Текст книги "Красный генерал Империи 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 2

В Куоккалу я выехал двенадцатого сентября.

Это была карельская деревня в полутораста верстах от Петербурга, на финляндском берегу Финского залива, в той полосе, в которой по финляндской автономии русская полиция работала с ограничениями, и в которую обыкновенно петербургская интеллигенция выезжала на дачное лето. У меня по моей советской памяти Куоккала стояла в учебниках как «дачное укрытие большевиков» в годы реакции; здесь у Ленина в шестом и седьмом годах действительно была дача, на которой он жил полулегально, и которую полиция знала, но не трогала, потому что трогать в финляндских пределах было трудно, а в Петербург его возвращать государство не хотело.

Сейчас, в эту альтернативную нашу осень, у Ленина в Куоккале была другая обстановка. У него там была обычная дача, снятая на лето, без всякого укрытия, без полицейского надзора, под открытым гарантийным письмом Витте, подписанным восемнадцатого августа на бланке Совета министров. Витте успел подписать его за пять дней до своей отставки. Текст гарантии был короткий: «Сим удостоверяется, что Владимир Ильич Ульянов, российский подданный, в период с настоящего числа по тридцать первое декабря текущего года находится в Российской империи и Великом княжестве Финляндском под прямым покровительством Председателя Совета министров и не подлежит задержанию, аресту, обыску или иному стеснению со стороны российских властей без особого моего письменного распоряжения». Витте мне эту бумагу показал в своём кабинете вечером семнадцатого августа, перед подписанием. Он мне её показал не для согласования (он её подписывал по собственному решению), а для сведения. Я её прочёл и кивнул.

– Сергей Юльевич. Спасибо.

– Не за что, Николай Иванович. Это мой последний крупный документ в этом посту. Я хочу, чтобы он был хороший.

– Он хороший.

Витте подписал. Бумага ушла через Гольдмана в Женеву, и Ленин выехал в Петербург восемнадцатого августа. Из Петербурга он сразу поехал на дачу в Куоккалу, не задерживаясь в столице. Там у него на месяц вокруг собрались человек двенадцать партийных людей: жена Надежда Константиновна, сестра Анна Ильинична, Богданов, Красин (тот, с которым я уже виделся), Бонч-Бруевич, ещё несколько. Они работали над программой для предстоящего объединительного съезда, который мы с ним и с Мартовым согласовывали через посредников провести в апреле следующего года.

Личной встречи мы с Лениным к этому моменту ещё не имели. У меня с ним была переписка двухгодовой давности, шла она через Гольдмана и цюрихского посредника, я ему за это время отправил уже около двадцати писем, он мне через посредника отправил пять или шесть, всегда коротких, всегда с одним вопросом и одной благодарностью. Имени моего он по-прежнему не знал. Только «старый русский человек, живущий на восточной окраине».

Двенадцатого сентября мы договорились встретиться.

Встречу устроил Красин. Он мне через Северцова сообщил неделей раньше: «Николай Иванович. Тот человек приехал. Он готов Вас принять. Двенадцатого сентября, в Куоккале, у него на даче, в час пополудни. Доехать удобно с утренним поездом из Петербурга. На станции Вас встретит мой человек».

Я ответил коротко: «Принимаю».

Я в этот день поехал один. Без Северцова. Без Артемия. Я хотел, чтобы у нас с Лениным разговор шёл без свидетелей, и я хотел, чтобы я к нему приехал не петербургским сановником с эскортом, а частным человеком в простом дорожном пальто.

С утреннего поезда меня в Куоккале встретил молодой человек лет двадцати пяти, в студенческой тужурке. Он не назвался, я тоже. Он мне коротко поклонился. Подвёл к простой одноконной коляске, на которой ждал финский извозчик. Мы поехали.

Дача Ленина стояла в полуверсте от станции, в дачной части деревни, среди сосен. Это был двухэтажный деревянный дом, окрашенный в выгоревшую жёлтую краску, с открытой террасой по фасаду, с простыми ставнями. Перед домом был палисадник с астрами и поздними георгинами. На крыльце стояла плетёная мебель.

Меня встретила Надежда Константиновна.

Я её в моей советской памяти знал по поздним фотографиям, на которых она была пожилой советской дамой с базедовой болезнью, с выпуклыми глазами, в платке. Сейчас, в её тридцать семь лет, она была другая. Не красавица, но и не дурна. Среднего роста, плотная, с круглым простым русским лицом, с тяжёлой косой, уложенной короной на голове. Глаза серые, спокойные. Платье серое в синюю клетку, с белым воротничком.

Она ко мне на крыльце сказала тихо:

– Николай Иванович. Здравствуйте. Спасибо, что приехали.

Я остановился.

– Здравствуйте, Надежда Константиновна. Вы меня знаете по имени.

Она посмотрела на меня. У неё на лице чуть мелькнуло смущение.

– Знаю. Володя мне сказал утром. Он Вас по имени узнал ещё в прошлом месяце, через Красина. Он Вам этого в письмах не показал, потому что хотел Вам сегодняшнюю встречу оставить за Вами.

Я долго смотрел на неё.

– Понимаю. Это деликатно с его стороны.

– Это его старый приём. Он у меня иногда так делает.

Мы помолчали. Она показала рукой на крыльцо.

– Прошу. Володя на террасе. С ним сейчас только мы будем.

– А остальные?

– Остальные сегодня в Терийоках. Я их утром туда отправила. Я хотела, чтобы у Вас с Володей был спокойный разговор без партийных глаз. Володя на это согласился.

– Спасибо.

– Не за что.

Она провела меня через дом на заднюю террасу. Терраса выходила в сосновый бор, который начинался прямо за палисадником. На террасе стоял плетёный круглый стол, на нём самовар, две чашки, тарелка с финским ржаным хлебом, масло в маслёнке, мёд в баночке. У стола в плетёном кресле сидел Ленин.

Я в первую минуту его не узнал.

В моей советской памяти у меня Ленин стоял по канонам поздних фотографий и портретов: широкий лоб, бородка клинышком, прищур, вождистая поза. Сейчас, в эту минуту, передо мной в плетёном кресле сидел обычный русский интеллигент тридцати шести лет, среднего роста, с залысинами, с короткой рыжеватой бородкой и усами, в тёмно-сером костюме, с белым воротничком. Лицо у него было не вождистое, а усталое, с очень тонкой кожей, какая бывает у людей, у которых нервы постоянно работают на пределе. Глаза карие, маленькие, очень внимательные. Возраст по виду на пять-семь лет старше, чем по паспорту.

Он встал.

Мы пожали руки.

– Николай Иванович.

– Владимир Ильич.

Голос у него был обычный, не громкий, с заметной картавостью на букве «р», которую я тоже знал по моей памяти. Лёгкая картавость. Не оперная.

Он указал на свободное кресло. Надежда Константиновна разлила чай. Положила нам в чашки лимон, не спрашивая. Села на третий стул в стороне, у стены дома, не приближаясь к нашему столу. Я понял, что она будет сидеть и слушать, не вмешиваясь.

Ленин чуть помолчал.

– Николай Иванович. Я Вас впервые вижу.

– И я Вас.

– Я Вам должен сказать одну вещь до того, как мы пойдём дальше.

– Слушаю.

– Я Вас по имени знаю не с прошлого месяца. Я Вас по имени знаю с октября четвёртого года.

Я долго смотрел на него.

– С октября четвёртого года?

– С октября четвёртого года. У меня в Женеве в октябре четвёртого года был Аксельрод. Он мне рассказал, что у наших меньшевиков в петербургском кружке появился собственный канал переписки с одним пожилым русским генералом, командующим войсками Приамурского военного округа, фамилии которого они не называют, но который, по словам Гольдмана, человек разумный и не враг. Аксельрод мне это рассказал в обыкновенном своём добродушном тоне, без всякого политического значения, просто как куриоз. Я тогда у себя в голове отметил: разумный пожилой генерал в Хабаровске, который переписывается с Гольдманом. Это редкость.

– И что Вы дальше сделали?

– Я в декабре четвёртого года получил Ваше первое письмо ко мне через Цюрих. Подписи под ним не было. Но из текста, из обстоятельств, из деликатности отправителя я понял, что это, скорее всего, тот же человек, о котором Аксельрод. Я тогда послал в Цюрих человека и попросил у посредника двадцатиминутного разговора. Посредник, естественно, имени не назвал. Но он подтвердил, что отправитель из приамурской администрации. Я сложил.

Я долго смотрел на Ленина.

– И почему Вы мне об этом не написали?

– По двум причинам. Первая: я понимал, что Вы пишете без подписи нарочно, и что Вам, видимо, удобнее так. Я не хотел, чтобы у Вас в Петербурге через год-два возникли неприятности из-за переписки со мной. Я уважал Ваше «без подписи». Вторая: я хотел Вас в первый раз увидеть глазами. Чтобы у меня в голове Ваше имя сложилось не с моих представлений, а с Вашего лица.

– И как сложилось?

Ленин чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, не как у вождей в кинохронике, а как у обыкновенного человека.

– Сложилось. Я Вас сейчас вижу, и я Вас узнаю. Вы тот самый человек, который пишет письма.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы помолчали. Надежда Константиновна тихо подвинула мне ближе тарелку с хлебом. Я взял ломоть, намазал маслом. Ленин тоже. Мёд он не брал, у него к мёду, видимо, было какое-то обыкновенное отношение, как у людей с печенью. Я мёд тоже не брал, у меня к нему было то же отношение.

– Владимир Ильич. У меня к Вам сегодня обыкновенный разговор без обязательств. Я к Вам приехал не от Витте, не от государя, не от Думы. Я к Вам приехал от себя.

– Я Вас слушаю.

– Я к Вам приехал не с предложением. Я к Вам приехал с вопросом. И мне сегодня не нужно, чтобы Вы мне дали ответ. Мне нужно, чтобы Вы вопрос услышали.

Ленин подержал чашку у губ. Поставил.

– Я Вас слушаю.

– У меня в моей старческой голове есть некоторая картина того, что будет с Россией в ближайшие пятнадцать-двадцать лет. Я Вам этой картины сейчас не предъявлю целиком, потому что у меня нет на это часов, и Вам этого слушать неинтересно. Я Вам предъявлю один её угол. У меня в этой картине через шесть-семь лет в России произойдёт обыкновенное переустройство государства, при котором самодержавная форма уступит место представительной, и при этом представительной в значительно более крупных правах, чем нынешняя законосовещательная Дума. Я к этому переустройству у нас в стране иду понемногу, по своим каналам, и у меня к нему уже накапливается некоторая работа. Это часть моей картины.

– Дальше.

– Дальше. В этом переустройстве правительство будет формироваться парламентским большинством. Если у меня к этому моменту в Думе будет крупная социал-демократическая фракция, она и сформирует правительство. Если у меня в Думе будет крупная кадетская фракция, она и сформирует. Это вопрос математики. У меня в моих расчётах социал-демократы к моменту переустройства должны быть в Думе крупной фракцией. Я к этому хочу. Я для этого работаю.

– Зачем?

Я долго смотрел на Ленина.

– Владимир Ильич. Я Вам отвечу прямо. Я в моей долгой жизни видел разные правительства. Я в моей молодости видел великие реформы Александра Второго, и я видел, как они в конце его царствования застряли. Я видел реакцию Александра Третьего, и я видел, как она нас завела в ту тяжёлую обыкновенную обстановку, в которой мы сейчас живём. Я в этой обстановке держал край пять лет, и я в нём видел, как обыкновенные люди живут плохо, и как они от этого медленно нагревают свою ненависть к обыкновенному государственному порядку. Если у нас в России к двенадцатому, тринадцатому, четырнадцатому году не произойдёт переустройства, у нас произойдёт обыкновенный взрыв, и этот взрыв будет неуправляемым. Я этого взрыва не хочу. Я хочу управляемого переустройства.

– И почему социал-демократы?

– Потому что социал-демократы у нас в стране единственная партия, у которой в программе есть обыкновенная забота о большинстве. Кадеты обыкновенно заботятся о среднем сословии. Октябристы о торговом. Правые о землевладельцах. Социал-демократы о рабочих и крестьянах. Это большинство страны. Если правительство формируется этой партией, оно работает на большинство. Это и есть, что мне нужно.

Ленин долго молчал.

– Николай Иванович. У меня к Вам несколько встречных вопросов.

– Слушаю.

– Первый. Вы при этом переустройстве какую роль для себя видите?

– Не правительственную. Государственного совета или что-то подобное.

– Не премьер?

– Не премьер.

– Кто премьер?

Я посмотрел на Ленина.

– Вы.

Он чуть наклонил голову. У него на лице ничего не дрогнуло.

– Я-то?

– Вы.

Он помолчал.

– Николай Иванович. Это серьёзное заявление. И я Вам должен сказать одну вещь. У меня в моей партии есть товарищи, которые рассматривают участие в буржуазной Думе как обыкновенную ошибку. У меня в нашей собственной теории парламентская работа есть тактический шаг, а не стратегическая позиция. Я Вашему предложению отвечу с осторожностью.

– Я Ваш ответ предвидел. Я Вам и не прошу сейчас ответа. Я Вам только обозначаю расчёт.

– Хорошо.

– Второй вопрос?

– Второй. Государь у Вас в этой картине где?

– На престоле.

Ленин чуть поднял брови.

– На престоле?

– На престоле. В церемониальной форме. Без правящих функций.

– То есть конституционная монархия по британскому образцу?

– По британскому образцу с одной поправкой. У нас государь сохраняет особенное церковное служение. Не как глава церкви, а как обыкновенный православный покровитель. У нас в России это важно для большинства, и без этого переустройство пройдёт с обыкновенной народной обидой.

Ленин долго молчал.

– Николай Иванович. Я к этой Вашей формуле отнесусь с интересом. Я Вам не отвечу сейчас, потому что мне на это нужно подумать. Это не наш обыкновенный социал-демократический расклад.

– Я знаю.

– И в моей партии у меня по этому пункту будет много возражений.

– Я знаю.

– Третий вопрос.

– Слушаю.

– Что Вы у меня хотите конкретно?

Я подумал. Подержал паузу.

– Владимир Ильич. У меня к Вам три конкретные просьбы. Первая: в апреле следующего года провести объединительный съезд социал-демократов в Петербурге, с участием Мартова и его кружка, и формально преодолеть раскол третьего года. Это не для меня. Это для Вашей собственной работы: разделённой партией Вы Думу не возьмёте. Вторая: с этой осени издавать в Петербурге обыкновенную легальную газету Вашей партии, с обыкновенной типографской лицензией. Я Вам в этом помогу через Витте и через моих частных людей. Третья: к выборам во вторую Думу выставить ваших кандидатов в максимальном количестве округов, включая дальневосточные. Я Вам в этом не помешаю, и в обыкновенной приамурской обстановке Ваши кандидаты могут рассчитывать на доверие людей, которые меня знают.

Ленин слушал не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал.

– Николай Иванович. По первой просьбе. Объединительный съезд в Петербурге я готов рассматривать. У меня к Мартову лично нет той ненависти, какая обыкновенно у нас в партии приписывается. У меня с ним идейные разногласия, и они остаются. Но идейные разногласия можно решать в одной партии, если у этой партии есть Дума, в которой обыкновенно идёт работа. Я согласен. Я с Мартовым лично переговорю в октябре, как только буду у него в Петербурге.

– Спасибо.

– По второй просьбе. Газета легальная. Я в Петербурге легальной газеты у нашей партии давно хочу. У нас обыкновенно мешали и государственные препятствия, и наши собственные сомнения по части цензуры. Если Вы мне сейчас обещаете, что государственных препятствий не будет, я свои сомнения смогу преодолеть. Я согласен.

– Спасибо.

– По третьей просьбе. Кандидаты по округам. У меня в нашей партии в Закавказье есть люди, у которых дальневосточный опыт есть. Один из них – Иосиф Виссарионович Джугашвили, в Тифлисе сейчас. Он был у меня в третьем году в Лондоне на съезде, я его тогда отметил. Он по делу работает в Закавказье уже три года. У него есть редкое сочетание: грузин по крови, церковное образование по семинарии, марксист по убеждениям, организатор по способностям. Я о нём думаю как о человеке, который мог бы делать у нас связь между партией и нерусскими окраинами. Если Вам, Николай Иванович, нужен будет ход в Сибирь и на Дальний Восток через нерусских, я Вам его сведу.

Я долго смотрел на Ленина.

– Сведите, Владимир Ильич.

– Сведу.

Мы помолчали. Надежда Константиновна тихо подлила нам чая. Я кивнул ей в благодарность. Она кивнула в ответ.

Ленин чуть откинулся в кресле.

– Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный.

– Слушаю.

– Я Вам обязан тысячью рублей золотом, переведёнными в августе четвёртого года через Цюрих. Я Вам сейчас в этом обязательстве хочу прояснить одну вещь. Я эти деньги тогда принял, потому что они мне были нужны. Я их у Вас принял в качестве частной помощи от пожилого русского человека. Я к этому моменту не знал, кто Вы такой. Я Вам за эти деньги признателен. И я Вам сейчас хочу сказать: эти деньги от меня к Вам не вернутся в денежной форме. Я Вам их верну в той форме, какая Вам нужна.

– Владимир Ильич. Я с Вас денег обратно не просил и не прошу.

– Я знаю. Я Вам это говорю не как должник, а как партнёр. У меня в Вашей картине теперь будет работа на семь-восемь лет. Я эту работу буду делать. Это и есть, что я Вам верну.

– Принимаю.

– Не за что.

Мы помолчали ещё. Я отпил остывшего чая.

– Владимир Ильич. У меня к Вам последний вопрос на сегодня.

– Слушаю.

– У Вас в Куоккале здоровье как?

Ленин чуть улыбнулся.

– Николай Иванович. Спасибо, что спросили. У меня здоровье обыкновенное. Голова работает. Сердце пока не давит. Печень иногда напоминает о себе. Сон у меня плохой, но это у меня с молодости.

– У меня врач хороший. Из военно-медицинского управления. Зовут Александр Александрович Павлов. Не тот, который Иван Петрович из академии наук, а другой. Он меня смотрит еженедельно. Если у Вас в Петербурге будет нужда в обыкновенном внимательном докторе, я Вам его прикомандирую частным образом.

Ленин долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Это много.

– Это столько, сколько в моих силах.

– Принимаю. Но не сейчас. Я к Вам обращусь, если у меня будет нужда.

– Принимайте по обстоятельствам.

– Спасибо.

Мы посидели ещё с полчаса. Разговор от политики ушёл. Ленин рассказывал мне о Швейцарии, о его последних трёх годах в эмиграции, о том, как у него в Женеве сложилась обыкновенная партийная типография на пожертвования двух обыкновенных швейцарских социал-демократов, у которых дядя был фабрикант. Я ему рассказывал о Хабаровске, о моём жёлтом доме на яру, о Соломине, о Селиванове, о Кречетове. Я рассказывал не для произведения впечатления, а потому что я к этому моменту понял, что у меня с Лениным разговор уже сложился, и теперь нам обоим надо посидеть в обыкновенной частной беседе, чтобы у нас в обыкновенной памяти осталась не одна политика, а и обыкновенный человеческий вечер.

К пяти часам мы оба устали. Я встал.

– Владимир Ильич. Спасибо за приём.

– Это Вам спасибо, Николай Иванович, что приехали.

Мы пожали руки. У него рука была не сухая, как у Столыпина, а тёплая, мягкая, обыкновенно интеллигентская. Не пожатие, а обыкновенная человеческая ладонь.

– Я Вас в Петербурге ожидаю?

– Я переезжаю в Петербург пятнадцатого октября. До этого я в Куоккале. После пятнадцатого мы с Вами увидимся часто.

– Я Вам напишу через Гольдмана о месте.

– Жду.

Надежда Константиновна проводила меня через дом до крыльца. На крыльце она остановилась.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я Вам одну вещь хочу сказать. Вне политики. Просто.

– Слушаю.

– Я Володю знаю двадцать лет. Я его знаю в обыкновенном человеческом виде, без партии. Я Вам скажу одно: у него сегодня после Вашего разговора будет ночью бессонница не от напряжения, а от облегчения. У него в его двадцати годах подпольной работы такого собеседника не было. Я Вам за это благодарна.

Я долго смотрел на неё.

– Надежда Константиновна. Это много.

– Это правда.

Я ей поклонился. Она мне в ответ. Я пошёл к коляске.

В коляске мне молодой человек, который меня встречал, помог сесть. Он по-прежнему молчал. Финский извозчик тронул лошадь. Мы поехали к станции через сосновый бор.

По дороге я смотрел в окно коляски и думал.

Я думал, что у меня сегодня случилось одно из самых крупных дел в этой жизни. Я не оттого, что Ленин согласился на три просьбы. Просьбы были обыкновенные, и Ленин на них согласился бы и в обыкновенных условиях. А оттого, что у меня сегодня в этом обыкновенном куоккальском бору, на этой обыкновенной плетёной террасе, у меня с Лениным случилась обыкновенная человеческая встреча. Не вождя с генералом. Не партии с государством. А двух людей, которые в одной русской жизни смотрят с разных мест на одно и то же дело и которые в этом одном деле друг другу нужны.

Я Ленина в моей советской памяти знал. Я знал, что он умер в двадцать четвёртом году от обыкновенной болезни мозга, мучительно, в Горках, в обыкновенной обстановке окружения, которое у него к этому моменту уже разваливалось. Я знал, что он у меня в моей жизни в двадцатом, двадцать первом, двадцать третьем годах боролся с тем, что у него в собственной партии вышло из-под контроля, и боролся уже без сил. Я знал его поздние записки, в которых у него обыкновенное отчаяние. Я знал его последнее письмо к съезду, в котором у него обыкновенное предупреждение.

Я сегодня в Куоккале увидел того Ленина, которому до этого позднего отчаяния было ещё восемнадцать лет. У него обыкновенно вся жизнь впереди. У него Россия впереди. У него работа впереди. У меня сегодня есть возможность переписать его собственную страницу в той же манере, в которой я уже переписал Макарова, Кондратенко, Кровавое воскресенье и Цусиму. Я могу ему дать другую жизнь.

Не одну ленинскую жизнь. Все наши русские жизни на ближайшие двадцать лет.

И я в коляске понял, что у меня сегодня случилось четырнадцатое или пятнадцатое крупное переписывание учебника. Я не помню точно, сколько их у меня. Я помню, что они все шли в одну сторону. Они складывались в обыкновенное другое будущее, которое у меня сегодня ещё не выписано целиком, но в котором у Ленина пятнадцать лет работы вместо пяти, у государя сорок лет правления-без-власти вместо ста дней между февралём и октябрём, у России общество без обыкновенной советской теории и практики уничтожения собственных людей.

Я подумал, что у меня впереди ещё многое. Сегодня в Куоккале у меня сложилась одна большая часть будущего. У меня впереди объединительный съезд социал-демократов. Газета. Возвращение Ленина в Петербург. Знакомство с Сосо. Великокняжеская папка. Манифест двенадцатого года. Совет министров с Лениным во главе. И много, много обыкновенной рутины между всеми этими крупными точками.

Это будет долгая работа.

Я к ней готов.

Я в коляске закрыл глаза. Финский извозчик мне ничего не говорил. Молодой человек тоже. Мы ехали через бор. Солнце висело над соснами в обыкновенной сентябрьской форме, прохладное, с длинными лучами.

К поезду мы поспели в обыкновенный срок. Я простился с молодым человеком кивком, он мне в ответ тоже. Сел в обыкновенный вагон второго класса, без всяких генеральских отметок. Поезд тронулся.

В Петербург я приехал к девяти вечера. Артемий ждал меня в коляске у Финляндского вокзала.

– Ваше высокопревосходительство. Как съездилось?

– Хорошо, Артемий.

– Ужинать дома будете?

– Дома буду.

– У меня грибной суп со сметаной.

– Хороший человек, Артемий.

– Я-то обыкновенный.

Мы поехали через мост на Каменноостровский. В обыкновенном осеннем Петербурге горели фонари. Над Невой шёл лёгкий туман. Я в коляске обыкновенно ехал, обыкновенно молчал, обыкновенно слушал, как Артемий обыкновенно рассказывал мне о хабаровских новостях из обыкновенного письма Кречетова, которое пришло утром.

Дома я поднялся к себе в кабинет. Северцов уже спал. Я зажёг лампу. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двенадцатое сентября шестого года. Куоккала. Ленин принят. Договорено: съезд в апреле, газета осенью, кандидаты в Думу. Имя моё он знал. С октября четвёртого. Через Аксельрода. Это меняет всё, но в сторону лучшего».

Закрыл тетрадь.

Артемий принёс грибной суп. Я поел. Лёг.

Заснул быстро, без снов.