Текст книги "Красный генерал Империи 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

Сосо приехал в Петербург в апреле восьмого года.

Он телеграфировал мне из Тифлиса за неделю до выезда: «Николай Иванович еду тчк Петербург восьмого апреля поездом из Москвы тчк прошу встретить тчк сосо». Я ответил: «Жду тчк встречу тчк гродеков».

На вокзал я поехал лично. Со мной Артемий. Сосо вышел из вагона второго класса с одним маленьким сундучком и одним саквояжем. На нём было новое чёрное пальто, не такое, какое он носил в Тифлисе, а городское, петербургского покроя; видимо, к поездке готовился. Под пальто я разглядел тёмный сюртук, тоже новый. Папаху он оставил в Тифлисе, на голове у него теперь была мягкая шляпа.

Я к нему подошёл. Он поклонился. Мы пожали руки.

– Иосиф Виссарионович.

– Николай Иванович.

– Как доехали?

– Доехал хорошо.

– Артемий возьмёт сундучок.

– Я сам.

– Артемий возьмёт. У него такая работа.

Артемий подошёл, взял сундучок. Сосо чуть кивнул, не настаивая. Мы пошли к коляске.

В коляске я ему сказал:

– Иосиф Виссарионович. У меня для Вас приготовлена квартира. На Литейном, недалеко от Гольдмана, в доходном доме, на третьем этаже, две комнаты с прихожей. Хозяева – Виттевские знакомые, Соколовы, тихие пожилые люди, сдают квартиру в полу-холостяцком виде. Я её снял на полгода вперёд, плата от меня, не от Вас. Если Вам это будет неудобно, скажете, я переоформлю.

Сосо посмотрел на меня.

– Я Вам за квартиру буду платить.

– Иосиф Виссарионович. Не будете. Это входит в моё условие. Я Вас вызвал, Вы приехали. Это значит, я Вас на первый год содержу. Через год Вы у меня в канцелярии будете получать жалованье чиновника для особых поручений, и оттуда сами будете платить за всё.

– Сколько жалованье?

– Сто двадцать пять рублей в месяц с приварками.

Сосо подумал.

– Это много для человека, которого Вы взяли по партийной линии.

– Это столько, сколько у меня обычно получают чиновники для особых поручений. Не больше и не меньше. Партийная линия здесь ни при чём.

– Принимаю.

Мы поехали. По дороге Сосо смотрел в окно. У него на лице ничего не двигалось, но я видел, что он город обозревает. В Петербурге он, насколько я помнил по его биографии, до этого дня бывал коротко, два или три раза, в подпольных приездах, и города толком не видел. Сейчас он его видел впервые в нормальном виде, не с задних дверей, а с парадных улиц.

Он сказал:

– Большой город.

– Большой.

– У меня в Тифлисе мне казалось, что Петербург больше Тифлиса в полтора раза. Я ошибся.

– В сколько ошибся?

– В пять. Петербург больше Тифлиса в пять раз. Тут улиц больше, чем у меня в Тифлисе людей.

Я усмехнулся.

– Иосиф Виссарионович. У меня в Хабаровске людей меньше, чем у Вас в Тифлисе. У меня там четырнадцать тысяч жителей. У меня там одна центральная улица, и она кончается через полчаса пешком.

– А Вы их всех знали?

– Я знал их обыкновенно по лицу. Не всех. Но половину уездного города по лицу узнавал.

Сосо долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

– Слушаю.

– Вы здесь, в Петербурге, скучаете по Хабаровску?

Я посмотрел на него.

– Иосиф Виссарионович. Скучаю.

– Тогда зачем здесь?

– Затем, что у меня здесь работа, какой в Хабаровске нет.

– А Вам важнее работа или Хабаровск?

Я подумал. Подержал паузу.

– Работа.

– Это правильно?

– Это правильно, Иосиф Виссарионович. Я в моей жизни уже выбирал между работой и местом. Я выбирал работу. Если бы я в восемнадцатый раз выбрал место, у меня в работе ничего бы не сложилось. У меня в работе складывается. Значит, выбор был правильный.

Сосо помолчал.

– Я Вам этого слова в Тифлисе не сказал. Я Вам его сейчас скажу.

– Слушаю.

– У меня в Тифлисе была Катя. У меня в Петербурге у меня ничего нет. Кроме Вас. И кроме работы. Я Вам это говорю, чтобы Вы знали, что я к Вашему положению отношусь с пониманием.

Я долго смотрел на Сосо.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович.

– Не за что.

Мы доехали до Литейного. Соколовы встречали нас у двери. Старик Соколов был на голову ниже Сосо, в обычном сюртуке, с седыми усами, тихий. Жена его, Анна Семёновна, в тёмно-синем платье, в чепце. Они Сосо поклонились с уважением. Я их с ним познакомил коротко: «Иосиф Виссарионович, мой человек, прошу его принять как меня». Соколовы кивнули.

Артемий внёс сундучок. Поставил в маленькой прихожей. Сосо осмотрел квартиру: спальня, кабинет, общая гостиная, маленькая столовая. Кухню Соколовы держали внизу, готовили на всех своих жильцов в общей.

– Хорошо.

– Я завтра в десять утра жду Вас у себя на Каменноостровском. У меня там кабинет, который я Вам обустрою для работы. До завтра.

– До завтра.

Мы пожали руки. Я с Артемием уехал. Сосо остался устраиваться.

В коляске Артемий долго молчал. Потом сказал:

– Ваше высокопревосходительство.

– Слушаю, Артемий.

– Этот человек у нас будет?

– Будет, Артемий.

– У него лицо такое, что я к нему сразу проникся.

– Чем проникся?

– Тем, что у него горе свежее. У меня у тебя сестры младшей. Она с мужем хорошо жила. Муж в позапрошлом году утонул в Амуре, на льду провалился. Она потом полгода ходила, как ходил вот этот сегодня. Я этот вид знаю.

Я посмотрел на Артемия. У меня в моих восьми годах с ним рядом я знал, что у него была сестра в деревне под Хабаровском, и я знал, что у неё муж погиб. Но я никогда не связывал его деревенский опыт с моими петербургскими разговорами.

– Артемий. Ты у меня умный.

– Я-то простой.

– Простой и умный.

– Так точно.

Сосо в моей канцелярии начал работу с одиннадцатого апреля.

Я ему отвёл отдельный кабинет на втором этаже моего дома, рядом с кабинетом Северцова. У него там стоял письменный стол, мягкое кресло, две этажерки, небольшой сейф (Северцов настоял), лампа под зелёным абажуром. На стене висела карта Российской империи в крупном масштабе, отдельно карта Кавказа. По моей просьбе Северцов положил ему на стол стопку канцелярской бумаги, чернильный прибор, две пачки конвертов с моим адресом, и канцелярскую печать «Канцелярия члена Государственного совета генерал-лейтенанта Гродекова». Эта печать ему по обиходу была не нужна, но Северцов решил, что Сосо в первый день надо показать, что у него теперь не партийный угол, а государственный кабинет, и что эта печать у него под рукой.

Сосо в этот первый день печать рассмотрел минуту. Положил обратно. Сказал:

– Иосиф Виссарионович пока к ней не привык.

Я сказал тихо:

– Привыкайте.

– Привыкну.

Работу я ему дал постепенную. Первый месяц – чтение. Я ему отдал три толстые папки: одну по Кавказу за последние пять лет (отчёты губернаторов, отчёты охранки, парламентская переписка по Кавказу), одну по Средней Азии (Туркестанский край, тогда ещё под военным управлением), одну по нерусским народам Поволжья (татары, башкиры, чуваши). Я ему сказал:

– Иосиф Виссарионович. Я Вам месяц на чтение даю. Без всякой выработки. Просто читайте. К концу месяца я Вам дам первое поручение. До этого Вы у меня в Петербурге не работаете, Вы у меня в Петербурге обживаетесь.

Сосо посмотрел на стопку папок. Подумал.

– Месяц – это много.

– Это столько, сколько Вам нужно. Я Вас не тороплю.

– А я себя торопить буду.

– Торопите. Но через месяц. До этого читайте.

Он кивнул. Сел за чтение в тот же день.

Я в первый месяц с ним почти не разговаривал по делу. Я с ним обедал три раза в неделю, у меня в столовой, с Северцовым. Мы обсуждали город, петербургскую жизнь, газеты, иногда литературу. Сосо говорил мало, слушал внимательно. У него с Северцовым отношения сложились ровные, без особой близости, но и без напряжения; Северцов его принял как человека, которого взял я, и не задавал вопросов. Сосо это оценил.

С Лениным Сосо в этот первый месяц виделся два раза в неделю. Ленин жил уже не у Бонч-Бруевича, а в собственной квартире на Большой Гребецкой, на Петроградской стороне, не очень далеко от меня. Сосо у него обыкновенно проводил вечерние часы. Я туда не лез: у них была своя партийная работа, в которую я обещал не вмешиваться, и я обещание держал.

К середине мая Сосо закончил папки.

Он ко мне пришёл утром семнадцатого мая, без записи, как было у нас договорено, и сказал:

– Николай Иванович. Я готов.

– Иосиф Виссарионович. Хорошо. Садитесь. У меня к Вам первое поручение.

Сосо сел в кресло напротив моего стола.

– Слушаю.

– Я Вам даю задачу обзорную. У меня в Государственном совете лежит вопрос о Туркестанском крае: переходить ли он из военного управления в гражданское. Этот вопрос обсуждается с прошлого года, и обсуждение идёт без движения. Я в этом вопросе пока не имел своей определённой позиции, потому что у меня по Туркестану картины полной нет. Я Вам поручаю: за полтора месяца составить мне обзорную записку по Туркестанскому краю на пятнадцать-двадцать страниц. По всем существенным сторонам: население, хозяйство, политическая обстановка, отношения с местной знатью, отношения с русскими переселенцами, отношения с Афганистаном и Персией, состояние военного управления, мнение разных партий о переводе в гражданское. К пятнадцатому июля у меня на столе должна лежать Ваша записка.

Сосо подумал.

– Я в Туркестан не ездил. Я туда не поеду до записки?

– Не поедете. Я Вам поручаю работу по документам. Если в записке Вам не будет хватать чего-то, я Вам прибавлю командировку на месяц. Но сначала по бумагам.

– Это понятно. Какие бумаги Вы мне дадите?

– Северцов Вам сегодня же откроет канцелярский доступ. Через Северцова Вы получите всё, что есть в Военном министерстве, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве внутренних дел. Если чего-то не найдёте, скажите Северцову, он через мой кабинет затребует.

– И я могу с Лениным консультироваться по Туркестану?

Я посмотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я с этого вопроса начну. Вы у меня работаете. Партийной дисциплины я в этой работе не запрещаю и не контролирую. Если Вам по какому-то вопросу нужен совет Ленина – спрашивайте. Если Вам по какому-то вопросу нужен совет Шаумяна – спрашивайте. У Вас в этой работе одна установка: записка должна быть моей. Это значит – она моя, не партийная. Все источники Вы можете использовать. Все консультации можете брать. Но в конце записки должно стоять то, что Вы считаете правильным, не то, что считают Ваши товарищи. Это понятно?

Сосо долго смотрел на меня.

– Это понятно, Николай Иванович. Это, я Вам скажу, у меня в моей партийной жизни до сих пор было редкостью. У меня в моей партийной жизни обыкновенно требовалось то, что партия требовала, а не то, что я думал. Я к Вашему подходу буду привыкать.

– Привыкайте.

– Привыкну.

Записку он сдал ровно к пятнадцатому июля. Двадцать четыре страницы, сшитые в картонной папке, написанные сосовским аккуратным почерком (он почему-то отказался от пишущей машинки, которую Северцов ему предложил, и писал от руки).

Я её прочёл за один вечер.

Это была очень хорошая работа. Не идеальная: у Сосо в ней не хватало одного – личного знакомства с краем. Это давало картине некоторую обобщённость. Но в остальном записка была лучше многого, что я в Петербурге за два года читал. Сосо проанализировал восемь главных проблем Туркестана: переход от военного управления к гражданскому, земельный вопрос (захват русскими переселенцами поливных земель у узбекских дехкан), хлопковый вопрос (моноспециализация), вопрос ирригации (систему обводных каналов с XVII века не ремонтировали), вопрос джадидизма (молодое татарское и узбекское движение за обновление мусульманской традиции, которое русская администрация подавляла как сепаратистское, а Сосо считал, что подавлять не надо), отношения с Афганистаном (англичане работают над Афганистаном против России, нужны контрмеры), вопрос военной службы для мусульман (Туркестанский край освобождён от воинской повинности, что обиду русских вызывает), и вопрос школьный (русских школ в крае мало, родных мало, наладить нужно и те, и другие).

По каждому из восьми Сосо давал свою рекомендацию. Не партийную, не радикальную, а ровную, государственную. По переходу в гражданское управление он рекомендовал переходить, но в три этапа за пять лет, чтобы не ломать. По земельному вопросу – учредить смешанные комиссии (русский, узбек, чиновник) для разбора каждого спорного захвата отдельно. По хлопку – отменить льготные тарифы на хлопок, чтобы дехкане могли вернуться к смешанному хозяйству. По ирригации – государственная программа восстановления каналов. По джадидизму – прекратить подавление, поддержать через образовательные субсидии. По Афганистану – усилить разведку и купеческие связи. По воинской повинности – ввести с пятнадцатого года, постепенно, по выборным округам. По школам – программа десятилетняя, по образцу того, что я в Приамурском крае.

Записка кончалась короткой страницей выводов. На ней Сосо написал: «Главный вывод. Туркестан в нынешнем виде есть колония, а не часть империи. Если так оставить, колония через двадцать-тридцать лет от империи отвалится. Чтобы Туркестан стал частью империи в долгом смысле, надо обращаться с ним не как с колонией, а как с краем. Это значит – общая школа, общая повинность, общее управление, общая казна. И при этом – уважение к их вере, их языку, их хозяйственному укладу. Это работа в две стороны: интеграция и уважение. Без одной стороны другая не работает. И. Джугашвили».

Я записку прочёл до конца. Закрыл папку.

Долго сидел.

Это был тот Сосо, которого я искал. Не партийный фанатик. Не подавляющий чиновник. Не безродный исполнитель. Человек, у которого в голове есть собственное представление о том, как должно быть устроено государство в его взаимоотношениях с нерусскими народами. И это представление было ровным, государственным, не разрушительным.

Я в этот вечер написал записку Сосо.

«Иосиф Виссарионович. Записку прочёл. Считаю работу превосходной. У меня к Вам по ней одно замечание, не существенное, и одно предложение, существенное. Замечание: в части по Афганистану Вы слишком осторожны, можно жёстче. Предложение: я Вашу записку с Вашего разрешения передам государю как мой обзорный материал по Туркестану, с указанием Вашего авторства. Государь о Вас узнает по этому документу. Это будет для Вас хороший вход к нему. Если Вы не возражаете, я её передаю в эту субботу через граф Граббе. Если возражаете, скажите завтра. Гродеков».

Ответ от Сосо пришёл через час.

«Николай Иванович. Замечание принимаю, поправлю к завтрашнему вечеру. По предложению согласен с одним условием: моё авторство указывается, но без партийной принадлежности. „Чиновник для особых поручений канцелярии члена Государственного совета И. В. Джугашвили“. Этого достаточно. Государю мою партийную линию не предъявляйте сейчас. Если он спросит позднее, я ему её предъявлю сам. Сосо».

Я записку прочёл. Согласился полностью.

Через три дня поправленная Сосо версия легла на стол государя.

Государь её прочёл за три вечера. На четвёртый он мне через граф Граббе прислал записку:

«Дорогой Николай Иванович. Спасибо за обзор по Туркестану. Я его прочёл с большим вниманием. Я в этом обзоре нашёл то, чего не нашёл ни у Куропаткина, ни у Столыпина, ни у Извольского: ясную картину края с предложениями. Я с большинством предложений согласен. По вопросу о джадидизме у меня сомнения, мы это обсудим отдельно. По вопросу о воинской повинности я согласен полностью, прошу подготовить проект указа. Я бы хотел познакомиться с автором обзора. Иосиф Виссарионович, не так ли? Если он сейчас в Петербурге, пришлите его ко мне в среду к четырём. Я с ним хочу поговорить лично. Николай».

Я записку прочёл два раза.

Подумал.

Послал Северцова за Сосо.

Сосо пришёл в мой кабинет через час. Я ему молча передал записку государя. Он её прочёл. Положил на стол. Сел.

Долго молчал.

Потом сказал:

– Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

– Слушаю.

– Государь знает, что я социал-демократ?

– По официальным каналам не знает. По общим слухам в петербургском мире – могут знать или не знать, я не уверен. Я ему об этом ничего не говорил. Я ему в записке про Вас писал «чиновник для особых поручений». Если он спросит при встрече прямо, Вы ему ответите прямо. Если не спросит, Вы об этом сами не объявляете.

– А если спросит и я отвечу прямо?

– Если ответите прямо, государь подумает. У него предубеждение к социал-демократам есть, но не догматическое. У него по существу нет такой ненависти, какая обыкновенно ему приписывается. Я ему за два года много раз говорил о социал-демократах с уважением. Он привык. К Вашему конкретно ответу он отнесётся как к Вашему личному выбору.

– И что Вы мне посоветуете?

– Иосиф Виссарионович. Я Вам посоветую: если он спросит прямо, скажите прямо. Не извиняйтесь. Не объясняйте. «Да, ваше величество, я социал-демократ. Я в партии состою с такого-то года». Не больше и не меньше.

Сосо подумал.

– Я так сделаю.

– И ещё одно.

– Слушаю.

– Государь Вас будет разглядывать. Это его привычка. Он на первой встрече с человеком разглядывает в течение десяти-пятнадцати минут, прежде чем переходит к делу. Не смущайтесь. Сидите спокойно. Если он спросит о Вашей семье, отвечайте коротко: «Жена умерла в прошлом году. Остался сын Яков, шести месяцев». Государь о смерти жён знает много, не пугайтесь его молчания.

– Понял.

– И ещё.

– Слушаю.

– Государь говорит тихо. У него голос негромкий, иногда подрагивает. Это его обыкновенная манера. Не повышайте голос в ответ. Говорите тоже тихо. У него на громких голосов аллергия.

– Понял.

– Это всё.

Сосо встал. Подошёл к двери. У двери остановился.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я в среду в четыре пойду к государю. Я там скажу то, что я думаю. Если у меня что-то не получится, я сам отвечу. Вас в это не втяну.

Я посмотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню. Я Вам в ответ скажу одно. Я Вас от этой встречи не страхую. У Вас в кабинете у государя в среду в четыре будет Ваша работа, не моя. Я Вам только напомнил, что государь – живой человек, со своими привычками. Дальше – Ваше.

– Понял.

Он вышел.

Сосо был у государя в среду двадцать третьего июля. Аудиенция продолжалась один час сорок минут – что для государя при первой встрече было крайней редкостью; обычно у него аудиенции были не больше сорока минут.

После аудиенции Сосо приехал ко мне на Каменноостровский. Я его ждал в кабинете.

Он вошёл. Снял пальто. Сел в кресло напротив. Долго молчал.

Я не торопил.

Потом он сказал:

– Николай Иванович. Я Вам доложу.

– Слушаю.

– Государь меня принял спокойно. Сначала пятнадцать минут разглядывал, как Вы сказали. Я сидел молча. Потом он задал первый вопрос: «Иосиф Виссарионович, Ваша записка по Туркестану лежит у меня на столе уже пять дней, я её прочёл два раза, и у меня к Вам несколько вопросов по существу». Я кивнул. Он задал восемь вопросов, по числу глав. Я на каждый ответил, по одной-две минуты. Он внимательно слушал, не перебивал. После восьмого ответа он сказал: «Спасибо. Я с большинством Ваших предложений согласен».

– И всё?

– Не всё. Дальше он сказал: «Иосиф Виссарионович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный, не служебный. Вы социал-демократ?». Я ответил: «Да, ваше величество. Я в партии состою с тысяча восемьсот девяносто восьмого года». Он подумал. Сказал: «Спасибо за прямой ответ. Я ценю в людях прямоту. Это не освобождает меня от того, что я к Вашей партии отношусь со сложным чувством. Но это и не обязывает меня относиться к Вам как к врагу. Вы у меня в этом обзоре доказали, что у Вас государственная голова. Это для меня больше, чем Ваша партийная принадлежность. Я Вам это говорю откровенно». Я ему поклонился.

– Дальше.

– Дальше он мне задавал вопросы про мою жизнь. Про мать в Гори. Про сёстры жены. Про сына. Я отвечал коротко, как Вы сказали. Он слушал внимательно. Когда я сказал про смерть Кати, он долго молчал. Потом он сказал: «У меня одна сестра умерла в детстве. Я её помню. Ваше горе мне понятно». Я кивнул. Он перешёл к Туркестану ещё раз, по конкретным вопросам джадидизма. У меня с ним по джадидизму вышел получасовой спор. Он не был согласен с моим предложением о государственной поддержке.

– И что Вы ему сказали?

– Я ему сказал, что подавление джадидизма создаёт у нас в Средней Азии слой образованных мусульман, которые лишены легального хода в общественную жизнь, и которые поэтому уходят в радикальный политический ислам. Если их легализовать через образовательные субсидии, у нас получится в Туркестане прослойка лояльной модернизированной мусульманской интеллигенции, которая сама будет нашим партнёром в управлении краем. Если их продолжать подавлять, мы их сами загоним в подполье, и в этом подполье они станут для нас опасными.

– И что государь?

– Он сказал, что подумает. Что мой аргумент сильный, но что у него к мусульманскому модернизму свои сомнения по церковным основаниям. Он не отказал, но и не согласился. Сказал: «Я Вам ответ дам через месяц».

– Хорошо.

– И ещё одно. В конце аудиенции, когда я уже стоял у двери, он мне сказал одну фразу.

– Какую?

– «Иосиф Виссарионович. Я Вам благодарен, что Вы сегодня были откровенны со мной. У меня в моём положении мало откровенных собеседников. Я Вас прошу: оставайтесь таким же при следующих наших встречах. Я Вам обещаю то же самое со своей стороны». Я ему поклонился. Вышел.

Я долго смотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. У Вас получилось.

– Получилось. Не без Вашей подготовки.

– Подготовка моя была общая. Содержание ваше.

– Принимаю.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Сосо взял чашку.

– Николай Иванович. Я Вам ещё одну вещь скажу.

– Слушаю.

– Я к государю приехал с предубеждением. Я о нём в Тифлисе слышал привычные социал-демократические оценки: «Николашка Кровавый», «слабый», «жестокий», «фанатик». Я к нему ехал, ожидая увидеть человека, к которому у меня будет внутреннее презрение. Я с него начну работу с того, что я его презираю и работаю с ним только из тактики.

– И что Вы увидели?

– Я увидел человека, который мне не нравится по нескольким сторонам, но который не такой, как мне в Тифлисе говорили. Он не Кровавый. Он не слабый. Он не жестокий. Он не фанатик. Он сложный человек, с предубеждениями и с порядочностью. У него на лице видно, что он устал от своего места и что он хотел бы поделить своё место с кем-то. Я ему по моему обзору сегодня показал, что я могу часть его места взять на себя. Он это принял. Это для меня сегодня – не победа, а урок.

Я долго смотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам этот урок не подсказывал. Я знаю, что Вы его сами сегодня прошли. Я Вас за это уважаю.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы выпили по чашке чая. Сосо подумал.

– Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

– Слушаю.

– У Вас в плане государя на каком году?

Я долго смотрел на Сосо.

Это был вопрос, который я Сосо в Тифлисе обещал себе не задавать раньше, чем через год. Я обещал себе, что я ему план не покажу до тех пор, пока не будет уверенности, что Сосо в этом плане готов нести свою часть. Сейчас был июль восьмого года. Прошло восемь месяцев с Тифлиса. Сосо у меня в канцелярии работал три с половиной месяца. Это было раньше моего срока.

Но Сосо спрашивал.

И Сосо имел право спрашивать.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу с одной оговоркой. У меня план в нынешнем виде ещё не выписан целиком, у меня в нём много открытых клеток. Я Вам отвечу по той части, которая уже сложилась. Если Вам потом понадобится больше, мы будем говорить ещё.

– Принимаю.

– У меня в плане государь на двенадцатом году. К двенадцатому году у меня по плану в России должно сложиться переустройство государственного управления. Формально государь остаётся на престоле. Фактически власть передаётся правительству, формируемому Думой. Государь от самодержавия отказывается добровольно. Этому переустройству предшествует крупное судебное дело по великокняжескому кругу: казнокрадство, корейские концессии, шпионаж в пользу иностранных кругов. Дело это лежит у меня в материале уже четыре года, оно постепенно собирается, к двенадцатому будет готово. Государь после этого дела поймёт, что у него в собственной семье нет опоры, и согласится на переустройство.

Сосо долго молчал.

– И место Ленина в плане?

– Председатель Совета министров после переустройства.

– И место моё?

Я посмотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. У Вас место в плане ещё не определено окончательно. У Вас место будет – где-то на наркомате национальностей или на министерстве внутренних дел. Это решится не мной одним и не Лениным одним, а нашей с Лениным совместной работой ближе к двенадцатому году. Сейчас Вам важно одно: Вы у меня в плане есть. Не как использованный инструмент, а как один из трёх-четырёх человек, на которых это переустройство будет держаться.

Сосо долго молчал.

– Николай Иванович. Я Вам это запомню.

– Запоминайте.

– Я Вам в ответ скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я к Вам в Петербург приехал, не зная, во что я вхожу. Я приехал, потому что Вы ко мне в Тифлис приехали в тяжёлый месяц, и я Вам этим обязан. Я думал, что я Вам в Петербурге буду работать секретарём по нерусским народам, и через два-три года решу, оставаться у Вас или возвращаться к партии. Я сейчас, через три месяца, понимаю, что я в нечто крупное входил. Я Вам сейчас скажу: я в это вхожу. Я свою часть несу.

Я долго смотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Это много.

– Это правда.

Мы пожали руки.

В августе у нас в Европе случился Боснийский кризис.

Австрия аннексировала Боснию и Герцеговину пятого октября по новому стилю. Это была неожиданная акция, без согласования с великими державами, нарушающая Берлинский трактат семьдесят восьмого года. Сербия в ответ объявила частичную мобилизацию. Россия в моей советской памяти на этот кризис отреагировала колебанием: министр иностранных дел Извольский попытался получить от Австрии компенсацию (открытие проливов для русского флота), не получил, и после этого Россия публично заняла сторону Сербии, но без военной поддержки, что привело к унижению России в Европе.

В нашей жизни я в этот кризис вошёл подготовленным. У меня с Извольским были рабочие отношения, и я с ним успел за лето поговорить о Балканах два раза – без прямого совета, но обозначая контуры. Когда пятого октября пришла телеграмма о боснийской аннексии, я в тот же вечер пришёл к Столыпину.

– Пётр Аркадьевич. Я Вас прошу не позволять Извольскому пускать Россию в Боснийский кризис.

– Николай Иванович. Какой Вы видите выход?

– Россия в этом кризисе наблюдает. Не поддерживает Сербию активно. Не поддерживает Австрию. Делает официальное заявление: «Россия с тревогой следит за нарушением Берлинского трактата и призывает великие державы к скорейшему урегулированию через дипломатические каналы». Дальше не идёт.

– А Сербия?

– Сербия за нас не воюет, нам за неё не воевать. Сербия маленькая страна с большой амбицией. Если мы за неё воюем сегодня, мы за неё воюем и завтра, и послезавтра. Каждый балканский конфликт нас будет втягивать. У нас своих кризисов хватит на ближайшие десять лет, балканские нам не нужны.

– А панславизм?

– Пётр Аркадьевич. Панславизм есть идеология, не государственная стратегия. Государь у нас всегда панславист по чувству. Но Россия не должна воевать ради чувств одного человека, даже если этот человек – государь. Я Вам сейчас говорю не из либерализма, а из расчёта. Война с Австрией обойдётся нам в полмиллиона жизней и в десять лет восстановления. Дума не утвердит военных кредитов. У нас по всему правому крылу пройдёт раскол. У нас половина страны окажется против войны. Я бы Вам советовал держать Россию подальше.

Столыпин долго молчал.

– Николай Иванович. Я Вашу логику принимаю. Я Извольскому буду возражать. Я с государем буду об этом говорить.

– Спасибо.

Государь к этому вопросу прислушался не сразу. У него было сильное эмоциональное движение в сторону Сербии. Извольский ему предложил жёсткую линию. Столыпин предложил мягкую. Я через Куропаткина (которого я в этом году подсадил в Государственный совет в почётное участие, по образцу Витте, после того как Куропаткин вышел из военного министерства в марте) подал свою параллельную записку. Государыня-мать, к которой я через её доверенного фрейлину передал свою точку зрения, тоже подтолкнула в сторону мягкой линии. К концу октября государь принял решение. Россия делала официальное заявление, мягкое по форме, твёрдое по содержанию: «Россия с тревогой следит… призывает к скорейшему урегулированию…». Мобилизации не объявляли. Военных кредитов в Думу не вносили. Сербии официально сочувствовали, неофициально передавали через посредника, что воевать за неё не будем.

Это был поворот. В моей советской памяти Россия в этот кризис попала глубоко. У нас здесь Россия из него вышла без потерь. Французская пресса написала о нас в раздражённых тонах: «Россия отказывается от своей исторической миссии на Балканах». Я в этом моменте впервые увидел трещину между Россией и Францией.

Эта трещина у меня в плане была обозначена давно. Россия в моей памяти к четырнадцатому году превратилась в основную сухопутную силу Антанты, которая защищала Францию от Германии и проигрывала в этой защите свою империю. Если эта трещина сейчас расширится, к четырнадцатому году у России будет возможность от Антанты отойти. А отход от Антанты – это нейтралитет в большой европейской войне.

Я через Сосо в эти осенние месяцы попросил поработать над запиской по русско-французским отношениям. Сосо за два месяца сделал записку на тридцать страниц. По ней получалось: Франция нам политически нужна меньше, чем нам нужны мирные отношения с Германией и Австрией; Франция нам нужна как торговый партнёр и как источник займов; военный союз с ней нам опасен. Я записку прочёл, передал Столыпину, потом государю. Государь записку прочёл. Сказал: «Иосиф Виссарионович второй раз пишет, и второй раз я с ним согласен». Это была хорошая фраза.

К концу октября я сел и подвёл итог году.

В тетради я записал короткой строкой:

«Восьмой год. Сосо в Петербурге. У государя принят. Туркестанская записка прошла. Боснийский кризис обошли без втяжки. Франко-русская трещина наметилась. Газета пятнадцать тысяч подписчиков. Дума работает. Столыпин со мной советуется. Кондратенко в Думе работает. Ленин в Петербурге работает. У меня сложилось. Я готов к девятому году».

Закрыл тетрадь.

За окном был октябрьский Петербург. Снег ещё не выпал, но воздух уже зимний. С Невы шёл холодный ветер. На Каменноостровском проспекте горели фонари. У соседнего дома лаяла собака. Артемий внизу прокричал на кухарку, что чай остывает.

Я подумал, что у меня здесь, в этом доме, в этом городе, в этой работе, сложилась вторая часть моей второй жизни. Хабаровская кончилась. Петербургская идёт. У меня здесь круг шире, работа тоньше, ответственность крупнее. У меня здесь Сосо вошёл, и это означает, что у меня в круге появилась смена. Если со мной что-нибудь случится в ближайшие два-три года, Сосо у меня будет младшим, который мою линию подхватит.