Текст книги "Красный генерал Империи 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

С амнистией для Ленина у меня вышло хуже, чем я ожидал.

Я думал, что государь её подпишет по короткому моему ходатайству, по личной услуге, потому что Ленин уже находился в России под бумагой Витте, и оставалось эту бумагу превратить в формальный акт об освобождении его от уголовного преследования. Я к этому шёл со спокойной головой: подал записку через Куропаткина, обозначил мотив (стабилизация социал-демократов через легализацию), указал на февральский манифест о Думе как на прецедент политического шага в нужную сторону. Записка ушла к государю в первую неделю октября.

Государь её прочёл. Не подписал.

Через две недели я получил собственноручный ответ.

«Дорогой Николай Иванович. Я Вашу записку прочёл. Я её не подписываю по одной причине: я к Ульянову лично не имею предубеждения, но к фактической амнистии человека, который у нас в стране называется главой террористической партии, я не готов прийти без обсуждения с Государственным советом. Я Вас прошу подать прошение в обыкновенном порядке: через Совет министров и Государственный совет. Если оно пройдёт там, я его утвержу. Это не отказ. Это просьба о порядке. Николай».

Я письмо прочёл два раза.

Это был не отказ. Это была государева осторожность. Он не хотел подписывать через мою голову то, за что у него в правом крыле спросили бы. Он хотел, чтобы у него за подписью лежало обоснование в виде положительного решения двух коллегиальных органов. Это, в общем-то, был разумный ход. Я его не оспаривал.

Но он мне создавал затруднение.

Совет министров под председательством Столыпина – это не Витте, который мне такое прошение подписал бы за один разговор. Столыпин в этом вопросе у меня не сложился. У него у меня было предубеждение к социал-демократам как к партии, которая в его Саратовской губернии в прошлом году звала на революцию. Он мне в одном из октябрьских разговоров сказал прямо: «Николай Иванович. Я Вас уважаю. Я Вас слушаю. Но я Вам в одном пункте буду возражать твёрдо: социал-демократы есть та сила, которой я лично не верю и которой я не дам легальной площадки в моём правительстве».

Я тогда у Столыпина не настаивал.

В октябре я сел и стал считать. Если Столыпин против, у меня в Совете министров есть пять других голосов, и из этих пяти у меня обыкновенно один прочно мой (Коковцов на финансах, который у меня держался в стороне от политики, но мне лично симпатизировал по делу с сыном Витте), два колеблющихся (Извольский на иностранных делах и князь Хилков на путях сообщения), и два против (Шванебах на государственном контроле и Стишинский на земледелии). Это четыре против, два за, один колеблющийся в перевесе против. У меня в Совете министров прошения за Ленина не пройдёт.

Я тогда переменил тактику. Я отозвал прошение. Сказал государю в частном письме, что я его понимаю и что мне нужно сделать предварительную работу с Советом министров. Государь мне ответил коротко: «Согласен. Не торопитесь. Николай».

И я перестал торопиться.

Ленин в Петербурге в это время жил у Бонч-Бруевича на Шпалерной, под бумагой Витте, которую Столыпин с осени унаследовал и которую он, к моему удивлению, не аннулировал. Я думал, что Столыпин её отменит первым же своим решением. Он её не отменил. Я Витте об этом спросил уже после его отставки, в частном разговоре у меня в кабинете. Витте мне сказал тихо: «Николай Иванович. Я Столыпину при передаче дел положил эту бумагу на стол и сказал одну фразу: „Если Вы её отмените, у Вас в течение трёх месяцев в стране пройдёт вторая революция, потому что государь подаст в отставку, и я подам в отставку, и Гродеков подаст в отставку, и Куропаткин подаст в отставку. У Вас в стране будет некому работать“. Столыпин её на столе оставил. Он мне не возражал».

Это меня удивило. Витте в этой фразе соврал минимум на четверть: государь в отставку подавать не собирался, и я тоже. Но Витте умел соврать убедительно, и Столыпин ему поверил. Бумага осталась.

Ленин в Петербурге жил без полицейского надзора, ходил по городу свободно, встречался с кем хотел. Я с ним за октябрь и ноябрь виделся четыре раза. Один раз у меня в доме Витте, после ухода Витте на покой, когда у меня в этом доме никого не оставалось, кроме Северцова и Артемия. Один раз у Бонч-Бруевича на Шпалерной, в партийной обстановке, с присутствием Богданова, Красина и ещё двух людей. Один раз у Гольдмана, который к этому моменту перебрался из Москвы в Петербург в свой собственный угол на Литейном (он от Одессы отказался: дочь, к которой он собирался, неожиданно вышла замуж и переехала в Киев, и Гольдман не пожелал быть третьим лицом в чужом доме). И один раз в чайной на Невском, где мы с ним прошли два часа, разговаривая о Достоевском.

Достоевский нам обоим не нравился. Это нас и соединило.

К концу ноября я придумал обходной путь.

Если у меня в Совете министров не пройдёт прошение о персональной амнистии Ленина, у меня может пройти прошение о другом: о законе о политических амнистиях после первой Думы. Это был политический шаг, который у нас в стране давно ждали. После каждой большой государственной перемены в русской практике следовала амнистия для лиц, сидевших за политические дела. У меня в моей советской памяти такой амнистии после первой Думы не было, потому что у нас в реальной истории первая Дума была распущена через две с половиной месяца после открытия, и амнистии не успели подготовить. У нас в этой жизни первая Дума работала; и значит, амнистия могла быть подготовлена в обыкновенном порядке.

Я этот ход предложил Столыпину в начале декабря.

Я к нему пришёл сам, без всякого посредничества. Я зашёл к нему в его кабинет в Зимнем дворце, где Столыпин с октября держал приёмные часы. Он меня принял немедленно, без записи. Это была у нас с ним договорённость: я к нему могу зайти в любой день, в любой час, без записи, и он меня примет.

Я ему изложил.

– Пётр Аркадьевич. У меня к Вам предложение.

– Слушаю.

– Я предлагаю Совету министров подготовить проект закона о политической амнистии. По старому русскому обычаю, после крупных государственных перемен. Февральский манифест о Думе есть крупная перемена. Открытие Думы есть крупная перемена. У нас в стране за последние пятнадцать лет накопилось две тысячи людей, сидящих по политическим делам несоразмерно их виновности. Их надо отпустить. Это будет жест доброй воли, без которого у нас Дума с государством не сложатся.

Столыпин долго молчал.

– Николай Иванович. Двести имён, тысяча, две тысячи – это в каких пределах Вы видите?

– Я в пределах ясного критерия. Все, кто сидит за политические преступления без отягчающих обстоятельств (без убийств, без вооружённых нападений, без шпионажа). Это, по моим оценкам, около двух тысяч. Включая четыреста-пятьсот социал-демократов и социалистов-революционеров, около тысячи кадетов и беспартийных, остальное – местные дела.

– А Ульянов?

– Ульянов в этот список войдёт. У него обвинение по обыкновенной политической статье, без отягчающих.

Столыпин чуть улыбнулся.

– Николай Иванович. Вы со мной не хитрите. Вы хотите Ульянова. Всё остальное у Вас фон.

– Не хитрю, Пётр Аркадьевич. Я хочу Ульянова. И я хочу всё остальное. Если Вы мне дадите всё остальное без Ульянова, я возьму. Но я полагаю, что Вам легче дать всё вместе.

– И почему легче?

– Потому что Ульянов в общем списке двух тысяч имён растворяется. У Вас в правом крыле спросят: «Зачем выпустили Ульянова?» – Вы ответите: «Не выпустил Ульянова. Издал общий закон о политической амнистии после Думы, по которому Ульянов попал автоматически, как и все, у кого нет отягчающих». Это для Вашего правого крыла легче.

Столыпин долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Это умно.

– Это по сути.

– Я подумаю. Я Вам ответ дам к Рождеству.

– Жду.

Я ушёл от Столыпина с лёгким сердцем. У меня в голове было: пройдёт. Столыпин не любил кадетов и не доверял социал-демократам, но он не был реакционером. Он был государственный человек, и государственному человеку ясно, что без амнистии страна с Думой не сработается. Он подпишет.

Он подписал.

К Рождеству Совет министров утвердил проект закона. Государственный совет в январе утвердил его быстро. Государь подписал манифест об амнистии шестого января седьмого года.

Манифест я в Петербургских ведомостях прочёл утром седьмого. Артемий мне принёс газету вместе с чаем. Я её открыл в кабинете. На первой полосе стоял текст манифеста: «По обыкновенному русскому обычаю, в знак Нашей радости о начале новой политической жизни Нашего отечества…» и далее список оснований. Я прочёл до конца. Закрыл газету.

И записал в тетради:

«Шестое января седьмого года. Манифест об амнистии. Ленин по нему легализован. Это сделал Столыпин, я ему подсказал. Он со мной сработался. Это важнее самого Ленина».

Это была правда.

Со Столыпиным мне за прошедшие восемь месяцев работать оказалось не тяжелее, а интереснее, чем я думал. У него была своя голова, и он мне в неё не давал лезть. У него у меня были собственные программы, по которым я ему возражал и которые он проводил в моём возражении. Но у него ко мне выработалось то самое, чему я в первой нашей встрече положил основание: «советоваться до решения, а не после». Он со мной советовался. Он со мной не всегда соглашался. Но он со мной советовался, и это меняло всё.

К концу декабря я понял, что Столыпин у меня не «другой Столыпин» в смысле «мягче». Он у меня тот же Столыпин по характеру, по упрямству, по государственной хватке. Но у него у меня есть та обстановка, в которой его упрямство не превращается в озлобление. У него Дума, которая частично его поддерживает. У него государь, который частично его держит. У него Витте в Государственном совете, который его прикрывает. У него я, который при случае его поправляет. И у него не та одинокость, в которой его упрямство в моей памяти переросло в диктаторскую хватку.

Это меня радовало.

Объединительный съезд социал-демократов открылся пятнадцатого апреля семьсот, простите, седьмого года в Петербурге, в доходном доме на Васильевском острове, в большом зале на третьем этаже, который Гольдман для этого случая снял через одного из своих частных людей. Зал был просторный, человек на двести пятьдесят. Делегатов съезда приехало сто восемьдесят семь. Из них сто двенадцать большевиков, шестьдесят два меньшевика, остальные нефракционные. По расчётам Ленина и Мартова, для проведения объединения нужно было простое большинство в шестьдесят семь процентов; они расчёт сделали и пригласили делегатов в той пропорции, в которой большинство этих шестидесяти семи процентов было у обоих в руках.

Я на съезд не пошёл. Это была их работа, не моя. Я в этот день в обыкновенном порядке работал в кабинете, читал газеты, писал письма. Северцов мне приносил с Васильевского острова краткие сводки каждые два-три часа.

К концу первого дня сводка была такая: «Президиум избран. Председатель Плеханов. Сопредседатели Ленин и Мартов. Повестка дня утверждена. Доклад Ленина по политическому положению прошёл в спокойной обстановке без больших возражений».

К концу второго дня: «Доклад Мартова по тактике в Думе прошёл с дискуссией двух часов. Спорные вопросы остались. Резолюции отложены на завтра».

К концу третьего дня: «Резолюция об объединении принята ста сорока восемью голосами против двадцати девяти при девяти воздержавшихся. Партия объединена под общим названием Российская социал-демократическая рабочая партия, без разделения на большевиков и меньшевиков. Центральный комитет избран составом одиннадцать человек: пять большевиков, четыре меньшевика, двое нефракционных».

Я сводку прочёл вечером третьего дня в моём кабинете в доме Витте. Долго сидел.

Это было одно из самых крупных переписываний учебника, какие у меня в этой жизни сложились. У меня в моей советской памяти раскол второго съезда, случившийся в Лондоне в августе третьего года, до самой Гражданской войны и далее не преодолевался. Большевики и меньшевики в русской социал-демократической истории до семнадцатого года шли в разные стороны, и в семнадцатом году большевики взяли власть, а меньшевики оказались в оппозиции, и потом многие из них в эмиграции, в советских лагерях, в забвении. Раскол стоил России в моей памяти, по моим прикидкам, лет двадцать дополнительной грубости в государственном строительстве, потому что у большевиков не было того сдерживающего голоса меньшевиков, который их поправлял бы.

В этой жизни раскол был преодолён на четвёртом году его существования. У меня в России теперь будет социал-демократия в едином виде, с фракционностью внутри, но с общей программой и общим Центральным комитетом. Это для двенадцатого года значит, что у меня в Думе будет одна крупная социал-демократическая фракция, а не две враждующие.

Я записал в тетради:

«Семнадцатое апреля седьмого года. Съезд закончен. Партия объединена. Сто сорок восемь против двадцати девяти. Это сделал Ленин. Это сделал Мартов. Я в этом был участником на самой маленькой роли. Это и есть, что хорошее».

В предпоследний день съезда, шестнадцатого апреля, в перерыв между утренним и вечерним заседанием, Северцов мне привёз с Васильевского острова записку от Ленина.

«Николай Иванович. Сегодня вечером у меня и у Мартова будет один частный ужин для узкого круга людей, человек на двенадцать, в моём углу у Бонч-Бруевича на Шпалерной. Я Вас приглашаю. Я Вас не настаиваю прийти, я понимаю, что Вам там быть неудобно по служебным причинам. Но если Вы придёте, я Вам обещаю одно: я там буду без партии. Я буду как обыкновенный человек. Это редкость. Если Вам это интересно, приходите к восьми. В. И.».

Я записку прочёл два раза.

Подумал.

Принял.

В половине восьмого я был на Шпалерной у Бонч-Бруевича. На лестнице меня встретил он сам. Бонч-Бруевич был пожилой социал-демократ, лет сорока, в чёрном сюртуке, с круглой седеющей бородой. Он мне поклонился, провёл по коридору в большую комнату, которая обычно служила его рабочим кабинетом, а сегодня была расчищена под столовую. На столе стояли двенадцать приборов. Свечи. Графин с водкой. Графин с вином. Простая закуска: селёдка, грузди, чёрный хлеб, отварная картошка, кусок отварного языка, гречневая каша в большой керамической миске.

За столом уже сидели человек восемь.

Ленин в своём тёмно-сером костюме. Мартов в чёрном с галстуком. Плеханов, которого я в первый раз видел вживую: высокий, стройный, с седой бородкой клинышком, в пенсне, лет пятидесяти двух, с барскими манерами, не подделанными, а врождёнными. Богданов, лет тридцати пяти, с тонким нервным лицом. Красин, с которым я уже виделся, в его собранной форме. Аксельрод, которого я тоже впервые видел: лет пятидесяти пяти, интеллигентский, с седой бородой и в круглых очках. И ещё трое, которых я не знал.

Когда я вошёл, Ленин встал.

– Николай Иванович. Прошу.

Все за столом встали. Это меня смутило: у меня не было привычки получать стояние в социал-демократической обстановке. Я поклонился.

– Господа.

– Здравствуйте, Николай Иванович.

Ленин указал мне на свободное место рядом с собой. Я сел. Мартов сидел по другую руку. Я между ними. Бонч-Бруевич сел напротив. Плеханов сел через одного человека от Ленина.

Ленин разлил водку в три рюмки. Мне, себе, Мартову.

– Господа. Я хочу сказать одну вещь, прежде чем мы пойдём к столу. У нас сегодня в этом ужине шесть человек впервые в жизни видят Николая Ивановича Гродекова. Я Вас прошу его принять как товарища по делу, не по партии. У него с нашей партией формальные отношения. У него лично с каждым из нас отношения частные. Я Николаю Ивановичу за эти отношения благодарен. Я бы хотел, чтобы мы сегодня выпили за его здоровье.

Все подняли рюмки.

– За Николая Ивановича.

– За Николая Ивановича.

Я смотрел в стол. Это была у меня первая пьющая встреча со всеми сразу. У меня в хабаровской привычке такие тосты обыкновенно были не за меня, а за дело. Я тут оказался не готов.

– Господа. Спасибо. Я тоже за Вас.

Выпили.

После этого сразу пошёл ужин в русском порядке: каждый накладывал себе закуски, разговор разбился на пары и тройки, шум, смех, на столе горели свечи. Минут через пятнадцать после начала ужина Ленин чуть наклонился ко мне.

– Николай Иванович. У меня к Вам сегодня двое.

– Слушаю.

– Первый. Я Вам обещал свести с одним молодым товарищем из Закавказья. Он сегодня в Петербурге. Он сейчас сюда подойдёт. Он на съезде делегатом, и он на ужине у нас будет, но он попросил подойти на полчаса позже, потому что у него были обстоятельства. Это Иосиф Виссарионович Джугашвили, о котором я Вам в Куоккале говорил.

Я кивнул.

– Жду.

– Второй. У меня к Вам частная просьба. Я её Вам в конце ужина скажу.

– Слушаю.

– Конца ужина.

Я улыбнулся.

– Жду конца.

Мы продолжили ужин. Через полчаса в дверь постучали. Бонч-Бруевич встал, пошёл открывать. Через минуту в комнату вошёл невысокий человек в чёрной поддёвке и сапогах. Лет двадцати восьми. Тёмный, с лёгкими оспинами на лице, с короткой тёмной бородой, недавно отращённой. Усы пышные, тёмные, длинные. На голове густая тёмная шевелюра. Глаза жёлто-карие, очень внимательные, с восточным разрезом. Среднего роста, плотного сложения. Левая рука прижата к груди, не показная, естественная (я уже знал по моей памяти, что у него левая рука с детства была повреждена и работала плохо).

Это был Сосо.

Он вошёл, поклонился всем сразу.

– Здравствуйте, товарищи.

– Здравствуйте, Коба. Опоздал.

Это сказал Ленин. По-простому, без раздражения, по-домашнему, как старший к младшему в обычной семье.

– Извините, Владимир Ильич. У меня было дело с одним делегатом из Грозного, он завтра уезжает, надо было обсудить.

– Понимаю. Садись.

Сосо сел напротив Ленина, через стол, рядом с Бонч-Бруевичем. Налил себе рюмку водки. Положил себе на тарелку мало: один кусок селёдки, одна картофелина, кусок хлеба. Ел медленно, спокойно. На остальных смотрел внимательно, но не разговаривал, пока к нему не обращались.

Минут через пять Ленин чуть наклонился к Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я тебе хочу представить одного человека. Николай Иванович Гродеков, приамурский генерал-губернатор, в Петербурге по служебным делам. Он у нас сегодня гость.

Сосо посмотрел на меня.

У него глаза в эту минуту были спокойные, без всякой настороженности и без всякого предубеждения. Он меня видел впервые, но он обо мне уже знал. Я в этом не сомневался: Ленин его подготовил.

Он встал. Обошёл стол. Подошёл ко мне. Подал руку.

– Николай Иванович.

– Иосиф Виссарионович.

Мы пожали руки. Его рука была крепкая, твёрдая, чуть прохладная. Не интеллигентская и не крестьянская, а рабочая. Он мне сказал коротко:

– Я о Вас слышал.

– И я о Вас.

– От Владимира Ильича?

– От Владимира Ильича.

– И что Вы обо мне слышали?

Я подумал. Подержал паузу.

– Я слышал, что у Вас редкое сочетание данных. Я слышал, что Вы грузин по крови, семинарист по образованию, марксист по убеждениям, организатор по способностям. Я слышал, что Вы умеете молчать. Я слышал, что Вы умеете говорить с простыми людьми разных народов. Я бы хотел с Вами в подходящий момент поговорить отдельно.

Сосо чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, не яркая, скуповатая.

– Можно сейчас?

– Сейчас?

– Если у Вас час, я в Вашем распоряжении.

Я посмотрел на Ленина. Ленин чуть кивнул.

– Идите, Николай Иванович. У нас тут ужин ещё на два часа. Возвращайтесь к концу.

Я встал. Сосо тоже. Бонч-Бруевич подвёл нас к двери, через которую мы прошли в его рабочий кабинет, опустевший на сегодняшний вечер. В кабинете был стол с двумя стульями, этажерка с книгами, тёмная лампа. Бонч-Бруевич зажёг лампу, ушёл. Закрыл дверь.

Мы сели за стол. Друг напротив друга.

Сосо посмотрел на меня. Долго.

Потом сказал:

– Николай Иванович. Я Вам скажу одну вещь, прежде чем мы пойдём дальше.

– Слушаю.

– Я о Вас слышал не только от Владимира Ильича. Я о Вас слышал от моих людей в Закавказье. У нас в Тифлисе в нашем кружке есть один товарищ, который был у Вас на Дальнем Востоке в седьмом, простите, в пятом году, политическим ссыльным. Его зовут Шаумян. Степан Георгиевич Шаумян. Он у Вас в Сахалинском уезде отбывал срок и был выпущен по Вашей частной протекции в нормальный режим. Он мне о Вас рассказывал. Он мне сказал: «Этот русский генерал, что в Хабаровске сидит, не такой, как остальные. К нему относись с уважением».

Я посмотрел на Сосо.

Я Шаумяна лично не помнил, но я помнил, что у меня в Сахалинском уезде в пятом году было около двадцати политических ссыльных, и я тогда проверил их всех через Селиванова, и у нас тогда восемь человек из этих двадцати были переведены в смягчённый режим, по обыкновению нашей с Селивановым практике «не давить, если человек не давит». Шаумян, видимо, был среди этих восьми.

– Иосиф Виссарионович. Я Шаумяна лично не помню. Я помню, что у меня в пятом году в Сахалинском уезде восемь человек были переведены в смягчённый режим. Он, видимо, был один из них.

– Он один из них.

– Он жив? Где он сейчас?

– Он в Тифлисе. Работает у нас в кружке. У него после Сахалина к Вам тёплое отношение.

– Спасибо. Я ему передам через Селиванова.

– Передавайте.

Мы помолчали. Сосо налил воды в стакан из графина на столе. Выпил.

– Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

– Слушаю.

– Что Вам от меня нужно?

Я посмотрел на него.

Это был жёсткий вопрос. Без предисловий, без вежливости, в ясной грузинской форме. Я Сосо за этот вопрос зауважал. Многие на его месте сначала бы разговаривали обиняками минут десять. Сосо сразу.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. У меня в моей картине будущего России на ближайшие пять-семь лет есть много работы, которая мне в Петербурге одному не вытянуть. Я к Вам захожу не сегодня, а постепенно. Я Вам сегодня ничего не предлагаю и ничего не прошу. Я с Вами сегодня знакомлюсь. У меня в моей привычке знакомиться с человеком обыкновенно за два-три года до того, как у нас с ним пойдёт совместная работа. Я с Лениным начал знакомиться в декабре четвёртого года через переписку, у меня с ним совместная работа пошла только сейчас. У Вас со мной будет так же. Сегодня мы знакомимся. Совместная работа пойдёт через два года.

Сосо долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Это медленно.

– Это медленно. Это правильно. У меня в моей привычке быстро ничего не делается.

– Я заметил.

– Откуда?

Сосо чуть улыбнулся.

– Я о Вас не только от Шаумяна. Я о Вас читал в газетах. Ваше открытие Думы у государя в апреле шестого года я в «Биржевых ведомостях» прочёл и сложил для себя одну вещь: этот человек медленно. Я к медленным людям отношусь с интересом, потому что я сам быстрый. Быстрому от медленного есть, чему научиться.

– А у медленного быстрого есть, что почерпнуть.

Сосо посмотрел на меня. Чуть кивнул.

– Это правда.

Мы помолчали. Я отпил воды из графина.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам сегодня предложу одну простую вещь. Не работу. Маленькую просьбу.

– Слушаю.

– Я Вам буду писать в Тифлис частные письма. По одному в два-три месяца. О том, что у меня в Петербурге происходит. Без партийных оценок, по фактам. Я Вам буду писать, чтобы Вы у себя в Закавказье у меня имели картину Петербурга. У Вас в Тифлисе этой картины нет, и Вы строите её по газетам, которые врут. Я Вам буду писать правду. Если Вы мне в ответ захотите писать о том, что у Вас в Закавказье, я буду благодарен. Если не захотите, я Вам письма буду писать всё равно. У меня от Вас за эти письма никаких обязательств нет.

Сосо долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Я Вам отвечу.

– Слушаю.

– Я Ваши письма принимаю. Я Вам в ответ буду писать. По обыкновенным правилам конспирации, через посредника, без подписи или с условным именем. Я Вам обещаю одно: я Ваши письма прочту и сожгу, и я Вам того же не буду требовать. У Вас Ваши решения сами.

– Я Ваши письма буду хранить.

Сосо чуть улыбнулся.

– Я Ваши тоже буду хранить. Но я Вам сказал «сожгу», чтобы Вы знали, что я Вам разрешаю не хранить.

– Принимаю.

Мы пожали руки. Не вставая со стульев, через стол.

Сосо после рукопожатия не сразу отпустил мою руку. Подержал секунд пять.

– Николай Иванович. Я Вам одну вещь скажу. Я Вам её скажу не как партийный, а как просто человек.

– Слушаю.

– У меня в моей жизни мало старших, к которым я с уважением. У меня мать с уважением, у меня покойная Като (это его жена, я знал) с уважением, у меня Владимир Ильич с уважением, не таким, как к матери. Все остальные у меня нет. Я с ними работаю, но я их не уважаю. У меня в моей грузинской манере уважение редкое.

– Я понимаю.

– Я Вам это говорю, чтобы Вы знали: если у меня к Вам со временем сложится уважение, это будет крупно. Я Вам сейчас этого не обещаю. Я Вам просто сообщаю мой характер.

Я посмотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам сейчас Ваше уважение не прошу. Я Вам сейчас прошу товарищеского контакта. Это меньше, чем уважение. И это больше: это честная работа двух человек, у которых дело общее.

Сосо чуть кивнул.

– Принимаю.

Мы встали. Прошли обратно в столовую. Ужин шёл в своём порядке. Ленин был занят разговором с Плехановым, Мартов с Аксельродом, Красин с Богдановым. На нас с Сосо все посмотрели, когда мы вошли, но не задавали вопросов. Это была у этой компании выработанная привычка: ходят, разговаривают, возвращаются, не лезть.

Я сел на своё место рядом с Лениным. Сосо сел напротив. Между нами горели свечи.

Ленин чуть наклонился ко мне.

– Николай Иванович. Сложилось?

– Сложилось, Владимир Ильич.

– Я рад.

– Я тоже.

К концу ужина, около полуночи, начали расходиться. Я с Лениным простился отдельно. Он мне у двери сказал тихо:

– Николай Иванович. У меня к Вам частная просьба, о которой я обещал в начале вечера.

– Слушаю.

– Я бы хотел, чтобы Вы у меня были крёстным отцом моей будущей газеты. Не формально. Не на бумаге. Просто чтобы Вы знали: газета, которую мы запускаем в этом году, ставит у себя в первом номере на четвёртой странице небольшую рамку. В этой рамке нашими редакционными правилами лежит одна фраза: «Газета основана при содействии частных лиц, имена которых не разглашаются». Я Вас прошу: позвольте, чтобы у меня в моей собственной памяти, не у читателей, у меня в моей собственной памяти эта фраза относилась к Вам.

Я посмотрел на Ленина.

– Владимир Ильич. Я Вам разрешаю.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы пожали руки.

Я вышел на Шпалерную. Артемий ждал в коляске у подъезда. Я сел. Поехали обратно на Каменноостровский.

По дороге я думал. Артемий молчал.

Я думал, что у меня сегодня сложился Сосо. Не как соратник, не как помощник, не как партиец. Как одна из тех тонких ниточек, которые у меня в этой жизни сплетаются в круг, и каждая из которых сама по себе мала, а вместе они держат большой план. Я Сосо сегодня дал немного: регулярную переписку, маленькое доверие, упоминание Шаумяна. Сосо мне дал столько же: согласие, маленькое доверие, фразу про уважение.

Это много для первой встречи.

И ещё одно. Сосо в этой встрече показал мне ту черту, ради которой я его себе в круг и хотел: ясность. Он не сюсюкал, не уговаривал, не обходил. Он сразу спросил «что Вам от меня нужно». Это была у него грузинская прямота, и она у него работала в обе стороны: он сам не любил, когда вокруг него ходят обиняками, и сам не ходил.

В моей советской памяти эта черта у Сосо превратилась в подозрительность, в «друг или враг», и из неё потом вышли все его поздние беды. Но черта сама по себе была не плохая. В правильном направлении она была полезной.

У меня впереди была работа по тому, чтобы у Сосо эта черта в правильном направлении и осталась.

Я подумал, что у меня сегодня в этом кабинете у Бонч-Бруевича случился ещё один шаг в той большой работе, которая у меня сложится через пять лет. У меня сегодня к плану прибавился один человек, и этот человек у меня ляжет в ту нишу, в которую мне в плане нужно его положить.

Дома Артемий мне разогрел суп. Я поел. Лёг.

Заснул быстро.

Утром семнадцатого апреля Северцов принёс мне газету. На первой полосе стояло обращение Государственной Думы по случаю окончания Великого поста. На второй сводки. На третьей объявления.

На четвёртой я нашёл то, что искал.

Среди объявлений, в маленькой рамке, стояло сообщение о начале выхода новой ежемесячной общественно-политической газеты «Россия трудящаяся», с подпиской на дом, с указанием адреса редакции на Шпалерной. Подписи под объявлением не было, как у обычных газетных анонсов. Только редакционный значок.

Я газету закрыл.

Подошёл к окну.

За окном был апрельский Петербург. Снег с улиц сошёл. На Неве ломался лёд, и с реки шёл весенний треск. Над городом висело светлое серое небо.

Я подумал, что у меня сегодня вышел новый день, и что у меня в этом дне начинается то, ради чего я в Петербурге сижу. Газета. Объединённая партия. Сосо. Ленин. Столыпин. Государь. Витте в Государственном совете. Кондратенко в Думе.

У меня во всём этом собиралась Россия двенадцатого года.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Шестнадцатое – семнадцатое апреля седьмого года. Объединительный съезд. Партия едина. Сосо принят. Газета вышла. Это сделали Ленин, Мартов, Плеханов. Я в этом сегодня участник на маленькой роли. Маленькая роль и есть, что хорошее».

Закрыл тетрадь.

Сел работать.