355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Пенни Винченци » Наперекор судьбе » Текст книги (страница 5)
Наперекор судьбе
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 11:34

Текст книги "Наперекор судьбе"


Автор книги: Пенни Винченци



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

– Да, так оно и было. Даже больше…

– Сейчас я обращаюсь к тебе с просьбой. Я прошу тебя сделать это для меня. Я… не хочу говорить «взамен», поскольку это попахивает эмоциональным шантажом… Лучше сказать «в знак признательности».

Барти снова кивнула, зная, куда он клонит, и зная, что его слова все равно являются эмоциональным шантажом. Но она напомнила себе, что у Оливера есть все права так себя вести.

– Барти, соглашайся на эту работу. Я зову тебя к нам не на всю жизнь, а на какое-то время. Скажем, года на два. За два года ты сделаешь карьеру, проявишь себя, и другие издательства будут только рады принять тебя к себе.

– Вряд ли, – сказала она и снова улыбнулась.

– Поживем – увидим. Так ты выполнишь мою просьбу? Пожалуйста.

Они долго молчали. Оливер ее не торопил. Потом она тихо сказала, словно зная, что такие слова надо произносить тихо:

– Да, Уол. Я выполню вашу просьбу.

– Отлично. Только не думай, что твоя жизнь в издательстве будет легкой. Как я уже говорил, спроси у Джайлза. Никто не делает ему поблажек, поскольку он один из Литтонов.

– Я знаю. Джайлзу достается.

Оливер встал и поцеловал ее:

– Спасибо тебе, Барти. Огромное тебе спасибо.

Она тоже поцеловала его и быстро ушла из кабинета. Ей хотелось плакать. Еще целых два года ощущать себя в долгу, вынужденной без конца твердить слова благодарности. Уол облек это в красивую словесную оболочку, но, по сути, мягко потребовал от нее оказать услугу семье Литтон. Точнее, Селии. А это было нечестно. Очень нечестно.

Глава 4

– У меня сегодня запланирован выход, – заявила Венеция.

Произнесено это было легко, как бы невзначай, между делом. Венеция рылась в ящике своего комода.

– И куда? – спросила Адель, хотя и так прекрасно знала.

– На квартиру к Бою.

– Ну да? Снова картинки?

– Что-то вроде этого. Да… Черт, куда же запропастились мои новые кремовые перчатки? Кожаные. Ты, случайно, не брала?

– Нет, не брала. Венеция, не делай этого. Не самая лучшая твоя затея.

– Что? Куда же делись эти чертовы перчатки?

– Венеция, не надо. Пожалуйста.

– Но почему? Я же знаю, что делаю.

– Знаешь ли?

– Знаю, потому и иду.

– Слушай, будь…

– Разумеется, буду. Я же не абсолютная идиотка.

Венеция посмотрела на сестру. Лицо у нее было красное. Она попыталась рассмеяться.

– Долго не задержусь. Обещаю. Можешь брать машину. Я поеду на такси.

– Не нужна мне машина. А ты абсолютная идиотка.

С этими словами Адель взяла номер «Вога» и принялась листать.

* * *

Венеция никак не ожидала, что сестра будет против ее романа с Боем. Наоборот, она думала, что поделится с Аделью своими ощущениями, волнующими переживаниями и открытиями.

Они и до этого влюблялись, причем не однажды, откровенно рассказывали друг другу, просили совета, поверяли весьма интимные подробности. И всегда это доставляло им лишь удовольствие, а откровенные рассказы лишь усиливали его степень. Между тем близняшки по-прежнему оставались девственницами. Их любовные романы были весьма сдержанными по части практики. Зато теоретически сестры знали очень много, включая и то, как получать удовольствия, сохраняя девственность, и даже то, как ее лишиться. Несколько их подруг уже пересекли великую черту и получили сексуальный опыт, о котором рассказывали кто туманно, а кто с пугающей откровенностью, однако близняшки пока не испытывали желания последовать примеру подруг.

– Если мы по-настоящему захотим, то лишимся невинности, – сказала Венеция, когда они с сестрой коротали вечер в обществе двух особо настойчивых молодых людей. – А до тех пор…

– Абсолютно ни в коем случае, – подхватила Адель, и вопрос был закрыт.

И вот теперь Венеция по-настоящему захотела. С Боем. Более того, заявила, что влюблена в него. Впервые в жизни, точно впервые, раньше с нею такого не было. Адель ощутила настоящий и очень сильный приступ ревности.

* * *

– Я должна это сделать. Понимаешь, должна, – сказала Венеция, вернувшись после долгого свидания с Боем. – Вид у нее был несчастный, а лицо горело.

– Разумеется, ты не должна.

– Должна. Должна, – упрямо повторила Венеция и вдруг заплакала. – Ты не понимаешь. В его присутствии я чувствую себя такой глупой. Такой маленькой и наивной. Он говорит… В общем, он говорит, что в восторге от меня. Но просто не может меня понять. И не хочет.

– Но…

– Я знаю, о чем ты думаешь, но ведь это совсем не так. Что, я не права? В наши-то дни. Сейчас все делают это.

– Ты хочешь сказать, все делают это с Боем, – заявила Адель, – или так он говорит и хочет, чтобы ты в это верила.

Венеция молчала, потом сказала:

– Но я жутко обожаю его. И я готова. Я по-серьезному хочу, и он по-серьезному хочет меня. Так почему бы нет?

Адель ощутила проигрыш. Она вздохнула, потом внимательно, как смотрят взрослые, посмотрела на сестру и наконец подошла и обняла Венецию.

– Я так понимаю, ты на моей стороне? – воспрянула духом Венеция.

– Нет. Но в любом случае… ты хотя бы… ты не…

– Конечно. Я не настолько глупа. Уже назначила свидание. Я серьезно.

– Вот это хорошо. Я могла бы пойти с тобой. Рано или поздно мне тоже придется, я надеюсь… – Адель с заметным усилием улыбнулась и уже другим тоном сказала: – А теперь давай позвоним новобрачным и спросим, не съездят ли они завтра с нами на ланч. Я обещала им позвонить.

* * *

Пандора и Себастьян поженились в начале сентября. Скромную свадьбу праздновали в оксфордском домике Пандоры. Селия и Оливер предложили провести основное торжество в их доме на Чейни-уок, но новобрачная отказалась.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала она, – любезно и великодушно, но мой дом в Оксфорде, и я хочу праздновать свадьбу в своих стенах.

– Что ж, ваше желание вполне понятно, – ответил Оливер. – Правда, Селия?

Селия поддержала мужа, а потом сдержанно поинтересовалась, почему Пандора не захотела устраивать торжество в доме своей матери.

– Мы бы там не поместились. Он еще меньше моего. Просто хижина. А потом, мы не хотели многолюдья. Узкий, практически семейный круг… Вы Себастьяну почти родственники. Так что мой дом вполне подойдет.

И дом Пандоры действительно вполне подошел для этого скромного торжества. Солнечным сентябрьским днем Пандора и Себастьян стали мужем и женой, зарегистрировав свой брак в Оксфордской мэрии.

– Я вечно забываю, что Себастьян однажды уже был женат. Он совсем не похож на разведенного, – сказала Адель, выразив мнение большинства членов своей семьи.

Стол накрыли прямо в саду. Пир был долгим и обильным. В воздухе пахло осенними розами, а струящийся солнечный свет был таким же золотистым, как шампанское в бокалах. Собрались всего двадцать человек, половину которых составляло семейство Литтон. Обстановка была на редкость непринужденной. Невеста выглядела удивительно красивой в простом белом креповом платье. Она держала в руках букет лилий, а ее волосы украшали белые розы. Жених, как всегда, был умопомрачительно обаятелен. Он надел темно-серый костюм и кремовую шелковую рубашку и выглядел совсем как иллюстрация к одной из его чудесных книг.

* * *

Оливер произнес изумительную речь. Кит прочитал написанное им стихотворение со странным названием «Свадьба и почему». Несколько взрослых даже прослезились, в том числе его мать и невеста. Сев за пианино Пандоры, Джей Литтон и Гордон Робинсон в четыре руки сыграли «Свадебный марш» Мендельсона, сопроводив музыкой разрезание торта. Лили Литтон, готовившаяся на днях отправиться с Джеком в Голливуд, дала, можно сказать, последний концерт, спев «Mad About the Boy» [11] . Естественно, ее попросили спеть еще что-нибудь, и Лили исполнила несколько песен из своего последнего шоу.

Мать Пандоры, решившая вдруг целиком нарядиться в белое, – нескольким гостям было не отделаться от мысли, что они видят перед собой диккенсовскую мисс Хэвишем, – тоже пожелала произнести речь и прочла «Мешать соединенью двух сердец я не намерен» [12] . Чтецом она была неважным, но собравшиеся этого вежливо не заметили.

Селия была в ослепительно красивом голубом платье и сама выглядела на редкость красивой и молодой. Казалось, она искренне наслаждается торжеством. Только Барти заметила: когда Себастьян с некоторой неловкостью произнес тост «За мою прекрасную невесту», ММ потянулась и крепко сжала руку Селии. Но поскольку сама Барти выпила достаточно много шампанского, она не придала особого значения увиденному.

На закате новобрачные сели в машину Себастьяна и поехали в Ирландию – место их медового месяца.

– Это было потрясающе! – заявила возбужденная Венеция. – Джайлз, погнали в Лондон. Надо навестить одного маменькиного сынка.

– Я поеду с вами, – сказал Кит, глаза которого сияли.

– Нет, – пресекла его поползновение Селия. – Ты поедешь со мной и папой.

– Мамуля, это нечестно. Я хочу принять участие в гонке.

– Гонок не будет, – заверил его Джайлз, говоря взрослым, нравоучительным тоном и ненавидя себя за это. – Я не гонщик. И потом, я выпил слишком много шампанского.

– Какие вы все зануды, – поморщилась Адель. – Ладно, сами поедем. Нас ждут на вечеринке.

– На какой еще вечеринке? – спросила Селия.

– Приятель Боя пригласил, – небрежно ответила Венеция. – Мама, не смотри так подозрительно. У этого парня три дома и титул. Всем пока! Приятного времяпрепровождения.

Селия смотрела вслед удаляющемуся маленькому «остину», и к сложным, противоречивым чувствам, пережитым ею за этот день, добавилось беспокойство за дочерей. Она волновалась не столько потому, что они поедут слишком быстро, и не изрядному количеству выпитого ими шампанского. Нет, ее тревожила скрытность, развившаяся у дочерей в последние несколько месяцев, особенно у Венеции. Они внезапно исчезали из дому, так же внезапно возвращались, отделываясь туманными фразами. Селия прекрасно знала, что́ означает эта перемена в поведении близняшек. Такими же уловками в юности пользовалась и она сама, чтобы отвлечь внимание старших. В ее случае свобода была ей нужна, чтобы преследовать и соблазнять Оливера. Надо будет повнимательнее следить за дочерями. По крайней мере, это отвлечет ее от других проблем.

* * *

– Моя дорогая, я так счастлив быть с тобой.

Кровать в квартире Боя Уорвика поражала своими размерами. Бой откинулся на подушки, посмотрел в глаза Венеции и улыбнулся. Венеция ответила улыбкой. «Постельные дела» наконец-то начали доставлять ей удовольствие. Поначалу она вообще не испытывала никаких приятных ощущений: все было как-то тяжело и даже болезненно. Но сегодня все прошло изумительно. Венеция впервые почувствовала настоящий оргазм, ощутила его мощную радость. Эти судороги, пробегающие по телу и напоминающие приливы и отливы. Это тепло, зарождающееся где-то внутри. Это неистовство, захватывающее все ее существо. Она услышала странный звук: примитивный, больше похожий на крик животного, чем человека. И только потом, когда все кончилось и она, мокрая от пота, лежала в объятиях Боя, Венеция поняла: крик этот вырвался из ее горла.

– И я очень счастлива, – призналась она, наклоняясь и целуя его. – Удивительно счастлива. Я такая везучая, что ты даже не представляешь. Бой, я люблю тебя. По-настоящему. Очень-очень.

Он ответил поцелуем, положив Венецию так, чтобы ее голова покоилась у него на плече. Он пока еще не признался Венеции в любви, но она могла ждать. Ждать весьма долго.

* * *

Надо же так опозориться! По всем статьям. Он не только плохо справляется с текущей работой, сегодня утром на редакторском собрании он выставил себя полным идиотом, предложив издать биографию принца Альберта.

– Джайлз, ты считаешь, что одной нам мало, и предлагаешь выпустить вторую? – спросила мать с ее отвратительной вежливостью и наигранным удивлением.

Он прекрасно знал, чем это обернется для него потом, дома. Ему бы прикусить язык, так нет! Он сделал еще одно идиотское предложение: подумать о переиздании «Хедерлейских хроник». Эта книга принесла «Литтонс» первый настоящий успех. Можно, конечно, спорить, но роман стал предвестником ныне издаваемой саги о семействе Бьюханан.

– Я так не думаю, Джайлз, – вежливо, но без издевки, возразил отец. – Нет смысла переиздавать заметно устаревшую вещь.

– Вот именно, – подхватила Селия. – Думаю, если бы ты потрудился внимательно прочитать «Хроники», даже тебе это стало бы понятно.

Слова «даже тебе» тяжело повисли в воздухе.

Джайлз ощущал себя неудачником не только в издательских делах. Его общение с людьми было ничуть не лучше. В выходные предполагалась загородная вечеринка. Джайлз приглашал трех девушек поехать вместе с ним, и все три отказались. Он даже не рассердился. Зачем им ехать с таким занудой? Танцор он отвратительный, да и игрок в теннис никудышный. Вдобавок он ненавидел ездить верхом, а значит, о его участии в охоте не могло быть и речи.

Вот такой он. Ему почти двадцать четыре года, а он продолжает жить в родительском доме. В издательстве – никакой карьеры, общаться с людьми не умеет и до сих пор… до сих пор девственник! Джайлз еще даже не пытался уложить девушку в постель. Стоило ему об этом подумать, как его охватывала паника. До чего же ужасно оказаться одним из тех парней, кто делал это в свою первую брачную ночь. Конечно, в том, что он по-прежнему девственник, не было ничего постыдного. Но сейчас, когда интимные отношения заметно упростились, когда все вокруг занимаются этим… Взять того же Боя Уорвика. У него были десятки девушек. Но лучше бы Венеция не торопилась войти в их число. Подумав об этом, Джайлз вдруг ощутил странную тревогу. Венеция была не просто очередной подружкой Боя. Но с чего он решил, что Бой посмеет уложить в постель и ее? Конечно же нет. Приличные люди не занимаются подобными вещами с сестрами своих друзей. Они понимают, что это нельзя.

* * *

– Джайлз! – Барти стояла в дверях его кабинетика. – Хочешь пойти со мной перекусить?

– Я… с удовольствием, – ответил Джайлз и улыбнулся ей.

Ну что бы он делал без Барти? Он по-прежнему считал ее самой красивой из всех девушек, каких встречал. За эти годы она стала еще красивее, хотя внешне немного изменилась. Длинные волосы до плеч, на лице никакой косметики.

Сегодня Барти была в красном. Она надела длинный красный джемпер и клетчатую темно-синюю юбку. Чем-то это напоминало школьную форму. Юбка была короткой. Барти не чуралась веяний современной моды. У нее были потрясающие ноги. Такие длинные. Одним словом, потрясающие.

Если бы только… Джайлз ненавидел себя за то, что смеет думать об этом, и все же… если бы только она не была столь успешной на своей работе. Когда Барти сообщила ему, что будет работать в издательстве, Джайлз искренне обрадовался. Но потом… Всякий раз, когда она вслух говорила о своей очередной интересной задумке, всякий раз, когда, выслушав ее, мать отвечала: «Барти, да это замечательная мысль», Джайлзу хотелось, чтобы Барти предложила какую-нибудь отчаянную глупость, чтобы на нее обрушилась убийственная вежливость ее матери. Словом, он мечтал, чтобы хоть один раз Барти ткнули носом и указали на ее некомпетентность. Сам он подвергался этой пытке чуть ли не ежедневно.

Джайлз встал, отодвигая рукопись, с которой возился:

– Действительно, пора перекусить. Идем.

* * *

– Хочу поделиться с тобой своим секретом, – сказала Барти, потягивая отвратительную коричневую жидкость, которую в «Лайонс-Корнер-хаусе» имели дерзость называть чаем. – Это потрясающий секрет. Ты сумеешь его сохранить?

– Конечно.

Наверное, мать доверила ей целую книгу для самостоятельного редактирования. А может, даже поручила самой написать книгу. Или…

– Джайлз, да не смотри на меня так хмуро. Я же сказала, секрет потрясающий. Я нашла себе квартиру.

– Квартиру?

– Да. Представляешь, Джайлз, я буду жить в ней одна. Квартира на верхнем этаже, а дом стоит на Рассел-сквер. Район Блумсбери. Правда, романтично?

– Я… полагаю, что да.

– Это гораздо ближе от работы. Я смогу ездить в «Литтонс» на велосипеде. Представляешь, как это приятно. В квартире есть гостиная, спальня и даже кухонька. Я уже практически договорилась с хозяйкой и…

– И когда ты собираешься туда переезжать? – спросил Джайлз, чувствуя, как живот у него наливается свинцовой тяжестью.

– Где-то через месяц. Джайлз, ты только представь: полная независимость… Джайлз, в чем дело? Я думала, ты порадуешься за меня. А у тебя вид совсем не радостный…

* * *

Адель узнала об этом в самом начале. В «Савое» тогда планировалось торжество в честь Марселя Лемуана и его книги «Французские письма», как окрестила роман Венеция, вопя от восторга, что придумала такое удачное название. Близняшки заявили, что обязательно будут присутствовать на торжестве. Адель подбирала себе наряд, примеряя платье за платьем и откладывая в сторону, когда в гостиную вошла Венеция. Взгляд у сестры был какой-то странный. Отсутствующий.

– Доброе утро, сестренка. Как по-твоему, стоит мне надеть это платье? Оно не слишком тошнотворное? – спросила Адель.

– Что?

– Венеция! Ты же знаешь! И надо же, чтобы сегодня, когда мне хотелось чувствовать себя особенно свободной…

– А… да, – отрешенным голосом отозвалась Венеция, стараясь не встречаться с сестрой глазами.

И тогда Адель поняла. Сразу. У них это всегда наступало одновременно. Всегда.

– Венеция, так у тебя…

Венеция молча посмотрела на сестру и опустила глаза.

– Венеция!

– Нет. Еще нет. И что с того? Так и раньше бывало.

– Только один раз, когда ты болела.

– Слушай, давай без драм. Мы на какое время записывались к парикмахеру? Пойду-ка я одеваться. Да перестань ты на меня так смотреть, Адель. Пожалуйста.

– Но…

– Адель, я могу принять ванну? Если мы будем копаться, то опоздаем.

– Венеция…

– Адель, прекрати. Беспокоиться не о чем.

Но это она только говорила.

* * *

Весь день ее одолевало беспокойство. Она беспокоилась, сидя в парикмахерской, пока парикмахер создавал на их головах волнистые узоры. Беспокоилась потом, когда они ели ланч, а ей совершенно не хотелось есть. Беспокойство не оставляло ее ни за туалетным столиком, ни в такси, пока они ехали в «Савой» и она успокаивала сестру, говоря, что та выглядит просто божественно и что Люк Либерман наверняка ее заметит и, возможно, захочет пригласить на обед. Она беспокоилась, переступив порог «Савоя». Отец с гордостью представил их Марселю Лемуану. Она беспокоилась и потом, рассеянно бродя среди гостей, улыбаясь, силясь выглядеть заинтересованной, когда с нею говорили о книге, об издательстве, об отцовской сметке и потрясающем чутье ее прекрасной, талантливой матери. За столом она сидела рядом с Ги Константеном и видела страдания Адели, поскольку место рядом с Люком занимала их мать. Страдания сестры только усилились, когда Люк вначале пригласил танцевать их мать, потом Барти, ее и лишь после этого настал черед Адели. Беспокойство не проходило. Она пыталась беззаботно улыбаться, пыталась не думать об этом, но все равно думала, думала, думала. Может, она напрасно бьет тревогу? Ничего страшного, задержка всего на каких-то два дня. Это вообще ничего не значит. Но поскольку у Адели уже началось, это значило очень много. Фактически все.

* * *

– Мадемуазель Адель?

– Да. А кто говорит? Ой, Люк! Рада вас слышать. Какой замечательный был вчера прием. Я очень надеюсь, мсье Лемуану понравилось.

– Да, ему понравилось. Что касается меня, все могло бы быть еще лучше.

– У вас какие-то неприятности?

– Видите ли… – Его голос потерял долю обаяния, и там зазвучали нотки раздражения. – Мне хотелось еще раз встретиться с вами. Я надеялся пригласить вас на ланч в узком кругу: вы, я и Марсель. Но так получилось, что нам пришлось побывать в нескольких книжных магазинах. А потом у нас была встреча с мсье Бруком. Увы, дела не позволяют нам задержаться в Лондоне. Мне очень, очень жаль, но я звоню, чтобы попрощаться.

– До свидания, – глухим, не своим голосом сказала Адель.

– Скажите, а вы не собираетесь… более активно работать в издательстве, как мадемуазель Миллер? Очень эрудированная девушка. Я просто в восторге от разговора с нею.

Чертова Барти! Ну почему этой девице всегда везет?

– В общем… В этом есть смысл… Да.

– Отлично… Что ж, au revoir, мадемуазель. Я был необычайно рад снова вас увидеть.

– Au revoir, – промямлила Адель.

Если он был необычайно рад ее снова видеть, почему же тогда сегодня вспомнил о ней лишь в последнюю очередь?

* * *

Люк положил трубку. Его мысли продолжали вращаться вокруг Адели.

Избалованная, взбалмошная, глупенькая. Но интересно было бы наблюдать, как эта Адель взрослеет, и помогать ей. Возможно, только не сейчас. Она еще слишком молода. И потом, у него закручивался весьма интересный роман с молодой художницей Колетт де Лиль. Конечно, их отношения не будут иметь счастливый или хотя бы спокойный конец. Но сейчас они забирали у него значительную часть эмоциональной и сексуальной энергии. А Адель можно оставить на потом. Где-то через год, возможно, через два. Конечно, при условии, что за это время она не поторопится выскочить замуж. От нее можно ожидать подобной глупости…

* * *

– Значит, ты нашла квартиру? – сказала Селия. – И хочешь туда переехать?

В ее устах это звучало так, словно Барти намеревалась переселиться в публичный дом.

– Да, тетя Селия. Я нашла квартиру. Прошу вас, позвольте мне съехать.

– Моя дорогая Барти, на это тебе не надо спрашивать моего позволения. Тебе уже больше двадцати одного года, ты сама зарабатываешь себе на жизнь и должна делать то, что хочешь. Если переезд в какую-то квартиру, где ты будешь одна, кажется тебе привлекательнее комфортабельной жизни в нашем доме, где тебе не приходится беспокоиться о мелочах быта, что ж… – Голос Селии дрогнул.

– Да, мне это кажется привлекательнее. Конечно, жить у вас замечательно. Найдется немало причин, чтобы не трогаться с места. Но… если честно, я хочу быть независимой. Хочу чувствовать себя свободной. – Сказав это, Барти допустила ошибку.

– Мне больно слышать, что здесь ты жила в условиях несвободы, испытывая давление.

– Тетя Селия, я этого не говорила. У вас чудесный дом. Мне здесь очень хорошо. Но вы правильно сказали: мне больше двадцати одного года. Думаю, самое время идти по жизни своей дорогой.

– Ну что ж, – ответила Селия, выдавливая улыбку. – Давай пробуй. Кстати, где это… это место, которое ты нашла? Интересно, оно мне знакомо? Вероятно, нет.

Не требовалось обладать особой проницательностью, чтобы увидеть: раздражительность Селии перехлестывала ее обычный уровень. Даже Кит заметил, что она стала «несколько вспыльчивой», а уж он-то просто боготворит мать.

* * *

– Барти собирается переезжать на съемную квартиру, – сказала Селия, придя к матери в дом на Керзон-стрит, где леди Бекенхем проводила все больше времени, особенно зимой. – Ты не находишь, что это дурацкая затея?

– Ничуть. Наоборот, мне нравится ее затея. Девочка хочет быть независимой. У меня это вызывает только восхищение. Тебе следовало бы не упрекать ее, а поддержать. Барти – крепкой породы, как и ее брат. Ты бы видела молодого Билли. Он уже главный конюх, твердо стоит на ногах. Согласись, остальная их родня не поднялась так высоко.

– Ну, этого мы не знаем, – возразила Селия, чувствуя дурацкое желание защищать остальных Миллеров.

– Знаем, еще как знаем. По этой причине родня не желает с ними знаться. Иначе бы они ездили в Эшингем проведать Билли и к вам бы заглядывали, чтобы посидеть с Барти за чаем. Бог с ними. Главное, что брат и сестра стоят друг друга. Они в жизни не пропадут. Умница Барти. Мне очень нравится ее решение.

– Я буду по ней скучать, – призналась Селия.

– Конечно будешь, – ответила леди Бекенхем, глядя на дочь. – Но можешь удовлетворяться хотя бы сознанием того, что поступила правильно. Бекенхем неважно себя чувствует, – добавила она, словно это было логическим продолжением их разговора.

– Неужели? Что с отцом?

– Давление подскочило. Делает все то, чего делать нельзя. Слишком много ест и пьет и ленится выполнять упражнения. А все началось с прошлого года, когда он сломал руку и доктор запретил ему охотиться. Он и впрямь теперь неважно стреляет. Того и гляди, в кого-нибудь попадет. Вот и развлекается тем, что иногда ловит рыбу, а так целыми днями сидит в библиотеке и строчит письма в «Таймс».

Как ни удивительно, но письма в «Таймс» сделались для лорда Бекенхема настоящей страстью. Он всегда писал только на одну из трех тем: отмена обязательного подоходного налога и введение более гуманной формы налогообложения, непрекращающаяся угроза со стороны немцев и, что весьма неожиданно, необходимость запрета смертной казни.

– Бедный папа. Может, нам стоит собрать его письма и опубликовать? Как ты думаешь, он оставляет себе копии?

– Естественно. Каждое письмо он пишет в трех экземплярах. Один отсылает, второй убирает в свой архив, а третий отдает мне. Я их, естественно, выбрасываю.

– Попроси его собрать все письма и отослать мне. Это же часть истории общества. Мы вполне могли бы поместить их в серии «Биографика».

– Думаю, это его растормошит.

– Мне пора домой. – Селия встала. – Венеция себя неважно чувствует. Кит мне рассказал. Ее несколько раз тошнило.

– Надеюсь, она не забеременела, – сказала графиня. – Насколько знаю, это единственная причина тошноты у девиц. Во всяком случае, у моих служанок это было так.

Селия посмотрела на мать и вдруг сама ощутила приступ тошноты.

– Скажешь ты, мама. Я не думаю, что…

– Селия! – перебила ее мать. – Уж кому-кому, а тебе в этой ситуации никак нельзя быть наивной.

Глава 5

– У них родился мальчик! – воскликнула Мод. – Как это здорово! Замечательно! Я так рада. А что еще они пишут?

– Так. Сейчас посмотрим. – Роберт взглянул на бланк телеграммы. – Ребенка назвали Генри. Вес семь футов. Мать и малыш чувствуют себя хорошо.

– Генри! Это очень… английское имя, правда?

– Наверное. – Роберт улыбнулся дочери. – А что ты ожидала?

– Совсем ничего. Мы… мы оказались правы. Я про нас с Джейми. И в том, что они поженятся. И насчет беременности Венеции.

– Ну, мы не знаем наверняка…

– Папа, тут и так ясно. Такие девушки, как Венеция, не тратят время на помолвку, а выходят замуж внезапно. И смотри: малыш Генри родился меньше чем через шесть месяцев после их свадьбы.

– Он… Возможно, это были преждевременные роды. – Роберт ощущал некоторую неловкость, говоря с дочерью на такие темы.

– Здесь я с тобой согласна. Учитывая вес семь фунтов. Впрочем, так ли уж это теперь важно? Уверена: Венеция просто сама не своя от счастья. Я ей немедленно напишу поздравительное письмо и сообщу, что мы все приедем к ним в гости, как только позволят обстоятельства. Ты же хочешь увидеть малыша? Как-никак, это твой первый внучатый племянник!

* * *

Мод поднялась в свою маленькую комнату и уселась писать письмо Венеции. Сейчас они с отцом жили на Лонг-Айленде, в Монтоке. Мод часто говорила, что это самое лучшее место в целом мире. Здешний дом отец построил сам, как и их особняк на Саттон-плейс. Тот дом она тоже любила, но «Овервью» стоял на дюнах, над берегом, что особенно было дорого ее сердцу. Мод любила море. Ей нравилось просто находиться рядом с водой. Ей нравилось нюхать соленый ветер и слушать шум волн. Здесь этот звук был фоном для всех других звуков. Они с отцом часто вместе плавали под парусом и катались вдоль берега. Уик-энд в Нью-Йорке, особенно летом, представлялся Мод бездарной тратой времени.

* * *

– Мод пишет, что они собираются к нам. Правда, замечательно?

Адель послушно улыбнулась сестре и сказала, что это и в самом деле замечательно. Слова в превосходной степени не очень вязались с ее нынешним состоянием. Она пребывала в странном настроении, не то чтобы в подавленном, но все было каким-то тусклым и унылым. Внезапное замужество сестры и погружение в материнство всколыхнули Адель, вызвав у нее не только ревность, но и странное чувство опустошенности. Она ничего не имела против Боя Уорвика, поскольку знала, что он по-прежнему занимает первое место в жизни и сердце Венеции. Однако с рождением Генри все вдруг изменилось. Когда на следующий день Адель пришла навестить сестру, Венеция сказала ей очень четко и почти жестоко: теперь есть некто, кого она любит больше, чем Адель.

– Что-то изменилось, – сказала Венеция, лежа среди подушек – свидетельниц ее крещения болью родовых схваток. – Ты должна знать. Я обязана тебе это сказать, потому что это важно. Понимаешь, мне кажется, что Генри для меня – главная забота. Он важнее, чем кто-либо другой. Даже… даже…

– Я?

– Да. Даже ты, – кивнула Венеция.

– Понимаю. Это вполне нормальные материнские чувства, – почти с официальной вежливостью ответила Адель.

Но это вовсе не было нормальным. Вернувшись домой, она долго рыдала от горя, чувства потери и еще какого-то чувства, близкого к страху. Адель ощущала, что ее жизнь лишилась центра. У нее словно вырвали сердце.

Какое-то время она мечтала о Люке Либермане. Мечты были глупыми, как у школьницы. Адель вспоминала неожиданно сильные чувства, которые он в ней пробудил, и даже представляла, будто он в нее влюблен. Однако через несколько месяцев отец поехал по делам в Париж и, рассказывая о литературной вечеринке, сказал, что встретил там Люка Либермана с какой-то женщиной, явно его любовницей. Адель это задело и рассердило, ужасно рассердило. Она заставила себя выкинуть Люка из головы.

Ей отчаянно требовалось если не замужество, то что-то еще. Какой-то статус, самостоятельная жизнь. Но что именно? Этого она не знала.

Очевидным и, казалось бы, неизбежным решением была работа в родительском издательстве, однако Адель не горела желанием туда идти. Она совершенно не интересовалась ни книгами, ни процессом их создания. Дни проходили, похожие один на другой: скучные, одинокие, скрашиваемые лишь магазинами и сплетнями. Адель все чаще спрашивала себя, что же из нее получится.

* * *

– Что случилось? – спросила Венеция.

Теперь они поменялись ролями. Венеция всерьез беспокоилась за Адель.

– Что случилось? Ничего особенного. С чего ты взяла?

– Делл, я же вижу, в каком ты состоянии. Давай рассказывай.

– Я… я не знаю. Мне немного…

– Одиноко? – Темные глаза Венеции смотрели на нее задумчиво и с нежностью. – Мне очень жаль, Адель. Очень жаль.

– Не глупи. – Адели вовсе не хотелось становиться предметом жалости или плакаться сестре на свою судьбу. – Со мной все в полном порядке. Мне просто скучно. Конечно, будь я замужем, нашлось бы много занятий. Но я не могу выйти замуж за первого встречного. Словом, мне хочется чем-нибудь заниматься. Вот только никак не придумаю чем.

– Что, никаких мыслей?

– Абсолютно никаких.

– Да. Мне бы тоже стало тошно. Давай подумаем. – Венеция погладила Генри по пушистой головке, улыбнулась сыну и не без усилий вновь обратила внимание на сестру. – Ведь есть столько разных занятий.

– Не знаю, о каких ты говоришь, – сказала Адель. – Мне они не попадались.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю