Текст книги "Красный генерал Империи 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Это и было то, к чему я в эту жизнь пришёл.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло. Артемий принёс самовар.

– Артемий.

– Ваше высокопревосходительство.

– Ты сегодня тоже устал?

– Я-то простой. Не устаю.

– Простой и крепкий.

– Так точно.

Мы выпили чая. Артемий ушёл к себе. Я остался в кресле.

Подумал, что завтра – четверг, у меня день обедов с Кондратенко. У меня в среду были думские прения по бюджету, я их пропустил, на них ходил Кондратенко. Завтра он мне принесёт сводку. Послезавтра – суббота, у меня обед с Лениным и Сосо у меня здесь. Потом воскресенье, у меня выходной. В понедельник Государственный совет. Во вторник у меня встреча с Извольским по итогам Боснийского кризиса. В среду у меня заседание у государя по бюджету восьмого года.

Это была не неделя приключений. Это была неделя работы.

Это и есть, что хорошее.

Я лёг спать в одиннадцать. Заснул быстро.

Татьяна Ивановна в эту ночь не приходила. Она в эти дни обыкновенно не приходила, она приходила только в крупные моменты, и в эти осенние недели крупных моментов не было. Был только тихий рабочий ход.

Так заканчивался у меня восьмой год.

Глава 6

Девятый год начался у меня с приглашения в Аничков дворец.

Записка пришла шестнадцатого января, через граф Граббе, на серой бумаге, с собственноручной надписью. Я её прочёл в утреннем кабинете, отложил чай.

«Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу зайти ко мне в Аничков, когда у Вас будет удобно, на этой неделе. Я Вас не вызываю по службе. Я Вас приглашаю как старая женщина, которой хочется с Вами поговорить о её сыне и о её семье. Я бы хотела, чтобы Вы пришли один, без свиты и без записи. Если Вам удобно, я буду ждать Вас в среду к четырём пополудни. Мария Фёдоровна».

Я записку прочёл два раза.

Это была первая записка от государыни-матери за все мои годы в Петербурге. Я с ней до этого виделся два раза, оба раза формально: один раз на парадной церемонии в шестом году, при назначении меня в Государственный совет, второй раз на крестинах дочери одного из великих князей в восьмом году. Оба раза я ей был представлен, и оба раза она мне сказала пять-шесть слов вежливости, не больше. Я знал, что она ко мне относится с уважением – это мне передавал Витте, который с ней лично разговаривал по разным делам, – но прямого общения у нас с ней не было.

И вот теперь – её записка. Без свиты. Без записи. О сыне.

Я понял две вещи сразу. Первая: государыня-мать решила со мной поговорить о тех, о ком я с государем сам ещё не говорил напрямую. Второе: она это делает у себя дома, в Аничковом, потому что она не хочет, чтобы об этом разговоре узнал двор. Аничков дворец был её собственным двором, со своей прислугой, с её доверенными фрейлинами, с её собственным распорядком. Государь туда заходил к матери редко, по своим понятиям почтительно, но и осторожно. Государыня (жена) туда не заходила вообще, у неё с матерью мужа отношения были обыкновенно холодные.

Если государыня-мать звала меня в Аничков, она звала меня в свой собственный круг.

Я ответил коротко: «Ваше Величество. Я к Вам в среду к четырём буду. Гродеков».

В среду я поехал.

Аничков дворец стоит на углу Невского проспекта и Фонтанки, в обычном своём виде малого императорского дворца. Я в нём раньше не бывал, кроме приёмов. На этот раз меня впустили через боковой подъезд, у которого ждал гофмаршал государыни-матери, князь Шервашидзе. Он мне поклонился, провёл по коридору, мимо парадных гостиных, во внутренние покои.

В малой гостиной государыни-матери у окна стоял круглый чайный стол, накрытый на двоих. Тарелки фарфоровые, серебряные ложки, простой ржаной хлеб с маслом, тонкий лимон, мёд. Это была та датская простота, какую государыня-мать сохранила за пятьдесят лет в России, не подражая русской пышности.

Государыня-мать вошла через минуту после меня.

Я её в моей советской памяти знал по фотографиям и портретам: маленькая, с тонким лицом, с большими тёмными глазами, обыкновенно в чёрном или тёмно-синем. Сейчас, в её шестьдесят один год, она была такой же. Маленького роста, на полголовы ниже меня. Платье тёмно-серое с белой отделкой. Седые волосы убраны под чёрный кружевной чепец. Глаза тёмные, очень внимательные, без той светской пелены, какая у петербургских дам в её положении.

Она ко мне подошла. Подала руку. Я её принял, поклонился, поцеловал. Она кивнула.

– Николай Иванович. Я Вам благодарна, что пришли.

– Ваше Величество. Я Вам тоже благодарен.

– Сядем.

Мы сели по разные стороны стола. Прислуга налила нам чая, удалилась. В гостиной остались только мы вдвоём.

Государыня-мать долго на меня смотрела. У неё лицо было спокойное, но в нём было то напряжение, какое у пожилых матерей появляется, когда они собираются говорить о своих взрослых детях.

Потом она сказала тихо:

– Николай Иванович. У меня к Вам один разговор. Я с Вами буду говорить как мать, не как государыня. Вы меня поправите, если я в чём перейду.

– Ваше Величество. Я Вас слушаю.

– Я Вам скажу прямо, как у меня в Дании говорят. У меня сын. Ему сорок лет. Я его люблю, и я о нём беспокоюсь. У него на плечах ноша, какую он не выбирал и какую он, по моему наблюдению, не очень любит. Я ему помочь не могу, я мать, а не государыня. Я Вам по моим знакомым в столице скажу: за прошедшие три года у моего сына сложился один человек, к которому он привязался по-человечески. Это Вы.

Я посмотрел на неё.

– Ваше Величество.

– Я не льщу. Я наблюдаю. Я с Витте говорю, я с Куропаткиным говорю, я с Кондратенко в Думе говорю. Они мне в один голос: государь Гродекова слушает по-другому. Я долго думала. Я к этому Вашему положению при моём сыне отношусь хорошо. Я Вам сегодня говорю как мать одного человека другому: не уходите от него. Я Вам это слово говорю.

Я долго молчал.

– Ваше Величество. Я Вашему сыну не уйду. Я ему слово дал в шестом году, на полгода-год. С тех пор уже четвёртый год. Я ему остаюсь, пока живу.

– Спасибо.

Мы помолчали. Государыня-мать отпила чая.

– Николай Иванович. Я Вас не за этим только звала. У меня к Вам один разговор посерьёзнее.

– Слушаю.

– У меня в семье есть люди, к которым у меня лежит беспокойство. Я о них Вам говорить буду не как государыня, потому что у меня прав на это нет, я в нашей семье уже двадцать лет на покое. Но я о них Вам скажу как мать, которая видит, что эти люди моему сыну не друзья. Я бы хотела, чтобы Вы мою точку зрения у себя в Вашей памяти держали.

Я кивнул.

– Слушаю, Ваше Величество.

Она помолчала.

– Кирилл Владимирович. Борис Владимирович. Андрей Владимирович. Это три моих племянника со стороны покойного мужа моего деверя Владимира Александровича. У моего покойного деверя были широкие связи, и его сыновья эти связи унаследовали. Я этих троих знаю с их детства. Я к ним лично не имею особенной симпатии, но я их не отталкивала. Сейчас они уже взрослые: Кириллу тридцать три, Борису тридцать один, Андрею двадцать девять. Я в прошлом году узнала через одну мою фрейлину, которая в свою очередь узнала через свою сестру, замужем за товарищем министра, что эти трое во главе с Кириллом замешаны в делах, какие у нас в семье не обсуждаются.

Она помолчала.

– Я не буду Вам пересказывать. Я Вам скажу два имени: «Бэзобразов» и «Хайлар». Если Вам эти два имени что-то говорят, Вы Ваше место в этом узнаете лучше меня.

Я долго смотрел на государыню-мать.

Она знала. Не больше моего, может, меньше. Но знала. И передавала мне это с материнской осторожностью, не указывая ничего конкретного, а только обозначая контур.

– Ваше Величество. Эти два имени мне говорят многое.

– Я это и предполагала. Я Вам тогда скажу одно. Когда у Вас придёт время с этими делами разбираться, я Вам в этом помогу. Не открыто. Через Витте, через одну-двух моих фрейлин, через нескольких людей, у которых ко мне доверие. Я Вам в Аничковом всегда дам помещение для встреч, какие Вам будут нужны для этого дела. Я Вам обещаю не вмешиваться в само дело. Я Вам обещаю не оглядываться. Я только Вам прикрою.

Я долго молчал.

Это было крупное предложение. Государыня-мать, бабушка наследника, мать царствующего государя, тётка великих князей – обещала мне поддержку в деле, которое потенциально шло против её собственных племянников. Это было для меня неожиданно, и я не сразу нашёл ответ.

Потом я сказал:

– Ваше Величество. Я Вам Вашу помощь приму. Я Вам в ответ обещаю одно: когда у меня это дело сложится, я к Вам приду с проектом до того, как идти к государю. Я хочу, чтобы Вы в этом деле были не зрителем, а первой советчицей.

Государыня-мать посмотрела на меня. У неё в глазах сверкнула слеза, но она её не уронила.

– Спасибо, Николай Иванович.

– Не за что.

Мы посидели молча. Она налила мне ещё чая. Я кивнул.

– Николай Иванович. У меня к Вам ещё один разговор. По другому делу.

– Слушаю.

– Это о моей невестке. И о моём внуке.

Я кивнул. Я понял, что она сейчас скажет про Александру Фёдоровну и про Алексея.

– Александра у меня женщина сложная. Я её приняла в семью с уважением, я к ней всегда была вежлива. Я с ней не дружу. Это, между нами говоря, не моя вина и не её. Это просто разные характеры. У неё характер замкнутый, нервный, с религиозным уклоном. У меня характер открытый, простой, с датским уклоном. Мы друг другу не подходим. Это бы ничего, я бы с этим прожила, если бы не одно.

Она помолчала.

– У моего внука Алексея есть болезнь, какую в нашей семье знают и боятся. Это гемофилия, передаётся по женской линии моих внуков. Алексей у нас единственный сын, единственный наследник. У него с этой болезнью каждое лето кризисы, и каждый кризис может его убить. Александра в каждом кризисе ищет помощи. Она ищет её у докторов, но доктора ей не помогают, потому что эту болезнь лечить нечем. Александра тогда ищет помощь не у докторов. Она ищет помощь у разных лиц, какие у нас в столице обыкновенно собираются вокруг отчаявшихся матерей. У неё в прошлом году появился один человек, который ей предложил молиться над Алексеем по особому чину. Он ей сказал, что Алексей выздоровеет по его молитвам. Я этого человека не видела. Я о нём слышу слухи, и эти слухи мне не нравятся.

Я долго смотрел на государыню-мать.

– Ваше Величество. Кто это?

– Я Вам имени не назову, потому что я не уверена в слухах. Я Вам скажу: этот человек не петербургский, он из дальних мест, малограмотный, но с обыкновенной русской народной харизмой. Он у Александры бывает раз в две недели. Он у неё в Александровском дворце. Александра ему верит. Государь к нему относится сложно: он его сам не любит, но Александра ему верит, и он Александре не возражает.

Я кивнул.

В моей советской памяти это был Распутин в его раннем подходе. У нас в этой жизни Распутин был снят за кадром ещё в четвёртом-пятом году через гольдмановскую сеть, мы с Гольдманом тогда условились, и его до Петербурга в нашей версии истории не пустили. Я был уверен, что Распутин у нас не появится.

А государыня-мать описывала человека, который у Александры появился. Это был не Распутин. Это был кто-то другой, какой-то новый, который заполнил то место, какое в реальной истории занимал Распутин.

Природа не терпит пустот. Если у одной женщины есть отчаяние и есть гемофильный сын, и если рядом с ней нет умного доктора с государственным авторитетом, она найдёт кого-нибудь, кто это место займёт. Не одного, так другого.

Я подумал, что у меня в плане эта дыра не закрыта. Я подумал, что я с Кречетовым в шестом и седьмом году действительно обсуждал, что Александре нужен надёжный врачебный надзор, но мы тогда сосредоточились на государе и на самом Алексее в малом возрасте, и Александру как личную пациентку не подсадили.

Сейчас государыня-мать мне это предъявляла.

– Ваше Величество. Я Вас прошу: расскажите мне о нём всё, что Вы знаете. Не для немедленного действия. Для того, чтобы я мог обдумать.

Государыня-мать кивнула.

Она мне рассказала. По её сведениям, имя человека – Григорий Распутин (я внутренне дёрнулся: имя то же, что у того, которого Гольдман снял; не его двойник, а другой человек с тем же именем, что в России было нередко: «Григорий Распутин» – фамилия не редкая по сибирским сёлам). Этот другой Распутин – мужик из Тобольской губернии, из села Покровского, лет под сорок, малограмотный, с природной харизмой проповедника. Он попал в Петербург в седьмом году через одного из знакомых великой княгини Анастасии Николаевны Черногорки. Анастасия его представила Александре. Александра его приняла. Дальше у него пошло постепенное приближение к семье.

Я слушал внимательно.

Дойдя до этого места, я понял, что моя зачистка четвёртого-пятого годов была неполной. Я тогда снял конкретного Распутина из Тюменского уезда. У него оказался однофамилец, может быть, даже дальний родственник, из соседнего села, с теми же повадками. Этот другой Распутин у меня в моей советской памяти не значился, потому что он в нашей реальной истории был не нужен – там был первый. А у нас в этой жизни, после устранения первого, второй пошёл по тому же пути.

Это меня раздражило не как факт, а как сюжет: я в моей этой жизни уже понимал, что простые «вычёркивания» из учебника не работают. Учебник, если из него вычеркнуть одно имя, восстанавливает функцию через другое имя. Не точно, не в том же виде, но с теми же последствиями.

Я в этом моменте понял, что для Распутина-2.0 (имя которого совпадало с первым по случайности) у меня нет простого зачёркивания. У меня нужно другое: заместительная фигура.

Я сказал государыне-матери:

– Ваше Величество. Я Вам по этому делу обещаю одно. Я найду способ. Я Вам в нём дам частное обещание: я этого человека из Александровского дворца постепенно выведу, и я ему замену предложу.

– Какую?

– Я Вам её пока не назову. Я её должен сперва найти. Я думаю в направлении: пожилой православный монах из Оптиной пустыни, со святой жизнью, не вмешивающийся в государственные дела. Александра у нас женщина религиозная, ей нужен духовный собеседник; если у неё рядом будет настоящий старец, она ему поверит больше, чем мужику из Тобольска. Я с настоятелем Оптиной свяжусь через моего хабаровского знакомого, у меня там в краю на Дальнем Востоке настоятель одного монастыря был лично от меня поставлен в девятисотом году, и у него в Оптиной есть знакомства.

Государыня-мать долго молчала.

– Николай Иванович. Я Вашему ходу удивлена.

– Чем?

– Тем, что я бы сама до этого не додумалась. Я в моей датской лютеранской голове о замене мужика из Тобольска на старца из Оптиной не подумала бы. У меня бы выходило: «выгнать мужика», и всё. У Вас выходит: «выгнать мужика и поставить настоящего». Это другой уровень мышления.

– Это, Ваше Величество, не уровень, а воспитание. У меня в Хабаровске пять лет были нанайцы. У них в их вере были свои шаманы. Я их шаманов уважал. Я в них видел не суеверие, а часть жизни. У них вера им нужна, как нам нужен врач. Я к Александре в этом отношении подхожу с тем же.

Государыня-мать улыбнулась. У неё улыбка была короткая, не светская, тёплая.

– Принимаю, Николай Иванович.

Мы посидели ещё. Я ей рассказывал короткие вещи о Хабаровске, о моих нанайцах, о Хохо, о Селиванове, о Кречетове. Она слушала с материнским вниманием. У неё в Дании по детству были, как она мне сказала, рассказы матери о Гренландии, и у неё в этих рассказах было то же чувство «дальнего человека», какое я ей сейчас передавал про Хабаровск.

К шести часам я встал.

– Ваше Величество. Спасибо, что приняли.

– Это Вам спасибо, Николай Иванович.

Я к ней подошёл, поцеловал руку. Она мне положила свою ладонь на щеку. Это было неожиданно. У меня в груди ёкнуло.

– Сын мой. Берегите себя.

– Ваше Величество.

Я вышел из Аничкова в наступившие сумерки. Артемий ждал в коляске у бокового подъезда. Я сел.

В коляске я долго молчал.

Это была у меня в этой жизни одна из тех встреч, после которых надо переписать целый блок в плане. Государыня-мать у меня сегодня вышла из «возможных союзников» в «прямые союзники». Она мне дала свой Аничков дворец как точку встреч для великокняжеского дела. Она мне дала своё благословение на то, что я уже три года готовил. Она мне дала, главное, ещё одну работу, какой у меня в плане не было: вывести Распутина-2.0 от Александры и подставить туда старца.

Это была хорошая встреча.

В тот же вечер я написал две записки.

Первая в Хабаровск, к настоятелю Иннокентьевского монастыря отцу Серафиму, с частной просьбой связаться от моего имени с настоятелем Оптиной пустыни и спросить, есть ли у них старец, какой бы согласился поехать в Петербург на временное пребывание в качестве духовного отца у одной русской семьи. Не назвав, какой семьи.

Вторая в Аничков, государыне-матери, коротко: «Ваше Величество. Я начал работу. Ответа жду через месяц-полтора. Гродеков».

Запечатал. Отдал Северцову.

В этот же февраль ко мне пришла телеграмма из Баку.

Телеграмма была от Шаумяна:

«Гродекову Петербург тчк Двадцать второго февраля у нас в баку забастовка нефтяников тчк требуют восьмичасовой день фабричную инспекцию повышение тарифов тчк хозяева отказываются тчк наместник готовит войска для разгона тчк по поручению крайкома прошу через сосо передать что положение тяжёлое и боюсь кровавой развязки тчк шаумян».

Я телеграмму прочёл. Послал за Сосо.

Сосо пришёл через сорок минут. Я ему показал телеграмму. Он прочёл два раза. Положил на стол.

Долго молчал.

Потом сказал:

– Николай Иванович. Я в Баку поеду.

– Когда?

– Сегодня ночью. Поезд в десять вечера.

– Что Вы хотите там сделать?

Сосо подумал.

– Я хочу попробовать сесть посредником. Я в Баку знаю обе стороны. Хозяев у меня знают по партии, я с ними по двое-троиму раньше говорил. Рабочих у меня партия. Наместник у меня по моей петербургской работе. Я попробую за неделю свести всех троих к компромиссу.

– Как Вы это будете делать?

– Я ещё точно не знаю. Я буду делать по обстановке. Я Вам в Петербург буду телеграфировать каждые два-три дня.

– Какие у Вас на руках для этого карты?

– Карты у меня такие. Первая – Ваше имя. Я могу хозяевам сказать, что я приехал по поручению члена Государственного совета Гродекова и что мне даны полномочия от Вашего имени. Это для хозяев крупно. Они Вас знают по слухам как человека жёсткого, но справедливого. Они меня выслушают.

– Используйте моё имя.

– Спасибо. Вторая карта – Ленин. Я могу рабочим сказать, что я приехал по поручению ЦК и что у ЦК позиция – компромисс без кровавой развязки. Это для рабочих крупно. Они меня выслушают по партийной линии.

– Принимайте.

– Третья карта – наместник. Я ему скажу, что я приехал по поручению Государственного совета через Министерство внутренних дел. У меня для этого нужна одна бумажка от Столыпина.

Я кивнул.

– Я сегодня же пошлю к Столыпину. Он Вам бумажку даст. Через два часа курьер привезёт.

– Спасибо.

Мы помолчали.

– Иосиф Виссарионович. У меня к Вам одна установка по этому делу.

– Слушаю.

– Без крови. Это первое и главное. Если Вы видите, что без крови не выходит, Вы возвращаетесь в Петербург с пустыми руками. Я в этом деле лучше пустые руки, чем кровь. Это понятно?

– Понятно.

– Второе. Без громких побед. Не Ваших, не партийных. Если у Вас в Баку всё сложится, и хозяева согласятся, Вы возвращаетесь без шума. Никаких митингов, никаких речей, никаких партийных заявлений с Вашим именем. Это компромисс, заключённый при посредничестве человека из Петербурга. Имя моё в этом компромиссе не звучит. Имя Ваше тоже не звучит. Звучит «при посредничестве Государственного совета». Это понятно?

– Понятно.

– И третье. Если Вам в Баку что-нибудь будет угрожать лично, Вы возвращаетесь немедленно. Лично – я имею в виду охранке местной, какой-нибудь подставе со стороны хозяев или со стороны наместника. У Вас в Баку могут быть враги, какие Вашему приезду рады не будут.

– Я это понимаю.

– Тогда поезжайте.

Сосо встал.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я Вам обещаю одно. Я в Баку привезу либо компромисс, либо пустые руки. Ничего другого я Вам не привезу. Я Вас этим не подведу.

– Я знаю, Иосиф Виссарионович.

Мы пожали руки. Сосо вышел.

В тот же вечер я был у Столыпина. Он мне выдал короткое поручение для Сосо: «Чиновник для особых поручений канцелярии члена Государственного совета И. В. Джугашвили командируется в Бакинскую губернию для содействия урегулированию трудового конфликта на нефтепромыслах в качестве посредника. Полномочия посредника: переговоры со сторонами без обязательств для правительства. Подпись Столыпин. Печать». Я к этому добавил частное письмо к наместнику Воронцову-Дашкову, в котором писал, что Сосо моё доверенное лицо и что я прошу его принять и оказать содействие.

Курьер с поручением и письмом приехал к Сосо к восьми вечера.

Сосо в десять выехал.

В Баку он был тридцатого. От него телеграммы шли каждые два-три дня, в частном тоне:

«Гродекову петербург тчк В Баку прибыл тчк наместник принял по бумаге Столыпина тчк хозяева согласились на встречу через три дня тчк рабочие готовы слушать тчк положение пока без обострения тчк сосо».

«Гродекову петербург тчк Прошла первая встреча с хозяевами тчк выслушали тчк обещали ответ через два дня тчк рабочих успокаиваю тчк сосо».

«Гродекову петербург тчк Хозяева согласны на восьмичасовой день для подростков и женщин тчк отказываются для мужчин тчк предлагают компромисс девять часов для всех тчк рабочие колеблются тчк прошу совета тчк сосо».

Я Сосо ответил телеграммой:

«Сосо баку тчк Девять часов принимать тчк это плохо для рабочих но это первый шаг тчк через два года вернуться к восьмичасовому тчк гродеков».

Сосо ответил через сутки:

«Гродекову петербург тчк Принято тчк рабочие согласились на девять часов с условием пересмотра через два года тчк хозяева согласились на пересмотр тчк фабричная инспекция предусмотрена через губернское присутствие тчк тарифы повышены на двенадцать процентов тчк забастовка прекращена сегодня в десять утра тчк жертв нет тчк сосо».

Я телеграмму прочёл. Долго сидел.

В моей советской памяти бакинская забастовка девятого года была подавлена войсками. Жертв было сорок человек убитыми, около ста ранеными. Это в моей памяти стояло как один из эпизодов «столыпинской реакции». А у нас в этой жизни в этот же февраль-март девятого года Сосо в Баку без выстрела свёл хозяев и рабочих к компромиссу.

Это был первый случай, когда Сосо самостоятельно провёл крупное практическое дело. Не записку. Не аудиенцию. Не аппаратную работу. А посредничество в реальном конфликте, с реальными жертвами на кону. И провёл его так, что жертв не было.

Я записал в тетради:

«Февраль-март девятого. Сосо в Баку. Компромисс без выстрела. Девять часов для всех, пересмотр через два года, инспекция, тариф плюс двенадцать. Это сделал он. Я в нём не ошибся».

Сосо вернулся в Петербург в конце марта. Я его встречал на вокзале. Он вышел из вагона усталый, с потемневшим лицом, но с ясными глазами. Мы пожали руки.

– Иосиф Виссарионович.

– Николай Иванович.

– Поехали обедать.

– Поехали.

В коляске Сосо мне рассказывал подробности. Хозяева оказались сложнее, чем он думал: у них в их кругу были два-три человека, которые требовали разгона забастовки войсками, потому что они через войсковой разгон надеялись поднять цены на нефть из-за «нестабильности» и заработать на спекуляции. Сосо это раскрыл к концу первой недели через своих партийных людей. Он этих троих после раскрытия припёр к стенке отдельно: «Если Вы будете толкать на войсковой разгон, я Ваши спекулятивные планы передам в Министерство финансов через Государственный совет. У вас будет уголовное дело». Они отступили. После этого хозяева согласились на компромисс. Рабочих было проще: у них партийная дисциплина работала через Шаумяна.

– Сосо.

– Слушаю.

– Я Вам один комплимент скажу.

– Скажите.

– Вы в Баку сегодня впервые в Вашей жизни сделали то, что обычно в государственной практике делает министр или товарищ министра. Вы свели стороны конфликта к компромиссу, опираясь не на формальные полномочия, а на личные отношения и на ваше понимание дела. Это не партийная работа. Это государственная работа. У Вас это получилось. Это для меня сегодня крупное событие.

Сосо долго молчал.

– Николай Иванович. Спасибо.

– Не за что.

– У меня к Вам тоже скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я в Баку понял, что Ваша линия с компромиссом работает. Я в моей партийной голове до сих пор думал, что компромисс есть слабость, что компромисс есть откладывание главного решения. Я в Баку увидел, что компромисс есть результат. Если у меня в феврале была забастовка с угрозой войсковой расправы и сорока жертвами, и если у меня в конце марта забастовка прекращена без жертв, с реальными улучшениями для рабочих, – это есть результат. Не идеальный. Не победительный. Но результат. Я бы своей партийной головой это раньше не увидел.

Я посмотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню.

– Запоминайте.

Мы доехали до Каменноостровского. Артемий ждал у двери. Он Сосо обнял за плечи, без слов. У него к Сосо было такое же стариковское отношение, какое у него было ко всему моему кругу.

В апреле я получил ответ из Оптиной пустыни.

Письмо пришло от настоятеля Оптиной, отца Венедикта, через моего хабаровского отца Серафима. Текст был короткий:

«Многоуважаемый Николай Иванович. По Вашей просьбе обсудили в братии. У нас есть один старец, которому в Вашем поручении мы можем доверить. Имя его – иеромонах Феодор, в миру Феодор Иванович Розанов, шестьдесят семь лет, родом из Тверской губернии, в Оптиной живёт двадцать восемь лет. Известен как тихий старец, не любящий шума. Не любящий разговаривать с мирскими о государственных делах. Молится много, говорит мало. У него к молитвам особый дар, какой братия признала. Если Вы пожелаете, он приедет в Петербург в мае. Жить может в нашем подворье. От Александра-Невской лавры до Александровского парка двадцать минут езды. Я с ним сам поговорил. Он согласен. Условие у него одно: ему обещают, что в государственные дела его не втянут и что он будет молиться, как привык, не больше и не меньше. Если Вы это условие принимаете, я Вас прошу написать мне подтверждение, и я его в мае направлю. С молитвами о Вас. Венедикт, настоятель Оптиной».

Я письмо прочёл два раза.

Это было ровно то, что я искал.

Я ответил отцу Венедикту коротко:

«Многоуважаемый отец Венедикт. Условие принимаю. Прошу направить иеромонаха Феодора в мае. Я о его пребывании в Петербурге позабочусь лично. Ему в государственные дела ввязываться не будет позволено никем. С глубокой благодарностью. Гродеков».

Запечатал. Отдал Северцову.

В мае иеромонах Феодор приехал.

Я его встречал на Николаевском вокзале лично. Он сошёл с поезда в простой чёрной рясе, с небольшим узелком в руках, в монашеской камилавке. Старичок невысокого роста, с белой бородой, с тихими голубыми глазами, с очень мягким выражением лица. У него не было ни ораторской осанки, ни проповеднической интонации. Он был тот, что в простонародье называют «свой старичок».

Я к нему подошёл. Поклонился.

– Отец Феодор.

– Раб Божий Николай.

– Я Вам благодарен, что приехали.

– Не за что. Я Вашего отца Серафима знаю по переписке двадцать лет. Если он Вас просил, значит, дело хорошее.

Я кивнул.

– Я Вас провожу до лаврского подворья. Я Вам всё расскажу по дороге.

– Я Вас слушаю.

Мы сели в коляску. Артемий держал поводья. Поехали через мост на Невский.

В коляске я отцу Феодору рассказал положение. Без имён, без подробностей. У меня в Петербурге есть одна семья, в которой больной ребёнок, и в которой мать ищет духовного утешения. К этой матери уже прибился человек, какой Вам, отец Феодор, понравится не больше, чем мне. Я Вас прошу: когда я Вас представлю этой матери, Вы у неё будете присутствовать раз в неделю, на час-полтора, по её просьбе. Вы будете молиться по православным правилам. Вы будете отвечать на её вопросы, какие Вам зададут, своим простым языком. Вы не будете влезать в дела этой семьи. Вы не будете давать политических советов. Вы не будете обещать никакого чуда. Если у этой матери Вам сложится с ней общение, и если она Вас примет, я буду благодарен. Если не сложится, я Вас в Оптину отправлю обратно с теми же поклонами, и Вы за это ничем не понесёте укора.

Отец Феодор долго слушал. Не перебивал. Когда я закончил, он сказал:

– Раб Божий Николай. Я к этой матери приду по Вашему слову. Я ей буду молиться, как умею. Я в её делах разбираться не буду. Если Бог положит, она у меня успокоится. Если не положит, я в этом не виноват.

– Спасибо.

– Не за что.

Через две недели я через государыню-мать устроил встречу. Государыня-мать предложила Александре «привезти в Александровский дворец одного хорошего старца из Оптиной». Александра, по словам государыни-матери, поначалу отнеслась с прохладой: у неё уже был мужик из Тобольска, какой ей «помогал». Но государыня-мать настояла, по-датски тихо, но настойчиво. Александра согласилась.

Отец Феодор поехал в Царское Село в начале июня. Со мной он ехать отказался: «Раб Божий Николай, мне с Вами туда ехать не годится. Я туда сам». Я согласился. Он туда ездил с простым извозчиком, без всякой свиты, в простой рясе.

Что у него с Александрой сложилось, я узнавал постепенно, через государыню-мать.

В июне он у Александры был два раза, по часу каждый. Молился над Алексеем. Говорил с Александрой коротко.

В июле – три раза. Алексей в эти недели чувствовал себя лучше, чем в обычный июль. Может, погода была хорошая. Может, Александра спокойнее. Может, что-то ещё.

В августе – четыре раза. Александра к отцу Феодору проникалась.

К сентябрю мужик из Тобольска у Александры стал бывать реже. Он не исчез, но отступил на второй план. Отец Феодор у неё оказался первой фигурой.

В октябре государыня-мать мне в записке писала:

«Николай Иванович. Я Вам сообщаю с радостью. Александра вчера мне сказала, что „этот добрый старец из Оптиной приносит ей больше покоя, чем кто бы то ни было“. Я её спросила про того другого. Она сказала, что „он, может быть, и хорош, но у меня сейчас не та нужда в нём, какая была“. Я Вам это передаю с благодарностью. Мать».

Я записку прочёл. Долго сидел.

Это сделалось. Без шума. Без интриги. Через одного тихого старца из Оптиной, который пришёл к матери больного ребёнка и просто молился над ним. Александра у нас сейчас не пойдёт по той тропе, по которой она пошла в моей советской памяти. У неё не будет того влияния на государственные дела, какое у неё было через Распутина. У неё будет духовное утешение, не больше.

Это был один из тех тихих результатов, какие в учебниках не пишут, но которые меняют судьбу страны больше, чем любые громкие.

Я записал в тетради:

«Октябрь девятого. Александра у Феодора. Распутин-2 отступил. Государыня-мать пишет „с благодарностью“. Это сделалось через двух людей: отца Венедикта в Оптиной и государыню-мать в Аничковом. Я в этом был только нитка между ними».