Текст книги "Красный генерал Империи 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Записал короткой строкой:

«Двадцать третье марта двенадцатого года. Папка у государя. Принял. Будет читать. Сказал: „Я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник“. Это сегодня сделалось. Дальше – четыре дня ожидания. Я в них работать буду как обычно, чтобы не сходить с ума».

Закрыл тетрадь.

Сел работать.

Артемий принёс завтрак.

За окном начинался обыкновенный воскресный день.

Глава 10

Государь читал папку три дня.

Я это знал не потому, что мне кто-то сообщал. Я это знал потому, что на протяжении трёх дней – с двадцать четвёртого по двадцать шестое марта – от государя не приходило ничего. Ни записки. Ни вызова. Ни вопроса через Граббе или через кого другого. Была только тишина, в которой я, по моей привычке, продолжал работать как обычно.

Сосо эти три дня обходил мой кабинет стороной. Он понимал, что мне в эти дни внешнего разговора не нужно. Он оставлял у двери свои утренние сводки – короткие записки об обстановке в прессе, в Думе, в партийном круге – и уходил. Вечером мы пили чай молча. Я был ему за это благодарен.

Артемий топил печь. Приносил завтрак. Уносил посуду. Никого не пускал без записки.

Я работал.

Я в эти три дня дочитал давно отложенный отчёт Микояна о торговых путях через Кавказский хребет, который Сосо ещё в феврале положил мне на стол с пометой «если будет время». Время нашлось. Я его прочёл с карандашом. Написал Сосо короткую записку: «Хороший отчёт. Пусть к нему добавит сведения по железнодорожным проектам через Военно-Грузинскую дорогу. Мне нужно понимать, что у нас там реально строится». Сосо через час ответил: «Принято».

Я написал несколько писем по хабаровским делам. Один от Селиванова запрос по поводу армейских учений в Приамурском округе требовал ответа, и я его написал. Один вопрос от Колчака – флот и дальневосточные порты – требовал согласования с Морским министерством, и я написал Чичагову записку. Колчак за прошедшие годы вырос в толкового командира, Чичагов к нему относился хорошо. Это была рабочая, спокойная переписка.

Северцов в эти дни был в Петербурге. Он ко мне заходил раз в день, вечером, и спрашивал коротко: «Ничего?». Я отвечал: «Ничего». Он кивал и уходил.

На третий день – двадцать шестого марта, воскресенье – в половине пятого пополудни пришёл Граббе.

Граф Александр Николаевич Граббе был у государя личным адъютантом с восьмого года. Он мне был знаком коротко: мы несколько раз встречались в передней Александровского дворца, обменивались протокольными фразами. Он был человек сдержанный, службу знал, лишнего не говорил.

Он вошёл в мой кабинет, дал мне записку от государя и стал ждать у двери.

Записка была короткой: «Николай Иванович. Я прочёл всё, что Вы мне принесли. Я прошу Вас приехать завтра, в понедельник двадцать седьмого марта, к двум пополудни. Мне с Вами нужен долгий разговор. Николай».

Я записку сложил. Посмотрел на Граббе.

– Передайте государю: буду в два. Спасибо.

Граббе кивнул, вышел.

Я остался в кабинете.

Артемий через десять минут принёс мне самовар, не спрашиваясь.

Я налил стакан. Подошёл к окну. За окном был поздний мартовский Петербург, подтаявший, серый, с лужами. Небо было облачное.

Я подумал, что у меня завтра разговор, к которому я шёл с тысяча девятьсот третьего года. Почти девять лет. С того момента, как я в Хабаровске начал собирать первые бумаги по корейским концессиям, когда Безобразов только-только начинал. Девять лет работы, трёх людей на постоянной связи, двух разных стран (Маньчжурия и Петербург), одного умершего союзника (Витте), одного выращенного помощника (Сосо), одной папки в тридцать восемь страниц.

Завтра – разговор.

Я вернулся к столу. Открыл тетрадь. Написал одну строку:

«Двадцать шестое марта. Государь зовёт. Завтра».

Закрыл тетрадь.

Вошёл Сосо. Он увидел мне на лице то, что нужно было увидеть, и ничего не спросил.

– Завтра в два, – сказал я.

– Понял. С Вами до дворца?

– Да. Назад – тоже.

– Хорошо.

Он вышел. Я остался у стола.

Вечер прошёл тихо. Артемий принёс ужин. Северцов зашёл в девять, я ему сказал три слова: «Зовёт. Завтра. Два часа». Он кивнул и ушёл. В десять я лёг спать – не в кресле, а в кровати, по-настоящему. Я знал, что мне завтра нужна ясная голова.

Двадцать седьмого марта в половине второго мы с Сосо были у Александровского дворца.

На улице было прохладно, но без мороза. Сосо помог мне выйти из коляски, пошёл рядом до подъезда. У подъезда он остановился.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я Вам скажу одно.

– Говорите.

– Вы готовы. Всё, что можно было сделать за эти девять лет, Вы сделали. Дальше – его работа.

Я посмотрел на него.

– Иосиф Виссарионович. Спасибо.

– Не за что.

Я вошёл в подъезд. Дежурный офицер провёл меня через парадную до малого кабинета. Сосо остался ждать в передней.

Государь был уже в кабинете, когда меня ввели.

Я его увидел у окна. Он стоял спиной ко мне, смотрел на сад. Папка лежала у него на письменном столе – та самая, в чёрном картоне, какую я принёс три дня назад. Она была раскрыта на последней странице. На ней я видел с расстояния карандашные пометки на полях: крестики, подчёркивания, один вопросительный знак сбоку.

Государь обернулся, когда я подошёл.

– Николай Иванович.

– Государь.

Мы пожали руки. Он меня провёл к столу и сел сам. Папку закрыл, но не убрал – оставил у правой руки.

– Я прочёл, – сказал он. – Я прочёл всё три раза. В пятницу один раз. В субботу – второй. Сегодня утром – третий. Я вышел от этого чтения с одним главным вопросом.

– Слушаю.

– Это всё правда?

Я посмотрел ему в глаза.

– Государь. Каждый факт в этой папке подтверждён минимум двумя независимыми источниками. Ни одно утверждение не стоит на одном свидетеле или одной бумаге. Банковские выписки из Цюриха и Парижа – подлинные. Корейские концессионные документы – подлинные, с печатями. Переписка по морским заказам – подлинная, из закрытых архивов Морского министерства, через законных должностных лиц. Всё правда.

Государь долго молчал.

– Я это понимал по ходу чтения, – сказал он, наконец. – Я надеялся, что где-то будет ошибка. Ошибки нет.

– Нет.

– Кирилл. Борис. Андрей.

– Да.

Он встал. Прошёлся по кабинету – у него была такая привычка в трудные моменты, я её уже знал. Остановился у окна. Снова посмотрел в сад.

– Николай Иванович. Я хочу задать Вам вопрос.

– Слушаю.

– Вы несли это девять лет.

– Девять.

– Почему Вы мне это не принесли раньше?

Я подумал. Это был важный вопрос, и он его заслуживал.

– Государь. Я Вам не принёс раньше потому, что у меня раньше не было полной картины. Я мог прийти в восьмом году с корейскими концессиями. Но тогда у меня не было банковских выписок из Цюриха. Я мог прийти в девятом с выписками. Но тогда у меня не было подтверждённого морского следа. Когда я в одиннадцатом получил от Мищенко маньчжурский материал и свёл всё в одну картину – только тогда это стало тем, с чем идти к Вам. С половиной картины я бы к Вам не пришёл.

– Почему?

– Потому что с половиной картины Вы бы спросили: «Николай Иванович, а Вы уверены?». И я бы не мог сказать «уверен». А сейчас могу.

Государь повернулся от окна. Посмотрел на меня долго.

– Я уважаю это решение, – сказал он. – Хотя мне тяжело.

– Понимаю.

Он вернулся к столу. Сел. Положил руку на закрытую папку.

– Николай Иванович. Что Вы предлагаете?

Вот оно.

Я произнёс это спокойно, потому что эту фразу я у себя в голове формулировал несколько раз в неделю на протяжении двух лет. Она у меня была готова.

– Государь. Я предлагаю следующее. Первое – Чрезвычайное судебное присутствие. По образцу тех, что существовали в Вашего деда время для государственных преступлений. В него войдут представители Думы, Сената и Синода. Председатель – человек с репутацией, не политический, не партийный. Я думаю о Кони.

– Кони, – повторил государь. – Анатолий Фёдорович.

– Да. Ему сейчас шестьдесят восемь лет, он в силе. Его репутация в образованном обществе не вызывает сомнений ни у правых, ни у левых. Если он председатель, у присутствия будет то, что ему нужно для легитимности.

– Продолжайте.

– Второе – обвинение против главных фигурантов папки по статьям об ущербе государственным интересам. Без политики. Только финансовые и концессионные следы. Это защитит процесс от обвинений в репрессиях против семьи по личным мотивам.

– А если они скажут, что это репрессии?

– Скажут. Но им будет трудно, потому что перед присутствием будут лежать банковские документы из Цюриха. Когда человек говорит «это политическое преследование», а у присутствия на столе выписка счёта на восемьсот тысяч рублей неизвестного происхождения – эта фраза работает хуже.

Государь кивнул.

– Третье, – продолжал я. – По итогам присутствия – конфискации. Я предлагаю по одному поместью на семью. Не по всему имуществу, не полное разорение. По одному, самому крупному. Это сигнал для страны и для остальных членов Дома, но это не катастрофа.

– Домашний арест?

– Да. По прецеденту дел о государственных преступлениях. Не крепость, не тюрьма. Домашний арест с ограничением выездов за границу.

– Без казней, – сказал государь.

Это не было вопросом. Это было его собственным условием.

– Без казней, – подтвердил я. – Казни превращают дело в мученичество. Мне этого не нужно, и Вам тоже.

Государь посмотрел на меня.

– Николай Иванович. Это три пункта. Но я понимаю, что у Вас есть четвёртый.

Я подождал.

– Манифест, – сказал государь.

– Да. Манифест.

Тишина.

Государь встал опять, прошёлся к окну и обратно, вернулся к столу, но не сел. Он стоял у стола, держась за спинку кресла.

– Вы мне об этом говорили давно, – сказал он. – Ещё в девятом году. Не прямо, но я слышал. Государство для людей. И это богоугодно.

– Да.

– Я думал об этом. Долго. Я Вам скажу, что я думал. – Он помолчал. – Я думал: мой дед это не мог. Мой отец это не мог. Мне казалось, что я тоже не могу, потому что Помазанник Божий не передаёт власть как чиновник, слагающий полномочия. Это другая природа.

– Государь, – сказал я. – У меня к этому есть ответ.

– Слушаю.

– Помазанник Божий служит народу Божьему. Это – в природе помазанника. Служение народу – это его обязанность. Если для того, чтобы Россия служила народу правильно, государю нужно передать часть власти тем, кто эту службу умеет вести, – это не отречение от природы. Это исполнение природы.

Государь долго смотрел на меня.

– Часть власти, – повторил он.

– Часть. Корона остаётся. Алексей унаследует её. Вы как государь сохраняете всё, что касается высшего религиозного назначения, представительства России перед миром, верховного командования. Исполнительная власть переходит к правительству, которое формируется Думой.

– А если это правительство ошибётся?

– Тогда Дума его отзовёт. У Вас будет право распустить Думу и назначить новые выборы. У Вас будет право veto на законы, противоречащие конституционным основам. Вы не станете декоративной фигурой. Вы станете государем, которому не нужно нести на себе ежедневную государственную работу, потому что её несут за Вас ответственные перед страной люди.

– Звучит как английский король.

– Не совсем. Английский король – протокол. Вы – глава государства с реальными полномочиями в ключевых вопросах. Это ближе к германскому кайзеру, но с парламентской ответственностью министров.

Государь долго молчал. Потом вернулся в кресло. Сел. Закрыл глаза на минуту.

Потом открыл.

– Николай Иванович. Я Вам сейчас не скажу «да» по манифесту. Я не готов.

– Я понимаю.

– Но я Вам скажу следующее. Три первых пункта – присутствие, конфискации, домашний арест – я готов рассматривать. Я хочу, чтобы Вы мне через неделю принесли более подробный план: кто входит в присутствие, как именно оформляется приказ, каков порядок. Кони, – он сделал паузу, – я переговорю с Кони сам. Если Кони согласен, я подпишу учредительный указ.

– Слушаю.

– По манифесту. – Государь помолчал. – Я прошу Вас дать мне время. Не год. Не полгода. Я прошу Вас: до конца лета. К осени я Вам дам ответ.

– Государь. У меня к Вам один вопрос.

– Задавайте.

– Это не уклонение?

Государь посмотрел на меня ровно.

– Нет. Это не уклонение. Это мне нужно время молиться. По такому делу молятся, Николай Иванович. Я не уклоняюсь. Я молюсь.

Я кивнул.

– Тогда – до осени. Я жду.

Государь протянул руку. Я её пожал.

– Ещё одно, – сказал он.

– Слушаю.

– Тот молодой человек, что сидел у меня в передней в прошлый раз. И в этот раз тоже.

– Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам.

– Да. Я его видел мельком у двери. Он грузин?

– Да.

– Из социал-демократов?

– Из партии. Через Ленина. Но работает у меня.

– Я понимаю, – сказал государь. – Я его видел и я хочу его увидеть ближе. В следующий раз, Николай Иванович, возьмите его с собой в кабинет. Не как записывающего. Как человека, которого я хочу знать.

Я немного помолчал.

– Хорошо, государь. Возьму.

Сосо ждал в передней. Он встал, когда я вышел. Посмотрел мне на лицо.

– Николай Иванович.

– Идём.

В коляске я ему рассказал не всё. Рассказал главное: государь прочёл, принял три первых пункта, по манифесту берёт время до осени.

Сосо слушал молча.

– По манифесту – не «нет»? – уточнил он.

– Не «нет». «Нужно время молиться». Это другое.

– Да. Это другое.

Помолчали. Коляска шла по Каменноостровскому.

– Сосо.

– Слушаю.

– Государь хочет Вас видеть. В следующий раз Вы пойдёте со мной в кабинет.

Сосо долго молчал.

– Понял, – сказал он наконец. Больше ничего. Только «понял».

Я не стал добавлять. Добавлять было нечего.

Вечером Северцов зашёл в кабинет. Я ему рассказал то же, что Сосо. Он слушал стоя у камина, по своей привычке.

Когда я закончил, он сказал:

– Манифест до осени. Три пункта – раньше. Это хорошо.

– Да.

– Кони – хорошая фигура. Он согласится. Он ждал чего-то подобного всю карьеру.

– Я думаю так же.

– По Сосо, – добавил Северцов. – Это государь сам?

– Сам. Я не просил.

Северцов кивнул. Ни одобрения, ни сомнения в лице. Только внутренняя пометка, какую он делал всегда, когда информация была значимая.

– Ладно, – сказал он. – Я пойду.

– Иди.

Он ушёл.

Артемий принёс самовар. Налил мне стакан. Поставил блюдце с сушками – по обыкновению, без спросу.

Я сидел у стола. В голове шла тихая, привычная работа: следующий шаг. Детальный план присутствия – к следующей неделе. Кони – передать государю через Граббе просьбу о разговоре. Сосо – подготовить к аудиенции, ничего сложного, но объяснить контекст. Манифест – ждать до осени. Это пять месяцев. Хватит.

Я открыл тетрадь.

Написал:

«Двадцать седьмое марта двенадцатого года. Государь принял. Три пункта – да. Манифест – до осени. Кони – к нему сам. Сосо – увидеть. Это сегодня случилось».

Закрыл тетрадь.

За окном был вечерний Петербург. На улице стемнело. Первые фонари.

Я подумал, что у меня сегодня получилось главное. Не всё. Не манифест. Но главное. Государь принял папку не как донос на родственников. Принял как государственный документ, по которому надо работать.

Это и было то, для чего я девять лет её собирал.

Я закрыл глаза. Посидел у стола тихо.

За дверью кабинета слышались обычные вечерние звуки дома. Артемий где-то внизу двигал посудой. В соседней комнате Сосо что-то писал – я слышал лёгкий скрип пера по бумаге.

Я встал. Подошёл к окну. Смотрел на улицу.

Сделано. По уставу.

Глава 11

Кони я увидел шестого апреля.

Государь свою часть уговора выполнил быстрее, чем я ожидал. Он переговорил с Кони сам – пригласил его в Александровский дворец третьего апреля, под предлогом, к которому в Петербурге не придрались бы: Анатолий Фёдорович Кони был сенатором, почётным академиком, человеком, какого государь мог принять по любому учёному или судебному поводу без всяких толков. О чём они говорили вдвоём, я узнал от Кони сам, потому что государь после этой встречи передал мне через Граббе короткую записку: «Николай Иванович. Я говорил с А. Ф. Он согласен в принципе. Подробности он хочет обсудить с Вами лично. Я ему сказал, что Вы к нему обратитесь. Николай».

Я к Кони обратился через Северцова, который был с ним знаком по петербургским учёным кругам. Кони назначил встречу у себя на квартире на Надеждинской, шестого апреля, к семи вечера.

Я приехал один, без Сосо. Это была встреча, на которой третий человек был не нужен.

Кони меня принял в кабинете, заставленном книгами от пола до потолка. Он был сухой, прямой старик, с внимательными глазами и быстрой речью. Ему было шестьдесят восемь лет, но голова у него работала, как у человека вдвое моложе. Я это понял в первые пять минут разговора.

– Николай Иванович, – сказал он, усадив меня в кресло и сев напротив. – Государь мне рассказал в общих чертах. Я Вам скажу сразу, чтобы у нас не было между нами недоговорённостей: я согласился в принципе, но я согласился под одним условием. Я хочу его Вам сказать в лицо, прежде чем мы пойдём дальше.

– Слушаю, Анатолий Фёдорович.

– Я в своей жизни видел много судов, в которых под видом правосудия сводили счёты. Я в этих судах иногда участвовал и об этом жалею. Я больше в таком участвовать не буду. Если то, что Вы затеваете, – это политическая расправа над неугодными великими князьями, в которой приговор написан заранее, а суд нужен для декорации, – я Вам сразу скажу «нет», и мы расстанемся друзьями. Если же это настоящее разбирательство, в котором обвиняемый может защищаться, в котором факты проверяются, в котором приговор может быть и оправдательным, – тогда я Ваш. Что из двух?

Я посмотрел на него прямо.

– Анатолий Фёдорович. Второе. Настоящее разбирательство. И я Вам докажу это одним обстоятельством, которое для Вас, я думаю, будет решающим.

– Каким?

– У меня в материалах есть один великий князь, который проходит как сотрудничающий со следствием. Александр Михайлович. Я предлагаю по нему не обвинение, а смягчение, потому что он по своей корабельной части деньги не брал и о делах кузенов знал мало. Если бы это была расправа, я бы его не отделял. Расправа гребёт всех. Разбирательство – разделяет.

Кони долго смотрел на меня.

– Это разумный довод, – сказал он наконец. – Хорошо. Дальше.

Мы говорили три часа.

Кони задавал вопросы, какие задаёт человек, который сорок лет провёл в суде. Он спрашивал об источниках, о том, как они получены, о том, какие из них могут быть оспорены защитой и на каком основании. По цюрихским выпискам он сразу сказал: «Это получено незаконно по швейцарским правилам. В присутствии это нельзя предъявить как добытое законным путём. Но я найду форму: мы запросим официальное подтверждение через Министерство финансов, по дипломатической линии, и используем уже официальный ответ, а не Вашу выписку. Выписка останется у Вас в столе, в дело пойдёт официальный документ». Я этого хода не предвидел, и я его отметил себе как пример того, чем юрист отличается от военного.

К концу разговора Кони сказал:

– Николай Иванович. Я согласен быть председателем. Состав я хочу определять сам, с Вашими предложениями, но с правом отвести любого, кто мне покажется управляемым. Я хочу, чтобы в присутствии было два человека из Думы, два из Сената, один от Синода и один военный юрист. Семь человек со мной. Нечётное число для голосования.

– Принимаю всё.

– И ещё одно. – Кони посмотрел на меня. – Я хочу одного человека для сверки фактологии. Кого-то, кто знает Ваше дело наизусть, кто будет рядом со мной всё время, к кому я смогу обратиться в любой момент с вопросом «откуда это». Не как судью. Как справочника. У Вас есть такой человек?

Я подумал секунду.

– Есть. Мой секретарь. Иосиф Виссарионович Джугашвили. Он эту папку знает лучше меня. Часть фактологии по инородческим окраинам он собирал сам.

– Грузин?

– Грузин. Из социал-демократов, через Ленина. Но работает у меня четыре года.

Кони чуть приподнял бровь.

– Социал-демократ при справочнике судебного присутствия по делу великих князей. – Он усмехнулся. – Это, Николай Иванович, такое сочетание, какого русская судебная практика ещё не видела.

– Многого из того, что у нас сейчас происходит, русская практика ещё не видела, Анатолий Фёдорович.

– Это верно, – сказал Кони. – Что ж. Присылайте мне Вашего грузина. Я с ним поговорю. Если он мне покажется толковым, я его возьму.

Я ушёл от Кони в одиннадцатом часу. На улице была светлая апрельская ночь, какая в Петербурге к концу апреля уже почти не темнеет. Я в коляске думал, что у меня сегодня появился последний из людей, какие были нужны для двенадцатого года. Кони был тем, чем должен быть председатель: не моим человеком, а человеком закона. Это было лучше, чем мой человек. Мой человек был бы уязвим. Человек закона – нет.

Учредительный указ о Чрезвычайном судебном присутствии государь подписал двадцатого апреля.

Текст указа готовил я с Кони и с одним сенатским юристом, какого Кони привёл. Указ был осторожный. В нём не называлось ни одного имени. В нём говорилось об учреждении «особого присутствия для рассмотрения дел о действиях должностных и иных лиц, нанёсших ущерб государственным интересам в области внешних сношений, концессионной и финансовой деятельности». Слова «великий князь» в указе не было. Это было сделано намеренно: указ создавал орган, а не приговор. Кого этот орган будет рассматривать – определялось уже его собственной работой, на основании материалов, какие в него поступят.

Указ был опубликован в «Правительственном вестнике» двадцать второго апреля.

В Петербурге его прочли по-разному. Большинство публики прочло его как очередную бюрократическую меру и не обратило внимания. Но те, кто умел читать между строк, – а в великокняжеских кругах такие были, – поняли, к чему это. У меня по сведениям Сосо, на третий день после публикации указа Кирилл Владимирович провёл вечер у Николая Николаевича Младшего, и они там были вдвоём долго. О чём говорили, мои источники не знали. Но сам факт этой встречи мне сказал, что они забеспокоились.

Я этого и хотел. Мне нужно было, чтобы они забеспокоились до того, как против них будет выдвинуто обвинение. Беспокойный человек делает ошибки. Я ждал ошибки.

Сосо к Кони я отправил двадцать пятого апреля.

Я ему объяснил всё накануне вечером, у себя в кабинете.

– Сосо. Кони хочет с Вами говорить. Он берёт Вас при себе как справочника по фактологии дела. Это значит, что Вы будете при нём всё время работы присутствия, рядом, и он к Вам будет обращаться с вопросами «откуда это». Это огромная ответственность и огромное доверие.

Сосо слушал, не перебивая.

– Я Вам скажу, как с ним держаться, – продолжал я. – Кони сорок лет в суде. Он видит человека насквозь за пять минут. С ним нельзя играть, нельзя набивать себе цену, нельзя говорить больше, чем знаешь. Если он спросит факт, какого Вы не знаете, – скажите «не знаю, узнаю к завтрашнему дню». Это лучшее, что Вы можете ему сказать. Он уважает «не знаю» больше, чем уважает выдумку.

– Понял, – сказал Сосо.

– И ещё. Он Вас спросит, кто Вы. Прямо. Он любит прямые вопросы. Отвечайте прямо. Вы – социал-демократ, член партии, работаете у меня четыре года. Не прячьте этого. Он это и так знает, я ему сказал. Если Вы попытаетесь это смягчить или прикрыть, он Вам не поверит во всём остальном.

Сосо чуть кивнул.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Зачем Вы меня к нему ставите? Вы могли поставить русского. Северцова. Любого чиновника. Зачем грузина-социалиста к председателю присутствия по делу великих князей?

Я посмотрел на него.

– По двум причинам. Первая – Вы знаете это дело лучше всех, кроме меня, а я при председателе сидеть не могу, я в этом деле сторона. Вторая… – Я помолчал. – Вторая причина, Сосо, в том, что я хочу, чтобы Вас в Петербурге увидели не как моего секретаря, а как человека, которому доверяют государственную работу первого ряда. Кони – это репутация. Если Вы пройдёте рядом с Кони полгода и он Вас не выгонит – Вас в Петербурге будут знать иначе. Мне это нужно для того, что будет после.

– Что будет после?

– Об этом мы говорили в декабре. После – это Вы.

Сосо долго молчал.

– Понял, – сказал он наконец.

Он поехал к Кони на следующий день. Вернулся вечером. Я его ждал.

– Как?

– Он со мной говорил два часа, – сказал Сосо. – Спросил всё, что Вы предупредили, и ещё многое. По цюрихским счетам гонял полчаса. По корейским концессиям – час. По инородческому приложению – то, что я сам собирал, – он спросил меньше, потому что увидел, что это я знаю наизусть.

– Что он сказал в конце?

Сосо чуть помедлил.

– Он сказал: «Молодой человек, я Вас беру. Но я Вам скажу одно. Вы человек способный, и Вы человек жёсткий. Способность мне нужна. Жёсткость в этом деле мне не нужна. В этом деле, что бы Вы про этих людей ни думали, мы судим по закону, а не по убеждению. Если я замечу, что Вы тянете факты под приговор, я Вас отпущу в тот же час. Вы меня поняли?»

– И что Вы ответили?

– Я ответил: «Понял, Анатолий Фёдорович. Я буду давать Вам факты, а приговор – Ваш».

Я посмотрел на Сосо. Это был хороший ответ. Это был тот ответ, какой я бы хотел от него услышать.

– Сосо.

– Слушаю.

– Это правильно сказано. Держитесь этого. Не только при Кони. Держитесь этого всегда. Факты – наши. Приговор – закона.

Сосо ничего не ответил. Только посмотрел на меня тем долгим, неподвижным взглядом, какой у него был в самые важные моменты. Я уже знал, что этот взгляд значит: он что-то откладывает у себя внутри надолго.

В кабинет к государю Сосо вошёл со мной двенадцатого мая.

Повод был рабочий: я нёс государю первый подробный план работы присутствия – состав, порядок, сроки. Сосо шёл как секретарь, для записи. Так это было обставлено. По существу шло другое: государь хотел его увидеть.

Я их представил в малом кабинете.

– Государь. Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам. Он же справочник по фактологии при председателе присутствия.

Государь посмотрел на Сосо. Сосо стоял прямо, спокойно, без подобострастия и без вызова. Он поклонился ровно настолько, насколько следовало, – не больше.

– Здравствуйте, – сказал государь.

– Здравствуйте, государь, – ответил Сосо. Голос ровный, с заметным кавказским выговором, но без волнения.

– Николай Иванович мне говорил о Вас. Вы грузин?

– Грузин, государь. Из Гори.

– Я в Грузии был. Давно, ещё наследником. Тифлис, Боржоми. Красивая земля.

– Красивая, государь. И трудная.

Государь чуть приподнял голову.

– Чем трудная?

– Бедная, государь. Земли мало, та, что есть, – каменистая. Народ работящий, но беднеет. У грузинского крестьянина к империи свой счёт, и счёт справедливый. Я об этом Николаю Ивановичу четыре года докладываю, и кое-что уже делается.

Государь смотрел на него внимательно.

– Что делается?

– Национальные школы, государь. С преподаванием на грузинском. Их три года назад не было ни одной официальной, теперь четырнадцать. Подготовка учителей из самих грузин. Это немного, но это начало. Человек, который учится на родном языке, меньше держит обиды на государство.

Я стоял в стороне и слушал. Я этого разговора не готовил. Я Сосо не подсказывал, что говорить государю. Он говорил сам, и говорил то, что думал, и говорил это прямо. Государь это чувствовал – я видел по его лицу.

Они проговорили минут пятнадцать. Не о деле присутствия – об окраинах, о школах, о том, как живёт нерусский народ в империи. Государь задавал вопросы, Сосо отвечал коротко и по существу. Ни разу не польстил. Ни разу не сказал того, чего не думал.

Когда мы выходили, государь придержал меня на минуту у двери, пока Сосо шёл вперёд.

– Николай Иванович, – сказал он тихо. – Этот человек умён.

– Да, государь.

– И он не лжёт. Я это вижу. Он мне сказал про грузинский счёт к империи прямо, в лицо государю. Мало кто так делает.

– Это его свойство, государь. Он говорит, что думает.

Государь помолчал.

– Берегите его, – сказал он. – Таких мало.

– Берегу, государь.

В коляске Сосо был молчалив. Дольше обычного.

– Сосо.

– Слушаю.

– Государь о Вас сказал хорошо.

Сосо посмотрел в окно.

– Я с государем говорил первый раз в жизни, – сказал он. – Я в подполье десять лет думал об этом человеке одно. Что он враг. Что он Кровавый. Я к нему всю молодость нёс ненависть.

Я молчал. Ждал.

– Сейчас я с ним говорил пятнадцать минут, – продолжал Сосо. – И я Вам скажу, Николай Иванович, что я думаю. Он не злодей. Он слабый человек на огромном месте, который старается. Он за эти пятнадцать минут мне задал больше дельных вопросов об окраинах, чем мне за десять лет задали все мои партийные товарищи вместе. Я это не ожидал.

– Что Вы с этим будете делать?

Сосо помолчал.

– Я это запомню, – сказал он. – Что человек, которого ты считал врагом, может оказаться не врагом, а просто человеком. Это, Николай Иванович, для меня новое. Мне это трудно.

– Я знаю, что трудно.

– Откуда Вы знаете?

Я посмотрел на него.

– Потому что мне это тоже было трудно. Я этого государя в моей прошлой жизни знал по учебникам как того, кого свергли и кого расстреляли в подвале вместе с детьми. Я к нему сюда приехал с готовым приговором в голове. А потом я с ним проработал шесть лет и увидел человека. Это, Сосо, и есть та работа, которую я Вам всё время показываю. Видеть человека там, где раньше видел врага. Это самое трудное, что есть в нашем деле. И самое важное.

Сосо долго молчал.

Коляска шла по набережной. Слева была Нева, уже свободная ото льда, тёмная, в вечернем свете.

– Николай Иванович, – сказал Сосо.

– Слушаю.

– Я Вам кое-что скажу, и Вы это, пожалуйста, не повторяйте никому.

– Не повторю.

– Если бы я Вас не встретил, – сказал Сосо, глядя в окно, – я бы стал плохим человеком. Я это про себя знаю. У меня в характере есть то, что в подполье растёт быстро и хорошо, а в мирной жизни делает из человека палача. Вы это во мне с самого начала увидели, я знаю. Вы меня все эти годы от этого отводите. Я это вижу и я Вам за это… – Он не договорил. Помолчал. – Я не умею говорить такие слова. У меня в семинарии этому не учили, а в подполье – тем более.

Я положил руку ему на плечо. Не сказал ничего. В этом разговоре слова были не нужны.

Мы доехали до дома молча.

Вечером я сидел в кабинете один. Артемий принёс самовар.

Я думал о том, что у меня сегодня случилось два дела. Первое – государь увидел Сосо и принял его. Это было нужно для будущего. Второе – Сосо в коляске сказал мне то, чего он никому в жизни, я уверен, не говорил. Что без меня он стал бы плохим человеком. Что он это про себя знает.

Из этих двух дел второе было больше.

Я в моей прошлой жизни знал, кем стал этот человек в той, другой истории. Я знал про тридцать седьмой год. Я знал про то, во что превратилась та черта характера, какую он сегодня в коляске назвал сам – та, что «делает из человека палача». В той истории её никто не отвёл. Её некому было отводить. Она выросла во всю свою страшную величину, и она стоила той стране миллионов жизней.