Текст книги "Красный генерал Империи 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

С Сандро мы простились с условием встретиться ещё раз в феврале одиннадцатого, простите, двенадцатого года, за месяц до подачи дела.

В ноябре одиннадцатого года я подвёл итог году.

В тетради я написал длинно. Не короткой строкой.

'Одиннадцатый год. У меня собралось всё, что нужно к двенадцатому. Мищенко привёз папку из Маньчжурии. У меня сводная по делу В готова, тридцать восемь страниц. Сандро согласен на свидетельство. Сосо подготовлен по всему ходу дела. Государыня-мать прикрывает с семейной стороны. Витте до конца не доживёт, я к нему ещё пойду на могилу в августе двенадцатого, в годовщину.

Государь у меня в передней в мае сказал, что я ему стал тем человеком, к которому он хочет приходить с тяжёлыми моментами. Это самая трудная для меня часть впереди. У меня к подаче папки государю надо суметь предстать перед ним не как тот, кто его эксплуатирует, а как тот, кто ему верен.

У меня впереди три месяца. Февраль-март двенадцатого – подача папки. Апрель-май – обсуждения. Июнь-июль – Чрезвычайное присутствие. Август-сентябрь – Манифест. Октябрь-декабрь – новое правительство.

Я к этому подготовлен. У меня есть Сосо, Ленин, Кондратенко, государыня-мать, Сандро, Мищенко, Северцов. У меня есть Артемий. У меня есть Татьяна Ивановна за плечом.

У меня впереди главный год.

Я к нему готов'.

Закрыл тетрадь.

В декабре одиннадцатого года я зашёл к Сосо в его кабинет. У него был поздний вечер, мы вдвоём.

– Иосиф Виссарионович.

– Слушаю.

– Я Вам сегодня вечером весь план расскажу полностью. Со всеми деталями. Чтобы у Вас к двенадцатому году в голове всё было.

– Слушаю.

Я ему рассказал. На три часа. Со всеми именами, со всеми датами, со всеми расчётами. Я ему рассказал про папку. Про Сандро. Про Чрезвычайное присутствие. Про Манифест. Про новое правительство. Про Ленина как премьера. Про самого Сосо как наркома национальностей.

Сосо слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он сказал:

– Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

– Слушаю.

– У Вас в этом плане Вы сами на каком месте?

Я подумал.

– Я в Государственном совете, как старшая палата. Я не премьер. Я не нарком. Я координатор.

– И сколько Вы в этом плане себе отпускаете?

Я посмотрел на Сосо.

Я долго молчал.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. Я в этом плане себе отпускаю до конца. Кречетов мне в мае десятого года сказал, что у меня сердце сдало на двадцать процентов, и что я к двенадцатому году должен дойти живым. После двенадцатого, как он мне сказал, он мне ничего не обещает. Я к этой формуле в моей внутренней жизни привык.

– То есть Вы рассчитываете не дожить.

– Я не рассчитываю. Я допускаю.

– Сколько Вы себе допускаете после двенадцатого?

– Год-два-три. Сколько Бог даст. Может, и пять. Но не больше.

Сосо долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Я Вам в ответ скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Если Вас не станет в этом плане, я Вашу часть подберу. Не сразу, не идеально. Но подберу. Я к этому теперь готов.

Я посмотрел на Сосо.

У меня в груди что-то ёкнуло.

– Иосиф Виссарионович.

– Слушаю.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы пожали руки.

Я пошёл к себе.

В кабинете было пусто. Артемий уже спал внизу. Я сел в кресло у камина.

За окном падал декабрьский снег.

Я подумал, что у меня сегодня случилось то, что я в Тифлисе в седьмом году в первой встрече с Сосо в гостинице на Михайловском не мог даже представить. У меня сегодня тот человек, который четыре года назад только-только согласился со мной переписываться, сегодня принял на себя обязательство подхватить мою часть, если меня не станет.

Это было самое крупное, что у меня в этой жизни случилось за все мои петербургские годы.

Не папка. Не Манифест. Не Государственный совет. А Сосо, который сегодня вечером сказал «подберу».

Я записал в тетради короткой строкой:

«Декабрь одиннадцатого. Сосо: „Если Вас не станет, я Вашу часть подберу“. Это и есть, что хорошее».

Закрыл тетрадь.

Заснул в кресле. Артемий через час пришёл, накрыл меня пледом, погасил свечу.

За окном падал снег.

Так заканчивался у меня одиннадцатый год.

Глава 9

Двенадцатый год начался в Петербурге с холодов.

В январе мороз стоял до тридцати градусов, и Нева промёрзла толстым льдом, по которому от Литейного моста до Васильевского люди ходили пешком в обе стороны. Артемий по утрам топил в моём кабинете печь с пяти часов, и я к восьми утра садился за стол в обыкновенном моём порядке. На столе лежали газеты, телеграммы, шифры. По обыкновенному моему хабаровскому привычке к утренней работе я в эти петербургские месяцы не отступал. У меня впереди был год, какого у меня раньше не было, и я к нему готовился по часам.

К Сосо я в первую неделю января не заходил. У него у меня в плане была работа по открытой папке, и я ему её предоставил вести самостоятельно. Я с ним виделся за обедом раз в три дня и за чаем по вечерам – мы оба избегали в эти разговоры впускать дело двенадцатого года, чтобы у нас в голове свежесть к нему сохранилась. Сосо это понимал. Он со мной за столом обсуждал газеты, погоду, новости с Кавказа, дела сестёр Сванидзе (у них Яков рос здоровым, ему уже было четыре с половиной года, и сёстры писали Сосо тёплые письма раз в месяц).

В январе случилось то, что я в плане условно держал «искра».

Это был скандал в прессе. Я о нём знал заранее – мы его с Сосо и с Тер-Петросовым готовили с октября, через цепочку посредников, по той самой статье, какую Сосо мне предлагал ещё в одиннадцатом году. Статья прошла не в нашей газете «Россия трудящаяся», а в одной из московских частных еженедельных «Биржевых новостях», и не за моей подписью, и не за подписью Сосо, и не за подписью кого-либо из моих известных людей. Она прошла за подписью «А. И. Северский», что было обыкновенным русским псевдонимом, под которым в эти месяцы по моей просьбе писал один из наших дальневосточных корреспондентов, переехавший в Москву в шестом году и работавший там как обыкновенный публицист.

Статья называлась «Из жизни одной парижской дамы». Она была написана в развязно-светском тоне, как обычно пишут о парижских делах русских великих князей в обыкновенных салонных журналах. В статье не называлось ни одного полного имени. Вместо имён были вензели, инициалы, намёки. Но эти намёки были так расставлены, что человек, который в петербургских делах хоть немного разбирался, без труда узнавал героев.

Главный герой статьи – «один из наших августейших родственников, путешествующий по Парижу с супругой и без» – был, конечно, Кирилл. Парижская дама – мадемуазель де Ла Тур, которую в петербургских кулуарах знали и о которой обыкновенно шептались на ужинах. В статье приводилась цепочка эпизодов из жизни этой дамы за последние три года: два летних сезона в Биаррице, осенний сезон в Ницце, парижская квартира на улице Сен-Жорж, обстановка в этой квартире, обыкновенные счёты от ювелира Boucheron. И в финале статьи приводились две цифры. Первая: «один из наших августейших родственников» оплатил парижской даме за два года около сорока двух тысяч франков по обыкновенным ювелирным счётам. Вторая: «этот один» получил за тот же период через посредника в Цюрихе восемьдесят пять тысяч франков «не вполне ясного происхождения».

Статья вышла в номере от пятнадцатого января.

Семнадцатого её в Петербурге читали все. К двадцатому она была переведена и появилась в парижской «Le Figaro» под заголовком «Скандал в русской августейшей семье». Двадцать второго в Берлине «Berliner Tageblatt» вышел со своей передовицей. К концу января у нас в петербургских салонах ни о чём другом не говорили.

Я в эти дни сидел в моём кабинете и читал реакции.

Реакций было четыре сорта. Первый – «правое крыло», какое обыкновенно встаёт на защиту любого великого князя по принципу «своих не сдаём». От них шли громкие письма в редакции с требованием суда над автором статьи за «оскорбление августейшей фамилии». Второй – кадетско-октябристский середняк, какой обыкновенно радовался любой возможности уколоть великих князей, но при этом не желал лезть в скандал сам. От них шла осторожная аналитика в их газетах: «факты статьи не подтверждены, но если они верны, это требует разъяснения». Третий – социал-демократы, какие в этом скандале нашли подтверждение всем своим многолетним заявлениям о «гнилости верха». От них шли резкие статьи в нашей «России трудящейся» и в других левых газетах. Четвёртый – обыкновенная читающая публика, какая обсуждала, охала и кивала.

Двадцать восьмого января ко мне пришёл Кондратенко.

Я его принял в кабинете. У него на лице было то выражение, какое у думского человека появляется в дни крупного скандала: смесь профессионального интереса и личной осторожности.

– Николай Иванович.

– Роман Исидорович.

– У меня к Вам по поводу статьи.

– Слушаю.

– Я Вас не спрошу, имели ли Вы к ней касательство. Я бы хотел Ваш совет: какая у нас в Думе должна быть на это реакция.

Я подумал.

– Роман Исидорович. У Вас в Думе по этой статье будет три предложения. Первое – от правых: требование запросить правительство о принятии мер против газеты и автора. Второе – от кадетов и октябристов: требование разъяснений от соответствующих ведомств. Третье – от социал-демократов: требование общего обсуждения «положения дел при дворе». Я бы Вам посоветовал по всем трём проголосовать «воздержался».

– Воздержался?

– Воздержался. По первому – потому что я не хочу, чтобы у нас в стране закрывали газеты за публикации о великих князьях. По второму – потому что я не хочу, чтобы у нас в стране Дума требовала «разъяснений» о частной жизни членов императорской семьи. По третьему – потому что я не хочу, чтобы у нас в стране эта тема обсуждалась в думском зале, при публике, в обыкновенной парламентской форме. У меня к этому делу есть свой план, и в этом плане Дума не участвует.

Кондратенко долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Я понял. Я воздержусь.

– И я Вам ещё одно скажу. У меня к Вам просьба. Я Вас прошу: в кулуарах с другими депутатами по этому вопросу не высказываться. Если будут спрашивать прямо, отвечайте «у меня по этому вопросу мнения нет, статья сомнительная, требует проверки». Не больше.

– Сделаю.

– Спасибо.

Кондратенко ушёл.

В тот же вечер ко мне пришёл Сосо.

– Николай Иванович. У меня к Вам по обстановке.

– Слушаю.

– У меня по моим источникам в окружении Кирилла информация. Кирилл за прошедшую неделю обратился к государю с письменным прошением о наказании автора статьи и редактора газеты. К прошению присоединились его брат Борис и его брат Андрей. К ним по моим сведениям склонны присоединиться Николай Николаевич Младший и Сергей Михайлович. То есть у нас сегодня вечером у государя на столе будет коллективное обращение пяти великих князей по делу. Государь будет на это реагировать.

– Когда обращение придёт государю?

– Завтра утром.

– Хорошо. У меня к Вам просьба.

– Слушаю.

– Сейчас Вы поезжайте в Аничков. Я Вам через двадцать минут пошлю записку государыне-матери. Она Вас примет вечером. Передайте ей от меня устно: «Николай Иванович просит передать Вашему сыну через Вашу собственную линию следующее: великие князья завтра подадут прошение о наказании автора статьи. Николай Иванович просит государя в ответ на это прошение никаких действий не предпринимать до личной встречи с Николаем Ивановичем. Николай Иванович готов прийти в любой день и час по вызову. До этой встречи государю просьба: не подписывать ничего и никаких заявлений не делать». Это всё.

– Принимаю.

Сосо ушёл.

Я остался в кабинете. Артемий принёс мне самовар.

– Артемий.

– Слушаю.

– Сегодня день.

– Слушаюсь.

В эту ночь я не спал. У меня в моей голове шёл расчёт всех возможных реакций государя на завтрашнее прошение. У меня по моим прикидкам выходило четыре сценария. Первый – государь подписывает указ о наказании автора статьи. Это самый плохой для меня сценарий. Второй – государь обращение откладывает «на изучение», вызывает меня для совета. Это самый вероятный сценарий, мой расчёт основан на нашем с ним пятилетнем взаимодействии. Третий – государь обращение принимает, но переадресует Столыпину для расследования. Это средний сценарий. Четвёртый – государь обращение отклоняет с короткой резолюцией «не подлежит немедленному решению». Это лучший сценарий, но самый маловероятный.

Я лежал и считал. По моим расчётам – шестьдесят процентов на сценарий два, двадцать на сценарий три, пятнадцать на сценарий один, пять на сценарий четыре.

Я к утру был уверен, что государь меня вызовет.

Государь меня вызвал тридцатого января, к полудню.

Записка пришла через граф Граббе. Текст короткий: «Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу приехать в Александровский дворец к четырём пополудни. Я Вас вызываю по делу, какое у меня сегодня крупное и какое я без Вашего совета решать не хочу. Николай».

Я записку прочёл. Сосо мне через час прислал записку коротко: «Я в готовности. С Вами ехать или ждать в кабинете?». Я ответил: «Со мной. До дворца – со мной. В кабинет – без Вас. Назад – со мной».

В четыре я был в малом кабинете Александровского дворца. Сосо ждал в передней. Государь меня встретил у двери.

Он был утомлён. У него на лбу была та морщина, какая у него обыкновенно появлялась в крупные моменты, плюс ещё одна, какой я раньше не видел, – поперёк переносицы. У него глаза были покрасневшие, как у людей, у которых ночь без сна.

– Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

– Государь.

Мы пожали руки. Он указал мне на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив.

– Николай Иванович. У меня вчера и сегодня тяжёлый день. Я этим утром получил коллективное обращение от пяти моих кузенов и племянников по поводу статьи в «Биржевых новостях». Они от меня требуют принять меры против газеты и против автора. Они в обращении пишут – я Вам процитирую – «положение, при котором русская пресса позволяет себе обсуждать частную жизнь Августейшей фамилии в развязно-салонном тоне, представляет посягательство на нашу честь, и мы как члены Императорского Дома просим Государя восстановить порядок».

Я слушал внимательно.

– Государь. Что Вы намерены делать?

Государь долго молчал.

– Николай Иванович. Я не знаю. Я для того Вас и вызвал. У меня по этому делу разорванная голова. У меня с одной стороны кузены, которым я родственник, и которым я обязан по семье. У меня с другой стороны страна, в которой я не хочу пресс ставить в одно положение с польскими цензорами времён моего деда. У меня с третьей стороны мать, которая мне утром сказала через граф Граббе одно: «Государь, посоветуйся с Николаем Ивановичем». У меня вижу с четвёртой стороны те материалы из статьи, которые меня самого как государя, не как родственника, должны бы заставить призадуматься.

Я кивнул.

– Государь. Я Вам отвечу прямо.

– Слушаю.

– У Вас на столе сегодня лежит коллективное обращение пяти великих князей. Если Вы по этому обращению примете меры – закроете газету, накажете автора, выскажете публичное порицание прессе – у Вас в стране будет следующее. Кадетско-октябристский середняк отнесётся с непониманием. Социал-демократы отнесутся с резкой враждебностью. Левая и умеренная пресса начнёт кампанию в защиту свободы слова, на которую Вы будете втянуты как фигура, наказывающая по родственному обращению, а не по существу. И – это самое важное – в кулуарах все заметят, что Вы испугались. У Вас в этом моменте у государя проявится слабость, какой за прошедшие шесть лет в ваших отношениях с Думой и с обществом не было. У Вас весь авторитет, какой Вы за эти годы у общества заработали, треснет.

Государь долго молчал.

– А если я не приму мер?

– Если Вы не примете мер, у Вас будет следующее. Кузены и племянники возмутятся. Они к Вам подойдут с новыми обращениями, более резкими. Они через окружение государыни (Александры Феодоровны) попытаются на Вас давить через семейную линию. Они в собственных кругах начнут говорить о Вашей «слабости перед Думой». У Вас на месяц-полтора будет тяжёлая семейная обстановка.

– И что мне делать?

Я подумал. Подержал паузу.

– Государь. Я Вам предложу третий путь. Не «принять меры» и не «не принять». А «отложить с собственной резолюцией».

– Какой?

– Государь резолирует обращение следующим образом: «Принимаю к сведению. Считаю необходимым сначала установить факты, изложенные в статье. Передаю дело в Совет министров для обыкновенного расследования. До результатов расследования никаких решений не принимаю». Это уравновешивает обе стороны. Великим князьям государь не отказал – он направил дело на расследование. Прессе государь не пригрозил – он не закрывает газету и не наказывает автора. Общественности государь дал понять, что он факты будет проверять, а не родственные требования автоматически удовлетворять. Это сильный ход. Он Вам сохранит обе позиции.

Государь долго молчал.

– А если факты подтвердятся?

– Государь. Это то, о чём я с Вами хочу с Вами поговорить. Если факты подтвердятся, у нас с Вами будет другой, более тяжёлый разговор. К нему я готов. Я Вам в этом разговоре, если он состоится, предложу нечто более крупное, чем расследование одной статьи.

Государь посмотрел на меня внимательно.

– Николай Иванович. Я Вас по этому намёку понял.

– Государь.

– Я Вас слышу. Я Ваш совет принимаю по сегодняшнему делу. Я обращение отложу с резолюцией о расследовании. Совет министров я попрошу заняться этим неспешно. Я Вас прошу: подготовьте мне формулировку резолюции. К завтрашнему утру.

– Сделаю.

– И ещё одно, Николай Иванович.

– Слушаю.

– Если у меня к Вам через две-три недели будет тот более тяжёлый разговор, о котором Вы упомянули, я Вас прошу: не торопите меня в нём. У меня в моей жизни были моменты, когда я принимал решения слишком быстро, и потом жалел. Если у нас с Вами будет крупный разговор, я Вас прошу: дайте мне время. Не два дня. Не неделю. Месяц. Я Вам в этом месяце буду думать вместе с Вами.

Я посмотрел на государя.

– Государь. Я Вам этот месяц обещаю.

– Спасибо.

Мы пожали руки. Государь меня обнял на прощание, как было у нас в новой привычке.

В коляске обратно я долго молчал. Сосо у меня в кабинете ждал. Когда я вошёл, он встал.

– Николай Иванович.

– Сосо.

– Как?

– Хорошо. Государь отложил с резолюцией. Меня просит через две-три недели готовиться к большому разговору. На большой разговор он у меня попросил месяц на обдумывание.

Сосо подумал.

– Это значит март-апрель?

– Это значит март-апрель.

– У нас всё по плану.

– У нас всё по плану.

Мы пожали руки. Я сел писать формулировку резолюции для государя.

В феврале по делу шло расследование Совета министров.

Столыпин его поручил товарищу министра внутренних дел Маклакову – Николаю Алексеевичу Маклакову, не Василию Алексеевичу (тот был у кадетов в Думе), а его двоюродному брату, человеку среднего ума, обыкновенно служилому, без особой инициативы. Это был у Столыпина обыкновенный приём: дать крупное дело человеку, который его развалить не сможет, но и быстро не двинет. Столыпин со мной по этому делу не общался впрямую, но через канцелярию мне дал понять, что «расследование будет вестись неспешно, обыкновенным канцелярским порядком».

Это было то, что мне нужно.

Маклаков по моему наблюдению через посредников запросил у Министерства финансов справки по швейцарским и французским счётам, у которых обыкновенно ответы готовились по два-три месяца. У Министерства иностранных дел запросил справки по парижской квартире на улице Сен-Жорж, у которых ответы готовятся через посольство в Париже, что тоже по два-три месяца. У Министерства юстиции запросил справки по «А. И. Северскому» как авторе статьи, и тут ответ пришёл быстро (наш человек в Москве был известен), но Маклаков с ним ничего не делал, оставил в деле.

К середине февраля «расследование» обыкновенно стало в неподвижное состояние.

В этом расследовании мне нужно было одно: чтобы оно не давало результатов до апреля. К апрелю у меня будет другой разговор с государем, и в этом разговоре расследование само по себе будет не нужно. Оно нужно только сейчас, как формальная отсрочка.

Маклаков мне это обеспечил.

Кирилл с братьями в феврале трижды обращались к государю с напоминаниями о деле. Государь каждый раз отвечал коротко: «Расследование идёт. Жду результатов». Кирилл к концу февраля начал нервничать. По моим сведениям через государыню-мать, он на одном из семейных ужинов в начале марта сказал: «Государь к нам как к чужим относится. Мы по нашей крови ему ближе всех, а он нас в ряду с обыкновенными подданными ставит». Это было то, что мне нужно было услышать.

В первой половине марта я подготовил с Сосо окончательный вид папки.

Мы её перечитали с ним вечерами за две недели. Я ему её показывал по разделам, я ему рассказывал, откуда какой материал, я ему отвечал на его вопросы. У него к ней было профессиональное любопытство – у него теперь у меня в круге была своя степень допуска, и он эту степень осваивал.

К двадцать второму марта папка была готова к подаче.

Я Сосо в этот вечер сказал:

– Иосиф Виссарионович. Завтра я к государю пойду. Я Вам только это говорю, чтобы Вы знали. Я Вам не прошу присутствовать. Это разговор у меня с государем, один на один.

– Понял.

– Я Вас сегодня вечером прошу одно. Если у меня по этому разговору не будет того результата, какой мы планировали, я Вам вечером расскажу. Если я не вернусь к двенадцати ночи, Вы Северцову сообщите, что я задержан или арестован, и Северцов знает, что делать. У меня в сейфе у Северцова лежат мои письма-указания на этот случай.

Сосо долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Вы думаете, что государь Вас может арестовать?

– Я думаю, что государь меня не арестует. Я думаю, что великие князья через государыню Александру Феодоровну могут попытаться на государя надавить в момент моего прихода и попросить меня немедленно изолировать. Это не вероятно, но возможно. Я к этой возможности подготовлен.

– Я к этой возможности тоже подготовлен.

– Я знаю.

Мы пожали руки.

В этот же вечер я обновил мои письма-указания у Северцова. Я их написал ещё в декабре, но за прошедшие три месяца в плане кое-что сдвинулось, и я их переписал. В письмах были инструкции на случай моего ареста, исчезновения или смерти. Кто меня замещает. Кому передаётся круг. Какие письма куда отправить. Сосо в этих письмах было самое подробное место, в нескольких страницах.

Я с письмами провозился до двух часов ночи. Артемий мне приносил чай.

– Артемий.

– Слушаю.

– Если со мной завтра что случится, Северцов с тобой будет говорить. Он тебе всё расскажет.

– Слушаюсь. А если ничего не случится?

– Тогда я завтра вечером приду домой, и ты мне разогреешь ужин.

– Слушаюсь.

Я лёг в три часа ночи. Заснул быстро. Татьяна Ивановна мне в эту ночь не приснилась. Я в этом не удивился: она у меня обыкновенно приходила в крупные моменты, а двадцать третье марта у меня в плане ещё не было крупным днём. Крупный день у меня будет в тот, когда государь папку прочтёт. Это будет через три-четыре дня.

Двадцать третьего марта в десять утра я приехал в Александровский дворец.

Со мной были Артемий (он ждал в передней) и Северцов (он ждал у канцелярии). Я в малый кабинет шёл один, в обыкновенной форме статского с тёмно-синим сюртуком. В руке у меня была кожаная папка с тридцатью восемью страницами – той самой, которую я в январе одиннадцатого года перевязал ремнями и положил в сейф, и которую я за прошедший год пополнил с Мищенко до окончательного вида.

Государь меня встретил у двери.

– Николай Иванович.

– Государь.

Мы пожали руки.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Между нами на маленьком столике стоял самовар.

– Николай Иванович. Я Вас слушаю.

– Государь. Я к Вам сегодня пришёл с тем тяжёлым разговором, о котором мы говорили в январе.

– Я ожидал.

– Я Вам сегодня передам один материал. Я Вас прошу: возьмите его, прочтите в Ваше удобное время, в одиночестве, не торопясь. После того как Вы его прочтёте, мы с Вами встретимся ещё раз. На этой второй встрече я Вам предложу действия, какие из материала вытекают. Я Вас сегодня прошу одно: материал прочесть. Действий пока не предлагаю. Решений пока не прошу.

Государь долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. У Вас в этой папке что?

– Государь. У меня в этой папке материалы по нескольким лицам из Вашей семьи. Они касаются их финансовых дел, их связей с иностранными представителями, и их участия в определённых государственных решениях за последние десять лет. Материалы собирались мной в течение восьми лет, в обыкновенном частном порядке, через моих доверенных людей. Они проверены по основным фактам. Они представляют, на мой взгляд, картину, требующую Вашего внимания.

– Сколько страниц?

– Тридцать восемь.

– Имена?

– Двенадцать.

Государь долго молчал. Потом он сказал тихо:

– Николай Иванович. Я возьму папку. Я её прочту. Сколько Вам нужно времени?

– Государь. У Вас столько, сколько Вам нужно. Я бы Вам предложил три-четыре дня. Если Вам нужно больше, я не тороплю.

– Я её прочту за три дня. Я Вас вызову на четвёртый.

– Хорошо.

Я подал ему папку. Он её принял двумя руками. Положил на стол рядом с собой. У него в этот момент на лице было то особое выражение, какое у людей появляется, когда они принимают в руки то, что у них в жизни всё переменит.

– Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

– Слушаю.

– Эта папка для меня одного, или ещё кто-то её читал?

Я подумал.

– Государь. Её читал я. Её читал Сосо. Её читал Северцов в общих местах. Это всё. Три человека, включая меня.

– Никто из великих князей не знает?

– Не знает.

– Витте знал?

– Витте знал общий план, не папку. Он умер до того, как папка была закончена.

– Государыня-мать знает?

– Государыня-мать знает в общих чертах. Не папку. Я ей о моих намерениях говорил частным образом в январе девятого года в Аничковом.

– Столыпин?

– Не знает.

– Куропаткин?

– Не знает.

– Ленин?

– Не знает.

Государь долго молчал.

– Николай Иванович. Это материал, который у Вас в кругу четыре человека. Это серьёзно.

– Это серьёзно, Государь. Потому я Вам и приношу его в этом виде. Не публично. Не через канцелярию. Не через Совет министров. Через моё личное приношение.

– Я это понимаю.

Государь долго смотрел на папку. Потом перевёл взгляд на меня.

– Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос.

– Слушаю.

– Вы у меня в моей жизни – тот человек, к которому я в этом году привык прийти с тяжёлыми моментами. Я об этом Вам говорил в мае одиннадцатого. Сейчас Вы мне приносите тяжёлый момент сами. Я Вас за это не упрекну. Я Вам сейчас скажу: у меня к Вам доверие после этого приношения не убывает. У меня оно прибавляется. Потому что Вы пришли с этим ко мне, а не к Думе, не к прессе, не к Столыпину. Вы пришли ко мне как к старшему. Я это ценю. Я Вам в этом отвечу: я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник. Я постараюсь.

Я долго смотрел на государя.

У меня в груди ёкнуло.

– Государь.

– Слушаю.

– Я Вас об этом ответе не просил. Вы мне его сами дали. Это для меня сегодня – самое крупное, что в этом дне случилось.

– Я знаю.

Мы пожали руки. Государь обнял меня на прощание.

Я вышел в переднюю. Артемий ждал.

– Артемий. Едем.

– Едем.

В коляске я долго молчал. Я думал, что у меня сегодня в Александровском дворце случилось то, чего я в моём плане давно ждал, и что у меня случилось лучше, чем я ожидал. Я ждал, что государь возьмёт папку. Он взял. Я ждал, что государь у меня спросит круг знающих. Он спросил. Я ждал, что государь у меня попросит время на чтение. Он попросил. Это всё было по моему расчёту.

Я не ожидал того, что он мне сегодня сказал в конце. Что у него ко мне доверие после этого приношения не убывает, а прибавляется. Что я к нему пришёл как к старшему, и что он мой материал прочтёт как старший, а не как родственник.

Это было крупное. Это было то, ради чего я в эту жизнь пришёл шестого мая девятисотого года в Хабаровск. Чтобы у государя в моменте крупного государственного выбора у него рядом был человек, к которому он не как к министру, а как к старшему.

У меня сегодня это получилось.

Я в коляске закрыл глаза. У меня по щеке текла слеза. Артемий молчал.

Дома Северцов меня встретил у двери. Он на меня посмотрел внимательно.

– Николай Иванович.

– Сергей Андреевич.

– Папку?

– Принял. Будет читать три дня. Вызовет на четвёртый.

Северцов кивнул. Не сказал больше ничего. Помог мне снять пальто.

Я поднялся в кабинет. Сел в кресло у камина. Артемий принёс самовар.

Сосо пришёл через час. Без записи. Сел напротив.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Расскажете?

– Расскажу.

Я ему рассказал. Подробно. С каждой фразой государя. С каждым моим ответом. С пожатием руки. С объятием на прощание. С последней его фразой про «доверие не убывает».

Сосо слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он долго молчал.

Потом сказал:

– Николай Иванович. У меня к этому одно слово.

– Слушаю.

– Это редко.

Я посмотрел на Сосо.

– Что редко?

– Что у государственного человека на крупном моменте у него рядом тот, к кому он как к старшему. Это в государственной истории редко. У Александра Второго рядом таких не было. У Александра Третьего рядом таких не было. У этого Николая до Вас рядом таких не было. Сейчас есть. Это, Николай Иванович, – Ваша заслуга. Не плана. Не папки. Не подготовки. А Вашей.

Я долго молчал.

– Иосиф Виссарионович.

– Слушаю.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы пожали руки.

Сосо ушёл к одиннадцати. Я остался в кресле.

Татьяна Ивановна в эту ночь мне приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.

– Сергей.

– Таня.

– Сегодня крупный день.

– Я знаю.

– У тебя получилось.

– У меня получилось не сегодня. У меня получится через три-четыре дня, когда государь прочтёт.

– Нет, Сергей. У тебя получилось сегодня. То, что государь прочтёт, – это его работа. Твоя – то, что он у тебя сегодня принял папку и сказал, что он её прочтёт как старший. У тебя сегодня получилось.

– Таня.

– Что, Сергей?

– Я устал.

– Я знаю. Поспи.

– Я посплю.

Я в этом сне закрыл глаза. Когда я открыл, у меня в кабинете было утро, я в кресле, прикрытый пледом, Артемий разводит огонь в камине.

– Артемий.

– Слушаю.

– Какой сегодня?

– Двадцать четвёртое марта, ваше высокопревосходительство. Воскресенье.

– Я в кресле всю ночь?

– Всю ночь. Я Вас не будил.

– Хорошо.

– Завтракать будете?

– Буду.

Я подошёл к окну. За окном был утренний мартовский Петербург. На Неве лёд уже подтаял, на нём чёрные полосы. На Каменноостровском первый утренний обыкновенный извозчик. Над городом висело тонкое серое утреннее небо.

Я подумал, что у меня сегодня воскресенье. Что государь у меня в Александровском дворце с папкой. Что у меня впереди три дня ожидания, и потом четвёртый день – вызов.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.