Текст книги "Дело собаки Баскервилей"

Глава II. Мозаичность повествования

Полицейская критика недоверчива по самой своей природе и всегда придирчиво изучает манеру изложения фактов, не принимая на веру никаких голословных свидетельств и подвергая сомнению все, с чем сталкивается, даже если у других читателей, с менее критическим взглядом, предложенная история никаких вопросов не вызывает.

Этот подход предполагает весьма внимательное отношение к тому, как ведется повествование об изучаемых «делах»: мы сразу берем за правило установку на сомнение во всех и во всем, тщательно проверяем каждое показание, анализируем личность свидетеля, обстоятельства, в которых оно произносится, и мотивы, заставившие человека высказаться. Иначе говоря, мы исходим из того, что многочисленные детали, которые в книгах подаются нам как достоверные факты, на самом деле, если приглядеться, являются лишь субъективными свидетельствами.

* * *

В этом смысле рассказы о приключениях Шерлока Холмса, особенно «Собака Баскервилей», отличаются любопытной особенностью: факты сообщает нам не автор и не всезнающий повествователь, доверять которому у читателя есть причины, а компаньон знаменитого сыщика – доктор Уотсон.

В этом нарративном приеме нет ничего нового: часто бывает, что рассказчиком назначается один из персонажей. Однако прием получает новое смысловое наполнение, если мы имеем дело с детективом, – ведь когда в тексте ведется расследование, любое высказывание должно восприниматься критически. И если посмотреть на повесть с этой точки зрения, получается, что «Собака Баскервилей» рассказывает не о событиях, случившихся на Девонширских болотах и не об их расследовании Шерлоком Холмсом. Книга рассказывает об этих фактах и о расследовании так, как их воспринимает доктор Уотсон.

Присутствие в тексте персонажа-посредника означает, что мы все время имеем дело не с чистыми фактами, а с преломлением их – возможно, субъективным – в сознании персонажа; он видит факты сквозь призму собственного восприятия, то есть все зависит от его ума, наблюдательности и памяти. Вся рассматриваемая повесть, включая окончательные выводы Холмса, является не чем иным, как мнением, хоть и исходящим от хорошо информированного и, по всей вероятности, надежного свидетеля. Тем не менее Уотсон, лично принимавший участие в деле, не может претендовать на объективное изложение событий.

* * *

Надо сказать, дело не упрощается от того, что наш персонаж-повествователь, и так вызывающий недоверие из-за своей субъективности, представлен в книге человеком недалеким. И автор явно потешался, показывая, насколько Уотсон не понимает событий, разыгрывавшихся вокруг него.

Для читателя не секрет, что Холмс невысокого мнения об интеллекте своего друга – сыщик высказывается на эту тему неоднократно и в разных рассказах. В начале нашей книги он тоже это повторяет – в диалоге, который компаньоны ведут перед первым появлением доктора Мортимера. Спросив Уотсона о том, на какие размышления его наводит трость их клиента и выслушав его догадки, Холмс отвечает на них так:

– Уотсон, вы превзошли самого себя! – сказал Холмс, откидываясь на спинку стула и закуривая сигарету. – Я не могу не отметить, что, описывая со свойственной вам любезностью мои скромные заслуги, вы обычно преуменьшаете свои собственные возможности. Если от вас самого не исходит яркое сияние, то вы, во всяком случае, являетесь проводником света. Мало ли таких людей, которые, не блистая талантом, все же обладают недюжинной способностью зажигать его в других! Я у вас в неоплатном долгу, друг мой.

Уотсон обрадовался было этим нежданным похвалам, ведь знаменитый сыщик обычно обходился с ним строже:

Я впервые услышал от Холмса такое признание и должен сказать, что его слова доставили мне огромное удовольствие, ибо равнодушие этого человека к моему восхищению им и ко всем моим попыткам предать гласности метод его работы не раз ущемляло мое самолюбие. Кроме того, я был горд тем, что мне удалось не только овладеть методом Холмса, но и применить его на деле и заслужить этим похвалу моего друга.

Но радоваться Уотсону рано: когда Холмс благодарит доктора за то, что его выводы служат ему хорошим стимулом, тот быстро понимает, к чему идет дело:

Холмс взял палку у меня из рук и несколько минут разглядывал ее невооруженным глазом. Потом, явно заинтересовавшись чем-то, отложил сигарету в сторону, подошел к окну и снова стал осматривать палку, но уже через увеличительное стекло.

– Не бог весть что, но все же любопытно, – сказал он, возвращаясь на свое излюбленное место в углу дивана. – Кое-какие данные здесь, безусловно, есть, они и послужат нам основой для некоторых умозаключений.

– Неужели от меня что-нибудь ускользнуло? – спросил я не без чувства самодовольства. – Надеюсь, я ничего серьезного не упустил?

– Увы, дорогой мой Уотсон, большая часть ваших выводов ошибочна. Когда я сказал, что вы служите для меня хорошим стимулом, это, откровенно говоря, следовало понимать так: ваши промахи иногда помогают мне выйти на правильный путь.

Благодарить компаньона за то, что своими бессчетными промахами он помогает приблизиться к истине, – честно говоря, сомнительный комплимент. А ведь это и стоит за характеристикой «проводник света», которую Холмс дает Уотсону. Его способность «стимулировать» размышления Холмса напрямую связана с его собственным глубоким непониманием того, что происходит вокруг.

* * *

Тем не менее трудно не согласиться с Холмсом, если присмотреться к тому, как Уотсон в этой повести ведет расследование. Он приходит к ошибочным заключениям не только о трости доктора Мортимера, он вообще ничего не понимает в происходящем, по крайней мере – если смотреть глазами Холмса.

Конечно, Уотсон вместе с сэром Генри выясняют-таки причины таинственного поведения Бэрриморов и узнают, что связывает семью дворецкого с каторжником Селденом. Но этот успех, который объясняется в обшем-то собственным признанием Бэрримора, – в числе немногих моментов книги, когда Уотсон оказывается прав; в основном же он попадает пальцем в небо.

Так, он не в состоянии самостоятельно разгадать, что за таинственный персонаж скрывается на болотах, – хотя это его друг Холмс: доктор прибегает к помощи Френкленда, а потом, напав на след незнакомца, выдает себя, прежде чем догадывается, с кем имеет дело, – бросает на видном месте окурок.

Еще Уотсон не в силах разобраться в отношениях, связывающих жителей этой местности. Он не понимает, что Стэплтоны – супружеская пара, что натуралист крутит роман с Лорой Лайонс, а сам состоит в родстве с семейством Баскервилей.

Уотсон не просто ничего не понимает в делах, которые вокруг него творятся, – он проявляет преступную невнимательность, которая могла стоить жизни Генри Баскервилю. Ведь именно в тот момент, когда он перестал присматривать за баронетом, Генри мог подвергнуться нападению гигантского пса – по крайней мере, так считает Холмс; животное в итоге нападает не на баронета, а на Селдена лишь из-за того, что его сбил с толку запах одежды Баскервиля.

Итак, Уотсон все время, мягко говоря, не совсем правильно понимает происходящее, а значит, читателю предлагается текст, ключевая черта которого (правда, она выявится только в конце книги) – недальновидность повествователя[17]17
  Приведем в качестве примера случай с человеком на скале: «…кроме указаний Бэрримора, у меня были и свои собственные соображения, так как я сам видел этого человека на вершине гранитного столба. Следовательно, оттуда и надо начинать поиски. Я обследую каждую пещеру в этом месте и в конце концов найду ту, которая мне нужна. Если незнакомец попадется мне, я заставлю его назвать себя, заставлю признаться, почему он так упорно преследует нас. Пусть даже для этого придется пригрозить ему револьвером. Он улизнул от Холмса на многолюдной Риджент-стрит, но здесь, на пустынных болотах, это ему не удастся. Если же я найду ту самую пещеру, а ее обитателя там не окажется, что ж – буду ждать его возвращения, когда бы он ни пришел. Холмс упустил этого человека в Лондоне. Как же я буду торжествовать, если мне удастся настигнуть его и тем самым взять верх над моим учителем!»


[Закрыть]. Уотсон заблуждается и одно за другим скармливает читателю недостоверные свидетельства – следовательно, трудно полностью доверять и его окончательной версии, в которой он с готовностью принимает на веру выводы, сделанные его другом-сыщиком.

* * *

Вопрос о надежности повествователя в «Собаке Баскервилей» встает особенно остро потому, что Уотсон часто передает слово другим персонажам – которые, в свою очередь, становятся повествователями, – перекладывая на них и ответственность за изложение событий. Их показания, однако, не всегда можно проверить, даже если об истинности сказанного свидетельствуют какие-то дополнительные факты.

Один из самых характерных примеров такой передачи полномочий – рассказ доктора Мортимера в начале повести. Очевидно, что доктор – не единственный, кто видел тело Чарльза Баскервиля, но только он заметил неподалеку от трупа собачьи следы, на которые, что любопытно, не счел нужным обратить внимание полицейских:

Судя по тому, как дрожал голос у доктора, он сам был глубоко взволнован своим рассказом. Холмс подался всем телом вперед, и в глазах у него вспыхнули сухие, колючие искорки – верный признак проснувшегося интереса.

– Вы сами их видели?

– Точно так же, как вижу вас.

– И ничего об этом не сказали!

– А зачем?

– Неужели, кроме вас, их никто не видел?

– Они были шагах в тридцати от тела, и на них, вероятно, просто не обратили внимания. Я бы сам ничего не заметил, если б не вспомнил легенду.

Дальше роль повествователя, которую Мортимер исполнял на протяжении нескольких страниц, переходит к другим персонажам. Но его рассказ сыграл определяющую роль в расследовании, потому что именно Мортимер выдвинул гипотезу о причастности собаки к делу и вообще мысль об убийстве. И все расследование Холмса, включая выводы, к которым он приходит, опирается на достоверность этого ключевого свидетельства. Допустим, Мортимер по той или иной причине дал неточные сведения – например, приняв за следы собаки отпечатки лап другого животного, – тогда вся версия, выстроенная нашим сыщиком, рушится. Это еще одна демонстрация того, как важно не упускать из виду, что мы имеем дело с субъективными свидетельствами.

* * *

Проблема состоит в том, что сомнения относительно достоверности слов доктора Мортимера в такой же мере касаются и других персонажей этого дела, каждый из которых в какой-то момент рассказывает свою часть истории, за исключением Селдена – его, что немаловажно, мы ни разу не слышим, – да еще собаки.

Так, мы вынуждены верить на слово Генри Баскервилю, когда он рассказывает о своей жизни до приезда в Девоншир, чете Бэрриморов с их историей о Селдене, супругам Стэплтонам, поведавшим историю своей жизни до приезда на Дартмурские болота, рассказу Лоры Лайонс о том, как она назначила встречу Чарльзу Баскервилю, и, наконец, Френкленду, который объяснил, почему отказывается общаться с Лорой.

Впрочем, рассказы самого Шерлока Холмса тоже не следовало бы слепо принимать на веру, если учесть, сколько раз (мы сами это видели) он совершал ошибки, в том числе и в этой повести. О правдивости слов сыщика можно судить по его отговорке о неких делах, которые он якобы должен закончить в Лондоне, пока его друг в одиночку будет охранять Генри Баскервиля. В общем, непонятно, почему к высказываниям сыщика, в отличие от остальных персонажей, следует относиться с особым доверием.

Как бы ни был Шерлок Холмс умен и каких бы успехов ни добился в некоторых своих расследованиях, он остается просто персонажем, таким же, как и остальные. Его представление о подоплеке свершившихся событий – в том виде, в каком оно подано нам в конце повести, – просто одна из возможных точек зрения, бесспорно, интересная, ведь сыщик сам вел расследование, но она не исключает существования других, не менее правдоподобных версий.

* * *

Передача Уотсоном роли повествователя другим персонажам не снимает с него ответственности, поскольку каждое из свидетельств пересказывается и, конечно, осмысляется самим доктором. Однако вследствие этого еще больше снижается достоверность показаний Уотсона, и наше доверие к его словам тает.

В итоге читатель, которому захочется составить собственное представление об этом деле, располагает целым букетом субъективных свидетельств – можно предположить, что некоторые из них намеренно искажают факты, – «профильтрованных» на заключительном этапе главным повествователем, то есть Уотсоном, чьему мнению мы с самого начала не слишком доверяем. Изучая это мозаичное повествование, прямо скажем, нелегко поверить расхожему объяснению трагических событий, обагривших кровью болота Девоншира, тем более что оно предложено больше века назад и очевидно идет вразрез со здравым смыслом.

Глава III. Заступиться за собаку

Образ пса, созданный в «Собаке Баскервилей» и усиленный кинематографическими вариациями этого сюжета (а они все берут за основу общепринятую версию событий), – почти из области фантастики: чудовище, сеющее ужас на английских болотах, монстр, который нападает на своих жертв и безжалостно их убивает, если, конечно, они сами не успели еще умереть от страха.

Полицейская критика, подозрительная по самой своей природе, не может безоговорочно принять настолько упрощенное видение событий. И если само существование собаки внушительных размеров подтверждается последней сценой повести, где присутствуют несколько свидетелей, то ее ответственность за смерть людей далеко не так очевидна, как это представляется Холмсу. Внимательное изучение трех сцен, в которых собака, предположительно, совершает убийства, дает нам все основания для неуверенности.

* * *

Рассмотрим последовательно каждую из этих сцен и постараемся учитывать только факты, не подпадая под влияние фантастической атмосферы, в которую нас погружают.

Изучение обстоятельств смерти Чарльза Баскервиля дает повод предположить, что поблизости от места его гибели действительно присутствовала собака больших размеров. Это предположение опирается лишь на свидетельство доктора Мортимера, но все же собака появляется собственной персоной в последней сцене повести. Так что допущение того, что она могла явиться также и на место гибели сэра Чарльза, не так уж неправдоподобно. Но достаточно ли одного факта ее присутствия в тисовой аллее, чтобы назвать животное убийцей или сообщником убийства?

Если только мы не исходим из предпосылки, что любой крупный пес является потенциальным убийцей, придется признать, что доказательства вины этого животного весьма зыбки, поскольку все, чем мы располагаем, – это следы. Но главная проблема в том, что версия, предложенная доктором Мортимером и поддержанная Холмсом, грешит множеством нестыковок. Их вполне достаточно, чтобы ее отбросить.

Эти нестыковки обусловлены сложностью задачи, которую поставил перед собой Холмс, – соединить два противоречивых факта: присутствие собаки и отсутствие агрессии с ее стороны. Ведь на теле жертвы нет никаких следов нападения, никаких укусов, что довольно необычно, если считать, что животное привели на аллею с преступными целями.

Решая эту проблему, Холмс выдвигает как незыблемый постулат догадку, что, если при виде пса Чарльз Баскервиль умер от страха, пес уже не приближался к нему, поскольку собаки не едят мертвецов. Это странное утверждение не сочетается ни с реальными сведениями о повадках животных, ни с примерами из литературы, где, возьмите хоть сон Гофолии у Расина[18]18
  В конце знаменитого сна Гофолии ей привиделся труп собственной матери, раздираемый собаками: «Но с трепетом узрел мой взор, к ней устремленный, / Лишь ноги, кисти рук и череп оголенный / В пыли, впитавшей кровь и вязкой, словно слизь, / Да псов, которые из-за костей дрались» (Ж. Расин. Гофолия. Действие II, явление V. Перев. с фр. Ю. Б. Корнеева).


[Закрыть], хоть повесть «Месть женщины» Барбе д’Оревильи[19]19
  В повести Барбе д’Оревильи герцог на глазах у своей изменницы-жены швыряет собакам сердце ее возлюбленного: «…это проявление моей любви сделало герцога совершенно непреклонным. Собаки на моих глазах пожрали сердце Эстебана. Я его у них оспаривала. Я дралась с псами. Не могла его отнять. Собаки страшно кусали меня, рвали мое платье и о мою одежду вытирали свои окровавленные пасти» (Барбе д’Оревильи. «Месть женщины», перев. с фр. А. Чеботаревской).


[Закрыть], описываются собаки, пожирающие трупы без малейших колебаний.

Но мы не можем отбрасывать без веских причин ни одну гипотезу; давайте предположим, что именно эта собака любит только живую плоть. Тут мы столкнемся с самой заметной нестыковкой в книге, граничащей с нарушением законов природы. Речь идет о скорости развития событий. Собака находилась, судя по следам, метрах в двадцати от баронета, и, следовательно, если бы она помчалась во всю прыть, то добралась бы до своей жертвы в мгновение ока. Как же вообразить себе, что за этот кратчайший промежуток времени у Баскервиля случается сердечный приступ, от которого он тут же успевает умереть, а собака диагностирует это на расстоянии с такой точностью, что решает, в силу своих пищевых пристрастий, срочно остановиться, даже не добежав до тела?

Как мы увидим дальше, тот факт, что собака сперва бросилась на Баскервиля, а потом резко остановилась, можно объяснить куда проще, чем это делает Холмс. Но сыщик до такой степени проникся версией об убийце с собакой, что никаких других достойных внимания гипотез у него уже не возникает, – они просто не могут пробиться через этот заслон.

* * *

Фантастическая версия об убийце с собакой занимает в воображении Холмса столь значимое место, что может работать вообще без участия собаки. Так, например, происходит после гибели Селдена.

Беглый каторжник, который живет на болотах, опасаясь, что его схватят давно ведущие на него охоту полиция или военные, как-то туманной ночью падает с обрыва и разбивается. В этом нет ничего необычного, но Холмс и здесь почему-то подозревает участие собаки.

Действительно, перед тем как Холмс и Уотсон обнаружили его тело, они слышали со стороны болот крики и собачий лай. Но крики несложно объяснить тем, что Селден, падая, ухватился за что-нибудь, вроде кустика или камня, и позвал на помощь. А лай в сельской местности можно услышать довольно часто, об этом в повести упоминается неоднократно.

Вразрез с постулатом о зловещей роли собаки в этой трагедии идет, прежде всего, отсутствие улик: нет ни укусов на теле Селдена, ни следов вокруг. А ведь на болоте, возле каменистого откоса, откуда упал Селден, следы огромного зверя должны были бы читаться без всяких проблем.

А следующая нестыковка вообще делает маловероятной версию о собаке как причине гибели каторжника. Сразу после того, как Холмс и Уотсон нашли труп, к ним присоединяется Стэплтон, тоже услышавший крики. Если это он спустил пса на Селдена, то теперь животное должно было бы находиться с ним или где-то поблизости, а это не так. Спрашивается, куда же Стэплтон спрятал собаку?

В ответственность собаки за смерть Селдена так трудно поверить, что сам Холмс убеждает Уотсона пока не предавать эту версию огласке. Напомнив сперва, что связь гибели Чарльза Баскервиля с нападением собаки не доказана, он говорит, что и в случае с Селденом у них нет улик:

– Ну а сегодняшняя ночь?

– Она ничего особенного не дала. Прямой связи между собакой и гибелью каторжника все-таки нет. Никто этой собаки не видел. Правда, мы ее слышали, но у нас нет доказательств, что она гналась за каторжником. Полное отсутствие мотивировки! Нет, друг мой, факт остается фактом: состава преступления мы установить не можем…

Уотсон, пытаясь поддержать друга, утверждает, что состав преступления налицо, а Холмс в каком-то внезапном просветлении отвечает:

– Ничего подобного! Все это одни догадки и предположения. Нас поднимут на смех в суде, если мы явимся туда с такой фантастической историей и подкрепим ее такими уликами.

* * *

Однако, если собака и не повинна в двух первых убийствах, вряд ли можно сказать то же самое о третьем покушении, когда пес кидается на Генри Баскервиля. На глазах у читателя действительно происходит нападение, причем жестокое, и целью его, вполне возможно, было убийство: собака бросается на сэра Генри, сбивает с ног и вцепляется ему зубами в горло. И здесь дать событиям иное толкование – сложнее, потому что, в отличие от предыдущих сцен, эта разыгрывается в присутствии нескольких свидетелей.

Если же мы и в этом случае постараемся увидеть события не глазами Уотсона, который разделяет фантазии Холмса об убийце с собакой, то все выглядит чуть сложнее. И правда, огромная собака, страшная на вид, поскольку покрыта фосфором, бежит в ту же сторону, куда уходит Генри Баскервиль, и нападает на него.

Однако, каким бы ужасным ни выглядело это животное, сначала оно не проявляет агрессии и просто бежит по тропинке. Пес впадает в бешенство только после того, как Холмс и Уотсон его ранят:

Чудовище неслось по тропинке огромными прыжками, принюхиваясь к следам нашего друга. Мы опомнились лишь после того, как оно промчалось мимо. Тогда и я и Холмс выстрелили одновременно, и раздавшийся вслед за этим оглушительный рев убедил нас, что по меньшей мере одна из пуль попала в цель. Но собака не остановилась и продолжала мчаться вперед. Мы видели, как сэр Генри оглянулся, мертвенно-бледный при свете луны, поднял в ужасе руки и замер в этой беспомощной позе, не сводя глаз с чудовища, которое настигало его.

После внимательного изучения свидетельства Уотсона – а ведь доктора трудно заподозрить в симпатии к этой зверюге, которую он заранее считает виновной, – не остается никаких сомнений в последовательности развития событий. Собака не проявляла агрессии до того, как в нее выпустили несколько пуль, и только после выстрелов она бросается на баронета.

И хотя уверенности тут быть не может, логика требует признать, что выстрелы не были реакцией на нападение собаки, а спровоцировали его, и вряд ли она стала бы нападать, если бы не стрельба. И можно ли вменить в вину раненому животному то, что оно в бешенстве бросается на одного из людей, проявивших враждебность?

* * *

Но есть тут и более важный момент, чем сомнения в версии нападения. Если внимательно перечитать свидетельство Уотсона, становится видно, как фантазия об убийце с собакой неуловимо воздействует на повествование, а возможно, и на сами события.

Еще до появления пса эта идея вплетена в ткань рассказа, где мельчайшие факты мгновенно подверстываются под стандарты фантастической литературы, – как это происходит, наглядно показывает сцена ожидания:

– Тсс! – шепнул Холмс и щелкнул курком. – Смотрите! Вот она!

В самой гуще подползающего к нам тумана послышался мерный, дробный топот. Белая стена была от нас уже ярдах в пятидесяти, и мы трое вперили в нее взгляд, не зная, какое чудовище появится оттуда. Стоя рядом с Холмсом, я мельком взглянул ему в лицо – бледное, взволнованное, с горящими при лунном свете глазами. И вдруг оно преобразилось: взгляд стал сосредоточен и суров, рот приоткрылся от изумления.

Трое мужчин, хотя они пока вообще ничего не увидели, находятся в таком возбужденном состоянии («мы трое вперили в нее взгляд, не зная, какое чудовище появится оттуда», «<лицо> бледное, взволнованное, с горящими при лунном свете глазами»), что, попади в их поле зрения что угодно, это непременно покажется им ужасным – настолько они погружены в мир сверхъестественного, который определяет и выстраивает их восприятие.

И неудивительно, что при таком настрое собака представляется им чудовищем:

В ту же секунду Лестрейд вскрикнул от ужаса и упал ничком на землю. Я выпрямился и, почти парализованный тем зрелищем, которое явилось моим глазам, потянулся ослабевшей рукой к револьверу.

Сила страха столь велика, что собака в глазах Уотсона превращается в какое-то мифологическое чудовище, явившееся прямиком из ада:

Это была собака, огромная, черная как смоль. Но такой собаки еще никто из нас, смертных, не видывал. Из ее отверстой пасти вырывалось пламя, глаза метали искры, по морде и загривку переливался мерцающий огонь. Ни в чьем воспаленном мозгу не могло бы возникнуть видение более страшное, более омерзительное, чем это адское существо, выскочившее на нас из тумана.

Если не поддаваться настрою Уотсона и не воспринимать пса через призму фантастической литературы и ассоциаций из мифологии, по факту останется следующее: Холмс и Уотсон видят огромную собаку, покрытую фосфором, бегущую по болоту. Это, конечно, нуждается в разъяснениях, но не должно автоматически приводить к заключению, что мы перенеслись в преисподнюю.