Текст книги "Дело собаки Баскервилей"

Автор книги: Пьер Байяр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

А исключить такие «смешанные утверждения», как выясняется, почти невозможно; их полно даже в текстах сегрегационистов, которые намеренно стараются избежать подобного. Например, «Шерлок Холмс не принадлежит к нашему миру» – это уже смешанное утверждение, потому что в нем на мгновение соприкасаются две вселенные: встречаются реальность и вымышленный персонаж.

В итоге, поскольку мы говорим о реальном и вымышленном одинаковым способом и неизбежно объединяем эти категории – в конце концов они становятся равноправными, – сам язык непрерывно выступает фактором смешивания миров. Установить, как мечтается сегрегационистам, четкие различия между этими вселенными, можно, лишь вообразив себе существо или ситуацию, о которых никогда не возникает нужды упоминать.

* * *

Второй аргумент в поддержку интеграционистов – из области психологии. Суть в том, что вымышленные персонажи, может, и не наделены материальной реальностью, но, бесспорно, обладают реальностью психологической, а она, хотим мы того или нет, уже дает им право на существование.

Наше отношение к литературным персонажам – во всяком случае, к тем, что обладают для нас привлекательностью, – строится на эффекте отрицания. На уровне сознания мы вполне отдаем себе отчет в том, что этих персонажей «не существует», по крайней мере, они не существуют таким же образом, как обитатели реального мира. Но все происходит совсем иначе на уровне бессознательного, которое не интересуется онтологическими различиями между мирами, зато учитывает воздействие литературных героев на нашу психику.

Любой психоаналитик знает, как сильно вымышленный персонаж и вероятная идентификация с ним могут повлиять на жизнь человека и даже подчинить себе эту жизнь, что иногда приводит к трагедиям. Эту мою ремарку следует читать, прежде всего, как напоминание о том, что для других людей мы все, особенно если у нас с ними сложились отношения, которые в психоанализе называют переносом, – вымышленные персонажи. «Реальные» люди воспринимаются нами через призму некоего «романа», в котором им отведены роли спасителей или чудовищ.

Кстати, многие из нас испытали на себе глубокое воздействие литературных героев, иногда такое сильное, что теряли способность отличать реальность от вымысла. Это явление, убедительные иллюстрации к которому можно найти в «Дон Кихоте» или «Госпоже Бовари» – кстати, предлагаю называть его «боваризмом», – показывает, что подсознание игнорирует эфемерность литературных персонажей, наделяя их такой же реальностью, как и обитателей нашего мира, а иногда и большей.

Неразумно считать, как того хочется сегрегационистам, что литературные персонажи не обладают реальностью. Ведь это значит – сбрасывать со счетов собственную психику, которая располагается на пересечении разных миров и могла бы, наверное, определяться как место встречи реальности и вымысла.

* * *

Нетрудно догадаться, что автор этих строк, без сомнения, попадает в лагерь интеграционистов, а внутри него – в группу самых терпимых и лояльных по отношению к той оригинальной форме существования, которую воплощают собой литературные герои.

Моя толерантность к вымышленным созданиям объясняется двумя основными причинами. Первая из них – уверенность в том, что граница между реальностью и вымыслом легко преодолима. И потому абсолютно бесполезно пытаться охранять границы между мирами: их все равно то и дело переходят, причем в обоих направлениях. И не только нам самим иногда приходится проводить короткое или длительное время в вымышленном мире – как мы покажем дальше, но и его обитатели тоже иногда гостят у нас.

Вторая причина – и эту позицию не разделят со мной, пожалуй, даже самые терпимые из интеграционистов, – мое глубокое убеждение в том, что литературные персонажи обладают определенной самостоятельностью. Они проявляют ее и в том мире, где живут, и в перемещениях между своим миром и нашим. Иначе говоря, мы не можем всецело управлять их действиями, причем у автора тут не больше полномочий, чем у читателей.

Мне кажется, что, если мы не возьмем на вооружение эту двойную гипотезу – о проницаемости границ и о самостоятельности литературных персонажей, – то нет никакой надежды разобраться в деле собаки Баскервилей лучше, чем это сделал Шерлок Холмс.

Глава II. Иммигранты в тексте

Вопрос о степени реальности литературных персонажей, и в частности Шерлока Холмса, в рассуждениях о «Собаке Баскервилей» встает особенно остро из-за исторических обстоятельств появления этой книги, написанной в особый для автора момент жизни.

Конан Дойл умерщвляет своего сыщика (к причинам этого поступка мы еще вернемся), но под давлением публики вынужден, против собственной воли, его оживить. В результате этого воскресения и появляется «Собака Баскервилей». Зная это, можно себе представить, что книга действительно располагается на перекрестке реальности и вымысла, – вот почему обстоятельства ее создания важно держать в голове, чтобы разобраться в происходящих там событиях и найти преступника.

Как ни странно, никто не пытался, насколько мне известно, установить связь между умерщвлением Шерлока Холмса, его возвращением к жизни и делом собаки Баскервилей, хотя эти события и совпадают по времени. А ведь факты указывают на то, что повесть не просто несет на себе отпечаток этих обстоятельств, но, более того, их изучение абсолютно принципиально, если мы не довольствуемся официальной версией, а хотим установить правду.

Гибель сыщика описана в рассказе «Последнее дело Холмса». Реализовать этот замысел было так сложно, что Конан Дойл обдумывает его несколько лет и, совершая путешествие в Швейцарию в обществе своей заболевшей супруги, пользуется случаем, чтобы выбрать точное место гибели Холмса. Кроме того, нужно было подыскать сыщику достойного противника, противостояние с которым могло бы убедительно объяснить смерть Холмса.

Уже в самом начале «Последнего дела Холмса» Уотсон дает понять, что развязка будет трагической:

С тяжелым сердцем я приступаю к последним строкам этих записей, повествующих о необыкновенных талантах друга моего, мистера Шерлока Холмса. Признаться, я хотел умолчать о событии, оставившем такую пустоту в моей жизни, что я ничем не мог ее заполнить, хотя с тех пор прошло уже два года. Но меня вынудили взяться за перо последние письма полковника Джеймса Мориарти, в которых он защищает память своего покойного брата. Я счел своим долгом изложить перед публикой все события так, как они происходили в действительности[26]26
  Здесь и далее «Последнее дело Холмса» цит. в переводе Д. Г. Лившиц. (Прим. перев.)


[Закрыть].

Уотсон рассказывает, как однажды весенним вечером 1891 года Холмс вошел в его врачебный кабинет и, закрыв ставни, рассказал, что ему угрожает смертью преступник, опутавший своими сетями весь Лондон, – профессор Мориарти:

– Он – Наполеон преступного мира, Уотсон. Он – организатор половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в нашем городе. Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы.

Холмс несколько раз становился на пути у Мориарти, разрушая его планы. Профессор явился к детективу домой и посоветовал не вмешиваться в его дела, иначе Холмсу грозит смерть:

– Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых – заявляю вам, что этого никогда не будет. Вы надеетесь победить меня – заявляю вам, что это вам никогда не удастся. Если у вас хватит умения погубить меня, то, уверяю вас, вы и сами погибните вместе со мной.

– Вы наговорили мне столько комплиментов, мистер Мориарти, что я хочу ответить вам тем же и потому скажу, что во имя общественного блага я с радостью согласился бы на второе, будь я уверен в первом.

– Первого обещать не могу, зато охотно обещаю второе, – отозвался он со злобной усмешкой и, повернувшись ко мне сутулой спиной, вышел, оглядываясь и щурясь.

Такой была первая и предпоследняя встреча Холмса и Мориарти. Этот таинственный персонаж раньше не упоминался в рассказах о Шерлоке Холмсе, и мы знаем о нем не так много – только то, что он стоит во главе огромной структуры и чуть ли не управляет всей страной; в дальнейших приключениях Холмса, после его воскрешения, Мориарти не появляется.

Очевидно, автору было совершенно необходимо его создать – ведь ясно, что только сверходаренная личность могла загнать Холмса в тупик и оказаться виновником его гибели. В определенном смысле Мориарти – это анти-Холмс или даже двойник детектива, он словно зеркало, в котором Холмс отражается.

Но была и другая причина для создания Мориарти, не лежащая на поверхности. Расставание с Холмсом явно далось Конан Дойлу очень непросто и, чтобы победить внутреннее сопротивление, писателю приходится сконструировать абстрактный образ убийцы, на грани фантастики. Как тут не вспомнить о чудовищной собаке с Дартмурских болот?

* * *

Поддавшись угрозам Мориарти, Холмс решает уехать в Европу и предлагает Уотсону сопровождать его. С большим трудом друзья уходят из-под носа преследующего их профессора и его людей, которые в охоте за Холмсом заходят так далеко, что даже нанимают специальный поезд. Тем не менее друзьям удается попасть в Швейцарию, где в деревушке Мейринген они останавливаются в гостинице и затем отправляются посмотреть на Рейхенбахский водопад:

Это – поистине страшное место. Вздувшийся от тающих снегов горный поток низвергается в бездонную пропасть, и брызги взлетают из нее, словно дым из горящего здания. Ущелье, куда устремляется поток, окружено блестящими скалами, черными, как уголь. Внизу, на неизмеримой глубине, оно суживается, превращаясь в пенящийся, кипящий колодец, который все время переполняется и со страшной силой выбрасывает воду обратно, на зубчатые скалы вокруг. Непрерывное движение зеленых струй, с беспрестанным грохотом падающих вниз, плотная, волнующаяся завеса водяной пыли, в безостановочном вихре взлетающей вверх, – все это доводит человека до головокружения и оглушает его своим несмолкаемым ревом.

Мы стояли у края, глядя в пропасть, где блестела вода, разбивавшаяся далеко внизу о черные камни, и слушали доносившееся из бездны бормотание, похожее на человеческие голоса.

Зрелище, хоть и отдаленно, напоминает болотный пейзаж, который служит декорацией в «Собаке Баскервилей»: в Дартмуре тоже персонажи то и дело рискуют угодить в пучину, края которой лишь угадываются; в ней в конце концов сгинет главный подозреваемый.

Холмс с доктором любуются бездной, когда к ним подбегает мальчик с запиской. Ее послал хозяин гостиницы, он просит доктора Уотсона оказать помощь одной приезжей даме. Уотсон возвращается в гостиницу, а Холмс остается один у водопада:

Мой друг намеревался еще немного побыть у водопада, а затем потихоньку отправиться через холмы в Розенлау, где вечером я должен был к нему присоединиться. Отойдя немного, я оглянулся: Холмс стоял, прислонясь к скале, и, скрестив руки, смотрел вниз, на дно стремнины. Я не знал тогда, что больше мне не суждено было видеть моего друга.

Вернувшись в гостиницу, Уотсон видит, что там никто его не ждет, и понимает, что его обвели вокруг пальца. Он бегом возвращается к водопаду, но Холмс исчез. На краю пропасти остались только альпеншток и письмо, адресованное доктору, где сыщик признается, что догадался о ловушке, подстроенной Мориарти, но решил ответить на его вызов. Он дает понять, что этот бой будет последним для обоих противников («Мне приятно думать, что я могу избавить общество от дальнейших неудобств, связанных с его существованием, но боюсь, что это будет достигнуто ценой, которая огорчит моих друзей, и особенно Вас, дорогой Уотсон»). Итак, всё говорит о том, что двое врагов вступили в схватку и, сцепившись, рухнули в водопад.

Так гибнет Шерлок Холмс – при драматических, но в то же время странных обстоятельствах, поскольку тело детектива так и не нашли. Поневоле задаешься вопросом, а не оставил ли Конан Дойл, пусть и неосознанно, эту лазейку, чтобы в один прекрасный день оживить своего героя и отправить его навстречу новым приключениям.

* * *

Сегодня трудно представить себе, какую бурную реакцию вызвала в Англии, да и за границей тоже, смерть Шерлока Холмса – это событие стало в истории литературы символом того, каким могуществом обладают вымышленные миры и насколько сложно отграничить их от мира реальности.

О кончине детектива стало известно еще до публикации «Последнего дела Холмса» в декабре 1893 года. Уже в ноябре некоторые газеты аннексировали эту новость и вызвали у почитателей сыщика по всей планете сильную тревогу, которая смягчалась только надеждой, что писатель не решится на такой непоправимый шаг.

Когда об этом событии было объявлено во всеуслышание и выяснилось, что Конан Дойл выполнил свои обещания, рассерженные читатели завалили редакции газет письмами протеста, а журнал «Стренд», который публиковал рассказы Конан Дойла, оказался буквально наводнен посланиями от разгневанных поклонников[27]27
  Сведения почерпнуты из биографии Конан Дойла (James McCeamey, Arthur Conan Doyle. Paris, La Table ronde, 1988).


[Закрыть]. Некоторые, в надежде повлиять на Конан Дойла, писали членам парламента или прямо принцу Уэльскому[28]28
  Здесь и далее – сведения из книги Майкла Корена (Michael Coren, Conan Doyle. Londres, Bloomsbury, 1995).


[Закрыть].

Сам Конан Дойл тоже получал письма с угрозами от негодующих читателей и испытывал давление даже со стороны близких, начиная с собственной матери, которая умоляла его не убивать Холмса, – она уже давно боялась, что это произойдет, и даже подыскивала сыну сюжеты для рассказов, чтобы продлить сыщику жизнь.

Сообщение о смерти Шерлока Холмса вызвало массовую истерию. Некоторые читатели, не в силах справиться с отчаянием, ударялись в слезы прямо на улице. Рассказывают еще, что многие молодые люди, особенно в лондонском Сити, надевали черные повязки в знак траура.

* * *

Явно происходило нечто более серьезное, чем понятное огорчение публики оттого, что впредь она не сможет получать новые порции приключений известного сыщика, – реакция читателей во многом сродни коллективному помешательству. Как объяснить, что смерть вымышленного персонажа могла привести к таким последствиям? Остается предположить, что персонаж этот не является чистым порождением фантазии.

Психоанализ, конечно, делает попытки истолковать подобный массовый траур – например, через понятие отождествления. Признаться в собственном отождествлении с литературным персонажем – значит констатировать, что на бессознательном уровне мы, надолго или не очень, становимся этим персонажем. В итоге, литературный герой оказывается идеализированным образом нас самих, показывая, какими мы бы хотели быть или какими нас хотели бы видеть другие.

Таким образом, реакция читателей на гибель Шерлока Холмса (при всем понимании разницы масштабов) не может не напоминать описанные Фрейдом процессы, происходящие в толпах фанатиков; похожие симптомы мы обнаруживаем и в среде поклонников модных актеров или певцов. Конечно, в случае с Холмсом не было сплоченной толпы, но участников литературного культа характеризуют сходные психологические черты, а именно слияние-отождествление с выбранной моделью.

Такое коллективное самоотождествление имеет место и в фанатичной толпе. В результате размываются границы «я» – они делаются проницаемыми для других, – и оно освобождается от запретов «сверх-я». Субъект, погруженный в это состояние, близкое к измененному состоянию сознания, способен на действия, которые он бы себе в другое время не позволил, поскольку они идут вразрез с его рациональными установками.

* * *

Однако нам нужно пойти дальше простой констатации феномена самоотождествления читателей с персонажами. В этом случае все происходит так, будто некоторые читатели предпочли поселиться в мире вымысла и уже не могут оттуда вырваться, не испытывая невыносимой боли.

Для ряда читателей рассказов о Шерлоке Холмсе мир, где он живет в компании доктора Уотсона, не является стопроцентно вымышленным, а обладает реальностью. Естественно, в большинстве случаев эта убежденность – бессознательная, и ее жертвы отлично знают, что Шерлока Холмса никогда не было на свете, и, не задумываясь, в таком духе и ответят на вопрос о реальности сыщика. Но дело обстоит иначе на бессознательном уровне, где гнездится целое множество бредовых верований и где некоторые вымышленные персонажи так укрепились, что там они на самом деле обретают реальность.

Так получает подтверждение выдвинутая выше гипотеза, согласно которой между миром вымысла и миром «реального» имеется промежуточный мир, причем у каждого он свой, и, в зависимости от человека, он более или менее нагружен – он исполняет функцию мостика между иллюзией и реальностью. Этот мир не является ни полностью воображаемым, ни абсолютно реальным: в нем сталкиваются и перемешиваются обитатели обеих вселенных.

Этот промежуточный мир, который каждый выстраивает для себя, читая книги, может, конечно, довести сознание до патологии, если субъект уже неспособен провести границу между иллюзией и реальностью. Но он оказывает также и благотворное воздействие, предлагая субъекту возможность преобразиться «малой кровью», – путем отождествления, что позволит ему улучшить представление о себе.

В промежуточном мире нет таких строгих законов, как в мире фантазий, подчиненном шаблонному, повторяющемуся сценарию, где условия поменять нельзя. В промежуточном пространстве субъект не обязательно занимает заранее назначенное ему место, в том смысле, что нет необходимости выбирать, кем он будет, Холмсом или Мориарти. Его положение в этом мире часто неопределенно и переменчиво, а отношения с литературными персонажами могут оставаться двойственными. Но он, бесспорно, живет в этом мире и ощущает психологическое воздействие событий, которые там происходят.

Вот и получается, что для многих почитателей Шерлока Холмса его смерть не просто означает прекращение удовольствия от чтения. Она становится грубым вторжением в их промежуточный мир, то есть в пространство обитания их внутренней сущности, которое является неотъемлемой частью их самих. И они испытывают настоящие страдания, которые, по-видимому, тем сильнее, чем больше их мир имеет общих территорий с другими читателями, что, как и в случае фанатичной толпы, придает им уверенности в себе.

* * *

Это промежуточное пространство, по определению, является местом перехода. Оно позволяет обитателям «реального» мира, за невозможностью попасть в мир самого произведения, пробраться в некую вселенную, которая его продолжает. Читатели создают ее сами и могут там встретиться с персонажами из текста. Именно это и происходит в описанной ситуации, когда читатели Конан Дойла, распрощавшись с реальностью, поселились в ином мире, откуда почувствовали себя изгнанными после гибели детектива.

Но не исключено, что движение происходит и во встречном направлении и этот же мостик мог когда-то послужить и вымышленным персонажам, чтобы покинуть вселенную, где они обычно были заключены, и попасть в наш мир.

Глава III. Эмигранты из текста

Реакция читателей на смерть Шерлока Холмса – яркая иллюстрация отношений, которые иногда связывают нас с вымышленными персонажами, – заняла такое заметное место в истории литературы, что затмила собой другое явление, тесно связанное с этой смертью, а именно причины, по которым Конан Дойл решил убить сыщика.

Решение на первый взгляд абсолютно необъяснимое, учитывая, что Шерлок Холмс принес своему создателю известность и благосостояние. Для нас тем более важно попытаться разрешить эту загадку, что она, как мы увидим дальше, тесно связана с событиями повести «Собака Баскервилей» и с неудачей, которую сыщик потерпел, расследуя это дело.

* * *

Конан Дойл многократно объяснял, почему он решил покончить с Шерлоком Холмсом: ему хотелось заняться другими своими произведениями, которые в его глазах обладали большей ценностью и поэтому заслуживали того, чтобы он отдавал им свое время полностью.

Многие читатели, знакомые с расследованиями Шерлока Холмса, не знают, что эти рассказы составляют лишь небольшую часть литературного наследия Конан Дойла. Оно состоит из приключенческих произведений, которые иногда складываются в циклы, и действие в них происходит в разные эпохи. У него есть романы о Средних веках, где центральной фигурой является сэр Найджел, и повествования, относящиеся ко времени Первой империи (в них заглавный персонаж – бригадир Жерар), и фреска, посвященная прибытию первых поселенцев в Америку, под названием «Изгнанники», а также научно-фантастические романы.

К этому внушительному литературному багажу нужно прибавить еще множество эссе: их Конан Дойл посвящает волновавшим его международным проблемам, в частности Бурской войне, а также предмету, который постепенно становился для него настоящей страстью, – спиритизму, ведь именно этому увлечению он отдает свое время и чуть ли не жертвует ради него собственной репутацией[29]29
  Об этой второй малоизвестной жизни Конан Дойла см. книгу Patrick Avrane, Sherlock Holmes & Cie. Détectives freudiens, Audibcrt, 2005. (Прим. авт.) Ha русском языке можно порекомендовать книгу Рассела Миллера «Приключения Конан Дойла» (Москва, Колибри, 2012). (Прим. перев.)


[Закрыть].

Для наших современников, которым из творчества Конан Дойла знакомы только рассказы о Шерлоке Холмсе, парадоксально то, что сам писатель придавал куда большее значение остальным своим текстам, а не приключениям знаменитого сыщика, и главной причиной такого предпочтения было то, что он считал их куда менее интересными, чем приключения других своих героев, которым, заботясь о писательской репутации, он и стремился уделить побольше времени.

* * *

Желание освободить время для других своих текстов или беспокойство о том, как бы успех приключений Шерлока Холмса не затмил остального его творчества, – все же недостаточно веские причины, чтобы объяснить отношение, которое постепенно сложилось у Конан Дойла к своему герою-сыщику.

Идея избавиться от Холмса появилась у писателя очень рано. Сначала он взял на себя обязательство написать серию из шести рассказов, потом согласился добавить к ним еще шесть. Но еще до того, как была дописана эта вторая серия, он сообщает матери: «Я планирую убить Холмса в шестом рассказе. Он мешает мне думать о более важных вещах». Мать потрясена и предлагает ему сюжет одного из самых известных рассказов о Холмсе – «Медные буки», таким образом спасая на некоторое время сыщику жизнь. Но судьба Холмса все равно висит на волоске, поскольку Конан Дойл по-прежнему мечтает от него отделаться, попросту его убив: «Такой человек не может погибнуть из-за какой-нибудь мелочи, скажем, подхватив грипп: его конец должен быть жестоким и трагическим».

Когда Конан Дойл пишет, что Холмс мешает ему думать о более важных вещах, можно предположить, что он хочет заняться произведениями, к которым у него больше лежит душа, – своими приключенческими циклами. Но слова писателя можно понять и так, что ситуация более серьезная, и вопрос не только в том, мешает ли детектив своему создателю писать.

Складывается впечатление, что создатель Холмса упрекает своего героя ни много ни мало в том, что тот мешает ему жить. Свои отношения с Холмсом Конан Дойл резюмирует в следующей формуле, по которой можно себе представить, в какую тоску повергала его необходимость психического сосуществования с героем: «Если я сам не убью Холмса, то он убьет меня». Это признание показывает, что сыщик не просто мешает своему автору писать: он – что-то вроде пугающего двойника, как в рассказе Мопассана «Орля», который может завладеть душой творца.

И чувство, которое понемногу пронизывает их отношения, – это ненависть. Конан Дойл неспособен больше выносить существование персонажа, который занял слишком важное место и в его общественной, и во внутренней жизни, персонажа, с которым в сознании читателей он накрепко связан. Теперь Холмс угрожает собственной личности писателя, а ее нужно сохранить во что бы то ни стало, какую бы цену ни пришлось за это заплатить.

* * *

Как же можно так рьяно возненавидеть того, кто принес тебе успех? На первый взгляд это кажется парадоксом, но на уровне подсознания все легко объяснимо, и есть смысл задаться вопросом: не потому ли Конан Дойл проникся к Холмсу такой ненавистью, что именно ему он обязан своей славой?

Некоторые психоаналитики, например Габриель Рюбен в книге «Почему мы злимся на людей, которые делают нам добро»[30]30
  Gabrielle Rubin. Pourquoi on en veut aux gens qui nous font du bien. Paris, Payot, 2006.


[Закрыть], обращают внимание на весьма противоречивый характер отношений, что связывают нас с людьми, оказывающими нам помощь: иногда дело доходит до того, что мы начинаем их ненавидеть, хотя было бы логично испытывать к ним благодарность. Странное явление, но оно не удивит людей, представляющих, как работает подсознание.

На первый взгляд действия человека, который хочет нам добра, приносят пользу, однако они и подчеркивают нашу собственную слабость, и нам сложно это простить. Подобные ощущения были, без сомнения, знакомы Конан Дойлу, ведь остальные его произведения отнюдь не встречали такого же успеха у издателей, как приключения Шерлока Холмса, о чем великий сыщик неустанно и безжалостно напоминал автору самим фактом своей славы.

К тому же, когда человек перед кем-то в большом долгу, это ставит его в инфантильное, зависимое положение и напоминает о состоянии тотального бессилия, которое мы испытывали в детстве и о котором, повзрослев, изо всех сил пытаемся забыть. Кроме того, таким образом оживляются старинные неосознанные долги, а вместе с ними – весьма неоднозначные чувства, направленные на родителей.

Эти долги гнетут нас тем, что их нельзя отдать, поскольку они базируются на ощутимом неравенстве, и невозможно себе представить, что в какой-то момент его удастся преодолеть. Как, например, Конан Дойл мог рассчитывать вернуть долг человеку, который изменил саму его личность, – пусть даже это создание, принесшее ему столько пользы, является просто литературным персонажем?

* * *

К вопросу о том, как мы доходим до ненависти к кому-то, кто хочет нам добра, добавляется еще один, пожалуй, даже более сложный: как можно до такой степени ненавидеть того, кто даже не существует?

Самый простой способ на него ответить – это предположить, что по причинам, изложенным выше, данный литературный персонаж как раз существует. Во всяком случае, для того, чьи мысли он занимает, герой обладает некой степенью реальности, и дело доходит до того, что он мешает человеку жить.

Развивая эту мысль, предположим, что часть своей жизни Конан Дойл ощущал, будто его буквально преследует персонаж, которого он сам создал. Персонажу удалось психологически подмять автора под себя, сделать его жизнь невыносимой, разрушая его изнутри, и при этом он категорически не соглашается сойти со сцены.

Если положение вещей таково, то возможны два объяснения. Первая гипотеза состоит в том, что Конан Дойл стал жертвой собственного воображения и начал вести себя по отношению к сыщику так, словно тот был человеком из реального мира, забыв о границах, которые вроде бы отделяют реальность от вымысла.

Но нельзя полностью исключить и другой вариант. Он предполагает, что мы берем на вооружение теоретические воззрения «интеграционистов» и соглашаемся с идеей о самостоятельности литературных персонажей: они сами распоряжаются своей жизнью, а значит, могут иногда покидать мир, где обитают, чтобы на время перебраться в наш.

Признавать возможность такого обратного перехода – значит согласиться со всеми последствиями того, что обитатели литературного мира наделены не только определенной степенью реальности, но и самостоятельностью. Следовательно, не стоит претендовать на то, чтобы полностью контролировать их действия.

* * *

Если мы соглашаемся, что литературные персонажи наделены самостоятельностью, тогда вся литература и взаимоотношения писателей и читателей с вымышленными созданиями оказываются устроенными, как в легенде о големе.

Голем – персонаж фантастической литературы, существо, в которое его создатель сумел вдохнуть жизнь. В конце концов его творение покинуло его, стало само распоряжаться своей судьбой и совершало неожиданные поступки, решившись даже на преступление[31]31
  См. роман Густава Майринка.


[Закрыть]. Этот образ возникает в разных мифах и в разные эпохи. Вероятно, первое его появление – греческий миф о Пигмалионе.

Бесспорно, есть что-то фантастическое в том, как почитатели Шерлока Холмса, с одной стороны, а Конан Дойл – с другой, относятся к сыщику, словно к живому человеку, которому одни желают воскресения, а другой соответственно смерти. А все дело в том, что в промежуточном мире, где они обитают вместе с созданиями из литературной вселенной, между ними и этими созданиями нет никакой разницы в степени реальности.

Напрашивается вывод, что, осуществив несколько расследований, Шерлок Холмс, подобно голему, перестал подчиняться приказам своего создателя и зажил собственной жизнью в тех промежуточных мирах между текстами и читателями, где реальность и вымысел встречаются и обмениваются свойствами.

Самостоятельность этого персонажа достигает апогея, когда он отказывается дать себя уничтожить. В схватке между Конан Дойлом и Холмсом победителем оказывается сыщик. Писатель вынужден согласиться сперва оживить его – возможно, под давлением самой жертвы, а потом (после «Собаки Баскервилей», где Холмс уже воскрешен) – окончательно отказаться от мысли его убить: наоборот, автору приходится придумывать новые приключения, где Холмс снова будет играть ключевую роль.

* * *

Итак, мнение, что литературные персонажи заперты внутри книг, – опасное заблуждение. Пример Шерлока Холмса и преследование им своего создателя отлично доказывают, что самостоятельность литературных героев позволяет им иногда проникать в «реальный» мир и гармонично пребывать в нашем обществе или даже расстраивать всю нашу жизнь.

Если смотреть под таким углом зрения, именно эти отношения писателя и читателей с литературным персонажем вносят в повесть Конан Дойла фантастическую составляющую, куда более ощутимую, чем ужасная собака, пугающая обитателей Дартмурских болот. Сводить магнетизм этой книги к одному лишь ее тексту было бы неправильно, ведь текст просто оказывается в центре целого множества загадочных явлений, с которыми сталкивается каждый, кто решится приблизиться к этому миру.