражениях:
Вот эта маленькая группа строений – та самая деревушка Гримпен, где находится штаб-квартира нашего друга, доктора Мортимера. Как видите, на пять миль в окружности жилье встречается очень редко. Вот это Лефтер-холл, о котором упоминал доктор. Здесь, по-видимому, стоит дом натуралиста Стэплтона, если я правильно запомнил его фамилию. Вот это – две фермы: «Каменные столбы» и «Гнилое болото». В четырнадцати милях от них – принстаунская каторжная тюрьма. А между этими отдельными точками и вокруг них расстилаются унылые, лишенные признаков жизни болота. Вот вам сцена, на которой разыгралась эта трагедия, и, может быть, разыграется еще раз с нашей помощью.
Описание, с одной стороны, объективно, поскольку оно основано на изучении карты, но, с другой стороны, рассказчик уже придает ему мистические черты и погружает нас в атмосферу, подходящую для мрачных драм или таинственных преступлений («Между этими островками и вокруг них расстилаются унылые, зловещие, необитаемые болота»[20]20
Здесь мы не цитируем русский перевод Н. Волжиной, как в других местах, а даем буквальный перевод французского текста повести (в переводе Бернара Турвиля), который цитирует П. Байяр. Возможно, читателю будет интересно узнать, что французский перевод в этом месте несколько расходился и с существующими русскими переводами, и с оригиналом, звучащим так: «Between and around these scattered points extends the desolate, lifeless moor». В переводе H. Волжиной: «А между этими отдельными точками и вокруг них расстилаются унылые, лишенные признаков жизни болота». Во французском переводе появляется третий эпитет «sinistre» (зловещий, мрачный), способствующий нагнетанию атмосферы, о котором как раз и говорит П. Байяр. Можно ли, оттолкнувшись от этого расхождения, сделать более серьезные выводы о французском переводе повести – и если да, то как ли повлияло на выводы П. Байяра, вопрос для читателей. (Прим. перев.)
[Закрыть]).
Такая же еле заметная трансформация реальности происходит и в первой реконструкции обстоятельств смерти Чарльза Баскервиля, которую предлагает Холмс:
– Зачем Баскервилю могло понадобиться идти по аллее на цыпочках?
– Тогда как вы это объясняете?
– Сэр Чарльз бежал, Ватсон. Бежал сломя голову, спасая жизнь. Потом его сердце не выдержало, и он упал на землю лицом вниз.
– Отчего же он бежал?
– В этом-то и вопрос. Кое-что указывает на то, что он был напуган до полусмерти еще до того, как побежал.
Здесь тоже выбор слов («Бежал сломя голову, спасая жизнь», «был напуган до полусмерти») и даже строение фраз (задыхающийся повтор «…бежал <…>. Бежал…»), и вообще весь стиль этой зарисовки таковы, что рассказ о смерти Чарльза Баскервиля переносится в область фантастической литературы.
Точка зрения, сложившаяся в начале расследования, проявляется по ходу повести и дальше, когда Уотсон под влиянием Холмса продолжает оценивать «факты», исходя из предварительной гипотезы, и перенимает тревогу главного свидетеля, доктора Мортимера. Тон задается первым отчетом, который Уотсон отправляет Холмсу:
По моим предыдущим письмам и телеграммам вы знаете все, что произошло за последнее время в этом самом глухом уголке мира. Чем дольше живешь здесь, тем больше и больше начинает въедаться тебе в душу унылость этих болот, этих необъятных просторов, впрочем не лишенных даже какой-то мрачной прелести. Стоит мне только выйти на них, и я чувствую, что современная Англия остается где-то позади, а вместо нее видишь вокруг лишь следы жилья и трудов доисторического человека. Это давно исчезнувшее племя напоминает о себе повсюду – вот его пещеры, вот могилы, вот огромные каменные глыбы, оставшиеся там, где, по-видимому, были его капища. Глядя на иссеченные примитивным орудием склоны холмов, на которых темнеют эти пещеры, забываешь, в каком веке живешь, и, если бы вдруг под низким сводом одной из них появилось одетое в звериную шкуру волосатое существо и вложило бы в лук стрелу с кремневым наконечником, вы почувствовали бы, что его присутствие здесь более уместно, чем ваше.
Уотсон поддается тревоге Холмса не только, когда пишет для друга-сыщика отчеты, но и в собственных заметках, о чем свидетельствуют записи в его дневнике:
16 октября. Туманный серый день, моросит дождь. Над Баскервиль-холлом низко нависли тучи; время от времени гряда их редеет, и тогда сквозь просветы вдали виднеются мрачные просторы торфяных болот, на которых поблескивают серебром склоны холмов и мокрые валуны. И дома и под открытым небом – всюду одинаково тоскливо. После пережитого ночью баронет находится в мрачном настроении. Я сам ощущаю какую-то тяжесть на сердце, и меня гнетет предчувствие неминуемой беды – предчувствие тем более страшное, что объяснить его я не в силах.
И неудивительно, что наши следователи, позволив себе проникнуться этой атмосферой сверхъестественного и порядком напуганные, не сумели установить истину, ведь для этого им пришлось бы очистить свое восприятие от налета банальности, который мешает подступиться к сути вещей.
* * *
Получается, что образ роковой собаки и фантазии, возникшие благодаря ему, являются в повести лишь видимой, «надводной» частью более серьезного искажения всего повествования. Это искажение связано с внедрением в текст деталей из жанра фантастики, влияние которого, пусть даже Холмс и Уотсон ему сопротивляются, заставляет компаньонов напрочь утратить здравый смысл; а между тем они надеются противостоять любым иллюзиям и обманам.
Конечно, доказать неверность холмсовской версии о троекратном нападении собаки невозможно. Однако трудно не заметить, что те три сцены, в которых фигурирует животное – не важно, со свидетелями, как в третий раз, или, напротив, без таковых, – до такой степени насыщены шаблонными фантастическими ходами, что человеку рациональному трудно понять, какие же события произошли на Девонширских болотах на самом деле.
Глава IV. В защиту Стэплтона
Итак, виновность собаки поставлена под сомнение. Возникает правомерный вопрос, много ли останется от обвинений, выдвигаемых Холмсом в адрес главного подозреваемого, Стэплтона. Даже если не брать в рассмотрение нестыковки, которые делают маловероятным участие собаки в убийствах, вина натуралиста очевидна лишь на первый взгляд – и то, если смотреть на вещи под углом зрения, который предлагает Холмс. Если же последовательно проанализировать все элементы дела и не пытаться любой ценой сделать из Стэплтона убийцу, подстраивая реальность под нужды имеющейся гипотезы, все кажется куда менее ясным.
* * *
Даже прибегнув к психоанализу, позволяющему объяснить самые странные человеческие поступки и вскрыть их тайные мотивы, читатель едва ли состыкует то, что известно о Стэплтоне, с образом серийного убийцы, чья жизнь подчинена жажде наживы.
Единственная настоящая страсть этого чудаковатого персонажа, о которой упоминают все, кто с ним знаком, – увлеченность научными изысканиями, а именно энтомологией. В конце повести мы узнаем, что Стэплтон – признанный авторитет в этой области и его имя даже «присвоено одной ночной бабочке, описанной им еще в Йоркшире».
В общем-то любовь к энтомологии не исключает любви к деньгам. Впрочем, непохоже, чтобы на своем жизненном пути Стэплтон руководствовался в первую очередь финансовыми интересами (а он был, как мы помним, директором школы). Странно, что Холмс ни разу не задумывается о двойственности этого персонажа, в котором каким-то образом уживаются страсть к науке и желание обогатиться.
Допустим, что можно быть одновременно увлеченным исследователем и бессовестным преступником. Однако Стэплтон проявляет странную небрежность в осуществлении своих злодеяний. Так, сам Холмс первым констатирует, что натуралист, возможно, не знал о наследнике в Канаде[21]21
«Очень возможно, что сначала Стэплтон даже не подозревал о существовании наследника в Канаде» (Собака Баскервилей, гл. XV «Взгляд назад», цит. в персе. Н. Волжиной).
[Закрыть], – удивительное нелюбопытство, ведь большинство преступников при подобных обстоятельствах не поленились бы выяснить такую деталь.
* * *
Оставим пока в стороне личные качества подозреваемого. Если считать Стэплтона виновным, само развитие событий демонстрирует внушительное число нестыковок.
Например, уже в который раз вызывает недоумение первая сцена с собакой. Даже если не возвращаться к диковинным объяснениям Холмса по поводу причины, побудившей собаку внезапно остановиться на бегу, сам выбор именно такого способа покончить со старшим Баскервилем понять трудно.
Согласно версии Холмса, Стэплтон стремится завладеть наследством сэра Чарльза и, зная о том, что у него слабое сердце, тайно покупает огромного пса и намеревается довести владельца особняка до инфаркта.
Не скажешь, что Стэплтон выбирает самый легкий путь для достижения своей цели. Даже в таком пустынном месте, как болота Девоншира, весьма вероятно, что собаку кто-то увидит – а так оно и происходит. Кроме того, люди могут заметить и самого Стэплтона с этой собакой. Человеку, претендующему на наследство жертвы, не помешала бы большая скрытность.
Да и вообще, выбор такого способа убийства, прямо скажем, абсурден. Каким бы ни было состояние здоровья Баскервиля и как ни грандиозно его потрясение от встречи с огромной собакой, делать ставку на столь мудреный вариант убийства – нелепо. У Баскервиля могло не случиться инфаркта. А мог случиться, но не привести к смерти. И потом у него взяли бы показания. Стэплтон рисковал быть замеченным; как он объяснил бы полиции свое появление на болоте в обществе покрытой фосфором собаки?
Если бы собака покусала Баскервиля – не важно, умер бы он при этом или нет, – полицейские явно расследовали бы дело и обязательно стали бы выяснять, откуда взялось животное. Они расспрашивали бы окрестных жителей или заводчиков-торговцев в Лондоне; собственно, это и осуществляет безо всякого труда Холмс, когда хочет доказать, что Стэплтон действительно покупал собаку. Короче говоря, путь, выбранный, чтобы отделаться от Чарльза Баскервиля, в сопоставлении с надежностью ожидаемого результата выглядит чрезвычайно сложным, а главное, очень рискованным.
* * *
Поведение Стэплтона после этого предполагаемого убийства тоже нелогично. В повести все выглядит так, будто натуралист буквально одержим желанием привлечь к себе внимание Шерлока Холмса. Он не только приезжает в Лондон – а если считать его убийцей, цель этой поездки не ясна, ведь Стэплтон мог просто дождаться, пока его будущая жертва сама явится в Баскервиль-холл, – он будто специально лезет на рожон.
В Лондоне он устраивает слежку за баронетом и делает это так неосторожно, что Холмс его обнаруживает. Но это не все. Уверенный, что Холмс в конце концов отыщет возницу кеба, натуралист через него посылает сыщику своеобразный привет. Удивительное поведение, которого Холмс в своем финальном изложении событий как бы не замечает. Бывает, конечно, что преступники не могут удержаться, чтобы не похвастаться своими злодеяниями, но Стэплтон-то совершенно не заинтересован привлекать к себе внимание, ведь смерть Баскервиля сочли несчастным случаем.
Столь же неосмотрительно ведет себя Стэплтон, пытаясь раздобыть что-нибудь из вещей сэра Генри. Для соседа, часто бывающего в Баскервиль-холле, не составило бы никакого труда прихватить предмет одежды нового владельца особняка после его приезда на место. К тому же есть много вещей, пропажа которых не так заметна, как пропажа обуви. Стэплтон же осуществляет свое намерение в Лондоне, причем таким образом, что это просто не могло не вызвать любопытства у сыщика.
* * *
Приписать Стэплтону вторую попытку убийства тоже можно лишь с натяжкой. С точки зрения Холмса, убийца, натравив собаку на сэра Чарльза, намеревался спровоцировать сердечный приступ. Но трудно утверждать то же относительно второго покушения, направленного на молодого и сильного мужчину.
Этот вопрос в конце повести задает Холмсу Уотсон, когда его друг утверждает, что никакие важные детали не остались без объяснений. «Неужели Стэплтон надеялся, что сэр Генри тоже умрет от страха при виде этого пугала?» – недоумевает Уотсон.
Вполне логичный вопрос, который Холмс парирует в своей манере:
Собака была совершенно дикая, кроме того, он держал ее впроголодь. Если б сэр Генри не умер на месте, то, во всяком случае, такое страшное зрелище могло бы парализовать его силы и он не оказал бы никакого сопротивления.
Если с технической стороны этот план убийства еще можно признать приемлемым (хотя агрессивность собаки хорошо бы как-то доказать), то ответ Холмса не объясняет причин выбора именно такого варианта. Сердечный приступ на сей раз был маловероятен, и оставалось надеяться, что собака загрызет баронета. Это эффективный способ разделаться с оставшимся Баскервилем, но в результате было бы начато новое полицейское расследование – и как тогда получить наследство?
Использование одного и того же орудия – опасной собаки – для сведения счетов с обоими Баскервилями наталкивается на серьезное логическое противоречие. Успешная реализация первого убийства основана на том, что гибель старшего Баскервиля должны объяснить проблемами с сердцем. Но если вторую жертву загрызет собака, наверняка будет возобновлено следствие и по первому делу, и в итоге попытка выдать смерть сэра Чарльза за несчастный случай может провалиться.
* * *
Поведение Стэплтона в конце повести, когда ему грозит арест, ничуть не более понятно, и это заставляет нас усомниться в его вине в целом.
После провала покушения на Генри Баскервиля, вместо которого гибнет Селден, натуралист скрывается на болотах, унося с собой тот самый башмак, с помощью которого натравливал пса на сэра Генри. Здравый смысл подсказывает избавиться от этой улики, ведь она легко могла привести его на виселицу. Тут выявляется одна из самых заметных несуразиц в версии Холмса, хотя в повести и вообще много нелепостей.
Представим себя на месте Стэплтона и попробуем мысленно прожить ситуацию, в которой он оказался. Он мчится по болоту, которое расстилается во все стороны до самого горизонта. Любой нормальный человек, даже охваченный паникой, счел бы за лучшее избавиться от злосчастного ботинка, швырнув его в трясину, как можно дальше от тропинки, куда-нибудь, где никто и никогда не сможет его подобрать или даже увидеть.
Но натуралист поступает иначе: такое ощущение, что им в очередной раз движет стремление во что бы то ни стало помочь следствию. Башмак брошен неподалеку от тропы, на кочке, поросшей травой, так что его видно с тропинки, – и его сейчас же замечает Холмс, радуясь этой новой улике против Стэплтона и не обращая внимания на то, что натуралист почему-то сам помогает расследованию.
* * *
Одним словом, поведение Стэплтона с начала и до конца выглядит как минимум странным. Но о самом интересном мы еще не поговорили. В финале повести Уотсон спрашивает Холмса о причинах, которые могли побудить Стэплтона совершить два убийства:
Теперь остается только один вопрос. Если бы Стэплтон доказал свои права на владение Баскервиль-холлом, как бы ему удалось объяснить тот факт, что он, наследник, жил под чужим именем да еще так близко от поместья? Неужели это не возбудило бы подозрений?
Этого вполне здравого вопроса недостаточно, чтобы вывести Холмса из состояния флегматичной уверенности:
На этот вопрос я вряд ли смогу вам ответишь: вы слишком многого от меня требуете. Моя сфера деятельности – прошлое и настоящее. Что человек собирается делать в будущем – это я не берусь решать.
Потрясающий ответ, ведь Холмс, по сути, признает, что, хотя расследование закончено и повесть тоже завершается, все же непонятно, зачем Стэплтону понадобилось убивать обоих Баскервилей: неясно, как он мог извлечь из этого хоть какую-то выгоду!
Понимая, что трудно повесить убийства на человека, у которого нет мотивов, Шерлок Холмс предлагает три объяснения – и вообще-то подобное увеличение числа решений проблемы выглядит неубедительно с точки зрения логики. По первой гипотезе, Стэплтон мог бы уехать в Южную Америку и потребовать наследство оттуда, не возвращаясь в Англию. Он мог также – второе решение – «изменить себя до неузнаваемости». И наконец, он мог представить наследником другое лицо, своего сообщника, договорившись, что часть доходов тот будет отдавать ему.
Предложенные Холмсом решения озадачивают: одно неправдоподобнее другого! И если только не уповать на полное отсутствие интеллекта у английской полиции. ни одно из них не имеет никаких шансов сработать. Можно ли, например, представить себе, что после двух загадочных смертей, случившихся так быстро одна за другой, человека, претендующего на внушительное состояние, не станут немедленно бдительнейшим образом изучать – и не важно даже, как он будет выглядеть.
Но Холмса, похоже, и самого не очень убеждают собственные гипотезы: он сразу сворачивает разговор и предлагает Уотсону – это последние строки повести – отправиться на оперу «Гугеноты»:
– Зная Стэплтона, мы можем не сомневаться, что тот или иной выход из положения был бы найден. А теперь, друг мой, обратимся мыслями к предметам более приятным. Несколько недель такого тяжелого труда дают нам право на свободный вечер. Я взял ложу в оперу. Вы слушали де Рецке в «Гугенотах»? Так вот, будьте любезны собраться в течение получаса. Если успеете, мы заедем по дороге к Марцини и не торопясь пообедаем там.
В отличие от Холмса, который, может быть, в итоге и подобрал бы подходящее решение, я не могу вообразить, как после второй по счету гибели представителя рода Баскервилей – которая стала бы отголоском первой смерти, – полиция умудрилась бы не обратить внимание на то, что в этом семействе слишком часто умирают, и не удивиться, когда права на наследство предъявит человек, живший по соседству с особняком.
* * *
Будем объективны: ни одна из перечисленных неувязок не доказывает, что Стэплтон невиновен. К тому же известно немало случаев, когда преступники совершали ошибки и сами бессознательно помогали следствию. Но такое нагромождение несуразиц все же озадачивает и наводит на вопросы, которые остаются открытыми, поскольку Холмс, довольный собственной проницательностью, не уделяет никакого внимания деталям, не проясненным в его окончательной версии.
Все это заставляет задуматься, не взвалено ли слишком серьезное преступление на бедового персонажа, который занял место подозреваемого и совершает промахи на каждом шагу, и не скрывается ли уже больше сотни лет в недрах повести настоящий убийца, возможно, один из самых страшных в истории литературы.
Фантастика
Глава I. Реален ли Шерлок Холмс?
Итак, за текстом «Собаки Баскервилей» стоит двойная тайна. Первая тайна касается личности настоящего убийцы, вторая связана с обстоятельствами создания повести и причинами, по которым Конан Дойл оставил в ней столько нестыковок, вплоть до того, что иногда кажется, будто автор теряет интерес к собственному сюжету. И мне представляется, что, если мы хотим подобраться к разгадке первой из двух тайн, начинать следует со второй.
Я думаю, вряд ли возможно разгадать то, что творится в глубинах повести и при этом ускользнуло от внимания критиков, иногда чересчур полагающихся на разум, пока мы не разберемся в напряженных отношениях, которые сложились у автора с его персонажами. Прежде всего, речь идет о главном из них – Шерлоке Холмсе. На этих отношениях лежит отпечаток абсурда, и это так сильно повлияло на всю интригу повести, что, кажется, текст местами непонятен самому автору: иногда он будто теряет контроль над происходящим и созданные им герои действуют, как им самим вздумается.
Действительно, опасно недооценивать связи между автором и его персонажами, ведь иногда эти связи становятся столь крепкими, что поневоле задумаешься, не наделены ли персонажи, подобно нам самим, некой формой реального существования. Так вот, это рассуждение о возможности внелитературного существования литературных персонажей особенно актуально в приложении к Шерлоку Холмсу, который, в силу своей грандиозной известности, может служить образчиком того, как сложно иногда отделить реальных людей от выдуманных героев. Порой эта нераздельность образов приводит даже к трагедиям.
* * *
Сама мысль о том, что трудно провести границу между реальными личностями и воображаемыми персонажами, – очень древняя. Тома Павель в книге «Вселенная вымысла»[22]22
Thomas Pavel, Univers de la fiction, Paris, Seuil, 1988.
[Закрыть] прослеживает историю философских школ, которые, начиная с Античности, рассуждали о различиях, отделяющих мир реальности от мира вымышленного, и о возможности перехода из одного в другой.
Комментируя отрывок из «Записок Пиквикского клуба», Павель замечает, что, хотя читатель точно знает, что никакого мистера Пиквика не существует, тем не менее, когда мы знакомимся с посвященными ему текстами, нас охватывает всепобеждающее чувство реальности происходящего:
Раздираемый двумя противоречивыми ощущениями, читатель <…> хорошо знает, что, в отличие от Солнца, реальность которого, конечно, никому не пришло бы в голову подвергать сомнению, мистер Пиквик, а с ним и большинство персонажей и ситуаций, описанных в романе Диккенса, не существуют и никогда не существовали нигде, кроме страниц этой книги. Тем не менее хотя все признают вымышленность мистера Пиквика, но в то же время события из романа Диккенса для читателя наделены определенной особой реальностью, которая позволяет ему воспринимать приключения и мысли персонажей как свои собственные, часто не делая никаких различий[23]23
См. также резюме по этому вопросу, сделанное Б. Вестфалем в его книге «Геокритика. Реальность, вымысел, пространство» (Bertrand Westphal, La Géocritique. Réel, fiction, espace. Paris, Minuit, 2007, p. 126–182.)
[Закрыть].
С этим чувством реальности, которое во многих отношениях тревожит нас своей странностью, сталкивается любой, кто пытается определить действительный статус литературных персонажей. Ведь именно в этом статусе и есть суть проблемы. Персонажи не обитают в нашем мире, но, бесспорно, занимают в нем определенную нишу, охарактеризовать которую не так уж просто.
Примечательно, что в работе Павеля, где он, собственно, и перечисляет различные теоретически возможные взгляды на эту проблему, Шерлоку Холмсу отведен особый статус: его приводят в качестве примера сразу несколько авторов, которые задаются вопросом о реальности вымышленных персонажей. Так, Крипке пишет, что Шерлока Холмса не существует, но замечает, что «при другом положении вещей он вполне мог бы существовать». Хаувелл менее оптимистичен: он говорит, что, поскольку Шерлок Холмс изображает круг квадратным, его вселенная не принадлежит к числу возможных. А Павель постулирует, что «наверняка где-то существует мир, в котором Шерлок Холмс, ведущий себя в точности так же, как персонаж Конан Дойла, втайне восхищался бы женским полом».
Дело в том, что, хотя другие персонажи тоже могли бы выполнить эту символическую функцию – например, имена Гамлета или Анны Карениной встречаются в работе Павеля многократно, – известность Шерлока Холмса такова, что он просто неизбежно оказывается наделен некоторой реальностью, а это приводит к стиранию границ. Его реальность сама дала о себе знать и вызвала, как мы увидим, коллективную травму, когда Конан Дойл попытался уничтожить своего персонажа, не учитывая того, что немало читателей воспринимали этого героя не просто как вымысел и его устранение, таким образом, оказалось сродни убийству.
* * *
Существуют два противоположных взгляда на то, как устроена граница между миром реальности и миром вымысла. Эти позиции отличаются множеством промежуточных деталей.
Приверженцев одной из этих полярных точек зрения Тома Павель называет «сегрегационистами»: «Некоторые теоретики воспринимают эти отношения в таком ключе, который я буду называть сегрегационизмом: они рассматривают содержимое художественных текстов исключительно как плод воображения, не имеющий никакого отношения к истине».
Сторонники такой точки зрения считают, что между двумя мирами имеется непреодолимая граница, и это ограничивает права литературных персонажей. Для убежденных сегрегационистов высказывания, касающиеся литературных героев, – лишь слова, они не могут быть достоверными, поскольку субъекты, которые ими характеризуются, не существуют.
Павель показывает, как сегрегационизм развивался в XX веке и постепенно смягчался, хотя, по сути, он так и остается нетерпимым к существам, порожденным воображением. По словам таких классиков сегрегационизма, как, например, Бертран Рассел: «Поскольку вне мира реальности нет универсума дискурса, существованием <…> могут быть наделены только создания, живущие в реальной Вселенной». Но Рассел не ограничивается тем, что отказывает им в праве на существование: он не признает также, что могут быть истинными какие бы то ни было утверждения, которые касаются персонажей.
Некоторые сегрегационисты мыслят шире и рассматривают каждую конкретную речевую ситуацию, а не отрицают достоверности всех высказываний, характеризующих вымышленных персонажей. Так, фраза вроде «Король Франции мудр» будет либо сочтена бессмыслицей, либо рассмотрена в градациях истинного и ложного, в зависимости от обстоятельств, в которых она произнесена, и в первую очередь от политического режима, который в данный момент действует в стране. Но сегрегационисты действуют намного более осторожно, когда выносят суждение об истинности высказываний, касающихся персонажей с территории литературы, – а с Шерлоком Холмсом дело обстоит именно так.
Соглашаясь все же учитывать тот факт, что при оценке истинности высказывания необходимо иметь в виду условия, в которых оно сформулировано, сегрегационисты открывают ворота, куда и устремляются другие теоретики, определяющие достоверность не столь жестко и благожелательнее настроенные к альтернативным мирам и населяющим их созданиям.
* * *
И действительно, есть исследователи, не так рьяно настаивающие на изоляции вымышленных миров, – Павель называет их «интеграционистами»: «Их противников отличает бо́льшая терпимость, можно даже сказать, интеграционизм: они считают, что не существует онтологических различий между художественной литературой и нехудожественными описаниями нашей Вселенной».
Итак, интеграционисты, которые тоже представляют собой группу, составленную из исследователей с различными взглядами, готовы признать за литературными персонажами некоторую степень реальности («По их мнению, утверждать, что существует мистер Пиквик, ничуть не глупее, чем постулировать существование Солнца или государства Англии в 1827 году») и считают возможным судить об истинности относящихся к ним высказываний, не объявляя их бессмыслицей.
Итак, они приписывают художественным произведениям такой же статус, как и текстам, где нет вымысла, и не считают, что последние обладают большей достоверностью. Они считают, что любые высказывания подчиняются единым правилам, и тем самым как бы отменяют границы между художественной литературой и другими речевыми жанрами.
Самого же Павеля, по-видимому, можно отнести к исследователям с наиболее толерантными взглядами – ведь он замечает, подхватывая, между прочим, идею Джона Серля, что функциональный характер текста может меняться в зависимости от обстоятельств и что «многие тексты прочитываются то как серьезные, то как фантастические», с учетом контекста, в котором читатель с ними познакомился. Вымысел, фантастика, художественная литература – это, по сути, одна из форм языковой игры.
То же касается и устных выступлений: Павель приводит в качестве примера сцену из спектакля, где актер, изображая священника, делает благословляющий жест в сторону публики. Такое благословение в большинстве контекстов не будет признано настоящим, однако оно может быть наделено смыслом в условиях диктаторского режима, при котором религия запрещена, а зрители, сохранившие веру, воспримут жест актера как настоящее благословение, придав, таким образом, театральной сценке значение реальности.
Сторонникам интеграции вымышленных персонажей, хотя бы и частичной, представляется бессмысленным множить границы между мирами и отрицать реальность литературных созданий. В обществе, которое проявляет терпимость к различным меньшинствам, желательно как раз признать их легитимность, согласиться, что они являются частью нашего мира, – это, конечно, накладывает на персонажей определенные обязательства, приравнивая их к остальным его обитателям, но также дает им и права.
* * *
Устойчивую позицию по отношению к этим дискуссиям, уводящим порой в философские и лингвистические дебри, выработать непросто: иногда кажется, что такие сложные понятия, как «реальность» или «истинность», разные авторы вообще трактуют совершенно по-разному.
Но все же, по моему мнению, есть два веских аргумента в пользу интеграционистов и их терпимости к вымышленным персонажам. Первый из агрументов – лингвистического толка. Он состоит в том, что сам язык не позволяет отмежевать реальных существ от вымышленных персонажей; следовательно, их объединение неизбежно, хотим мы этого или нет.
Причина кроется в насыщенности языка так называемыми «смешанными утверждениями»[24]24
Термин Джона Вудса (John Woods), цит. по книге Тома Павеля.
[Закрыть]. Это высказывания, которые кочуют из одного мира в другой и могут характеризовать как вымысел, так и реальность. Они позволяют вымышленным созданиям проникать в наш мир – например, в предложении «Фрейд анализирует Градиву», – или, наоборот, впускают реальных персонажей и реальные объекты в мир литературы, как во фразе «Шерлок Холмс идет по Бейкер-стрит».
Иными словами, некоторые создания рождаются, проводят всю жизнь и умирают в одном из этих миров, но существуют также и многочисленные иммигранты[25]25
Парсонс (Parsons) использует категории «автохтон» и «иммигрант», а также – «субститут» (для случая, когда в художественном произведении упоминается реальное существо, но его свойства существенно изменяются). Цит. по упомянутой выше книге Тома Павеля.
[Закрыть]: кто-то наносит короткий визит, а кто-то устраивается надолго. И как ни прочны границы, как их ни укрепляй, невозможно запретить эти перемещения между мирами, которые происходят, заметим, в обоих направлениях.
