Текст книги "Красный генерал Империи 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4

Газета пошла.

К концу мая «Россия трудящаяся» вышла со вторым номером, к концу июня с третьим. Тираж был четыре тысячи на первом, шесть на втором, девять на третьем. Это были маленькие цифры по меркам петербургских ежедневных газет, у которых тираж шёл к ста тысячам, но это были большие цифры для ежемесячного издания общественно-политического толка. Цена номера была пятьдесят копеек. Подписка на год – пять рублей. На подписке к июлю собрали сорок две тысячи рублей, что для первого месяца было хорошим успехом и что позволяло редакции жить безубыточно.

Редактором был молодой человек по фамилии Тер-Петросов, армянин, тридцати лет, прислал его Гольдман через своих московских друзей. Он был не из партии напрямую, но симпатизировал, и для нашего случая это было лучше партийного редактора. Партийный давал бы крен, Тер-Петросов держал ровно. Я с ним лично виделся два раза за лето: один раз в редакции на Шпалерной, один раз у Гольдмана. Он мне понравился. Тихий, с очень внимательными карими глазами, со склонностью к точному словесному выражению. Он мне в одной из встреч сказал: «Николай Иванович. Я нашу газету буду делать так, чтобы её мог читать без раздражения и кадет, и социал-демократ, и сельский учитель. Если у меня выйдет, мы соберём тридцать тысяч подписчиков к концу года». Я ему ответил: «Делайте».

В газете в первом номере были статьи Ленина (под именем В. Ильин, как он подписывался ещё в Женеве), Плеханова, Мартова, и одна анонимная статья под подписью «Старый русский», в которой обсуждалась обстановка с переселенцами в Сибирь и на Дальний Восток. Эту анонимную статью написал я. Не для того, чтобы войти в редакцию, а потому что у меня по этому вопросу за пять лет в крае собрался большой опыт, и я его в Думу с трибуны не предъявлял (я в Думу с трибуны вообще не предъявлял ничего, я там оставался в кулуарах), а через газету предъявить мог. Статья вышла на пять страниц, в подвале второго и третьего листа. Это была моя первая публикация в этой жизни. Я её, как и весь номер, прочёл вечером в день выхода, и долго сидел с газетой в кресле у окна, не двигаясь. У меня в груди было какое-то старое чувство, какого я не испытывал с моей советской молодости, когда у меня в учительских журналах вышла первая статья по тактике пехоты.

Это было простое стариковское удовольствие.

В июне я съездил в Хабаровск.

Это была короткая поездка, на двадцать дней с дорогой, с обыкновенным предлогом «осмотр края после полутора лет отсутствия». Государь меня отпустил без возражений; Столыпин тоже; в Государственном совете моё отсутствие в течение месяца не критично, потому что у меня там нет постоянных обязанностей председателя комиссии, а есть только участие в общих заседаниях, которые в июне бывают редкими. Артемий поехал со мной. Северцов остался держать петербургскую канцелярию.

В Хабаровске меня встречали те же, что встречали в шестом году. Селиванов, Будберг, Соломин, Кречетов, Воронин. Чичагов прислал телеграмму с поклоном из Владивостока, приехать не смог. Линевич прислал телеграмму из Харбина, тоже с поклоном.

Я в Хабаровске пробыл двенадцать дней. Восемь часов в день работал с Селивановым, проходя через его отчёты за прошедшие полтора года. Утром по полтора часа сидел у Кречетова в лазарете, он меня смотрел медленно и тщательно, как смотрят пациентов, которых давно не видели. К концу осмотра он мне сказал коротко:

– Николай Иванович. У Вас здоровье удерживается. Сердце на двадцать процентов хуже, чем было два года назад, но это нормальное ухудшение для Вашего возраста. Павлов в Петербурге Вас содержит хорошо. Продолжайте.

– Спасибо, Дмитрий Львович.

– Не за что. Я Вам Павлову передам через Артемия отдельную записку. У меня к нему два уточнения по дозировке.

Я кивнул.

Воронин показал мне свой годовой отчёт по социальной обстановке. У него за прошедший год картина по краю была спокойная: переселенцев приехало двадцать две тысячи, осели на земле четырнадцать тысяч из них, остальные вернулись или ушли в города. Школ открыто ещё семь. Лазареты работают. Налоги собираются. Конфликтов с китайцами и нанайцами не было.

Я отчёт прочёл. Воронина обнял за плечи.

– Яков Тимофеевич. Хорошо.

– Стараюсь, Николай Иванович.

– Не «стараюсь». Делаешь.

– Делаю.

В дом мне ходили простые хабаровцы. По вечерам, в кухню, без всякого приглашения. Я их принимал на крыльце, по одному, минут по десять каждый. Один просил за сына, попавшего в военно-окружной суд за драку с офицером. Другой просил за жену, которой в больнице отказали в операции. Третий просил за деревенскую школу, которую закрыли по решению уездного начальника. Я их выслушивал, записывал в маленьком блокноте имена и обстоятельства, обещал передать Селиванову. Селиванов потом разбирался.

Это было то, чего у меня в Петербурге не было и чего мне в Петербурге не хватало.

В Петербурге я был частью государственной машины. У меня там не было своих просителей, потому что у меня там не было своего края. Все, кто ко мне обращался, обращались по политическим делам, по партийным, по дипломатическим. Простой человек ко мне в Петербурге не приходил – он знал, что я приамурский генерал-губернатор, и что в Петербурге сидеть для меня – это случайность. Он шёл к Столыпину или к министру внутренних дел.

А в Хабаровске простой человек шёл ко мне. Потому что я был его генерал-губернатор. И этого, я понял за эти двенадцать дней, мне в Петербурге не хватает.

В обратном поезде я записал в тетради:

«Хабаровск 1907. У меня здесь дом. У меня там, в Петербурге, должность. Дом мне дороже должности, но в Петербурге сейчас идёт большое дело, и я там нужен. Это противоречие я несу как старый солдат. Жалеть себя не буду».

Закрыл блокнот.

В Петербург я вернулся к началу июля.

Лето в столице шло обыкновенное. Дума работала. Столыпин подал в Думу свой первый крупный закон – указ о крестьянской реформе по выходу из общины. По нему завязался длинный спор: кадеты возражали по форме (правительственный указ вместо думского законопроекта), но по существу многие из них поддерживали. Социал-демократы возражали по существу: они считали, что выход из общины разорит беднейшее крестьянство в пользу зажиточного, и это в долгой перспективе разрушит саму общину как форму. Октябристы поддерживали в обоих смыслах.

Я в этих спорах через Кондратенко вёл свою линию: подталкивал к компромиссу. Компромисс сложился такой: реформа проходит, но с двумя поправками. Первая – крестьяне выходят из общины только при наличии большинства решения схода (не одного домохозяина против общины, а общины с согласия большинства). Вторая – для безземельных и малоземельных создаётся Крестьянский переселенческий банк с льготными условиями. Обе поправки внесли социал-демократы через Кондратенко, и они прошли в Думе при поддержке кадетов и октябристов. Столыпин принял.

Это было крупное событие. Первый закон Третьедумской эпохи, прошедший в согласии правительства и думского большинства. Столыпин получил свою реформу. Социал-демократы получили в неё поправки, без которых она была бы реформой по их меркам несправедливой. Кадеты получили процедурную победу по форме. Все три стороны получили часть того, что хотели.

Я в этой истории был не на трибуне, а в кулуарах. Я её отслеживал из своего кабинета на Каменноостровском, через ежедневные доклады Кондратенко, через еженедельные встречи с Лениным (он переехал в Петербург окончательно в мае, поселился на Шпалерной у Бонч-Бруевича до конца лета, потом снял отдельную квартиру), через два разговора со Столыпиным. Это была работа того типа, против которого меня предупреждал Куропаткин: «аккомпанемент». Я аккомпанировал. И у меня впервые за прошедшие полтора года появилось чувство, что аккомпанемент тоже работа, и что эта работа мне даётся.

В сентябре я получил телеграмму из Тифлиса.

Телеграмма пришла на адрес Северцова, частным порядком, без шифра. Текст был короткий:

«Северцову Петербург тчк Сообщите Николаю Ивановичу что у Иосифа Виссарионовича Джугашвили скончалась жена Екатерина Семёновна Сванидзе тчк скончалась двадцать второго ноября в Тифлисе от тифа тчк остался полугодовалый сын Яков тчк Сосо в тяжёлом горе тчк я при нём тчк передаю в виду частного к нему отношения Николая Ивановича тчк Сергей Шаумян».

Северцов мне телеграмму принёс утром двадцать пятого ноября. Я её прочёл два раза. Сел в кресло у окна.

Я в моей советской памяти знал, что Като Сванидзе умерла осенью тысяча девятьсот седьмого года, что Сосо её любил, и что после её смерти у него произошёл какой-то надлом, после которого он стал тем, кем стал. У меня в Петербурге сейчас был полугодовалый Сосо, у которого этот надлом ещё впереди.

Я долго сидел.

Потом сказал Северцову:

– Сергей Андреевич. Я еду в Тифлис.

Северцов посмотрел на меня внимательно.

– Когда?

– Сегодня вечером. С первым поездом.

– Артемий едет?

– Артемий едет.

– А я?

– Вы остаётесь. У меня здесь к декабрю много дел, кому-то их нужно держать.

– Слушаюсь.

– И передайте Столыпину через канцелярию, что я выехал по частному делу на десять-двенадцать дней. Без указания, куда. Если он спросит, скажите: «по личной семейной обстановке у одного из подопечных Николая Ивановича». Он не уточнит.

– Слушаюсь.

В Тифлис я ехал четверо суток. Через Москву, Ростов, Владикавказ, Военно-Грузинскую дорогу. Артемий ехал со мной. В дороге я почти не разговаривал. Артемий это понимал и сам не лез.

В Тифлисе мы приехали двадцать девятого ноября к вечеру. Я остановился в небольшой гостинице на Михайловском проспекте, не в самой большой и не в самой дорогой, без всяких отметок. Артемий снял мне номер на втором этаже, с двумя комнатами. Зарегистрировались мы под моим обычным паспортом, но я в гостинице не указывал чина и должности, шёл как частное лицо.

Тридцатого утром я через Шаумяна послал Сосо записку.

«Иосиф Виссарионович. Я в Тифлисе с вечера двадцать девятого. Я к Вам приехал по тому же поводу, по которому Шаумян мне сообщил пять дней назад. Я Вам не навязываюсь и ни в чём не претендую. Я к Вам зайду в любое время, какое Вы укажете, или не зайду совсем, если Вы предпочтёте. Я в гостинице „Тифлис“ на Михайловском, номер двенадцатый, до седьмого декабря. Гродеков».

Записку я отдал Шаумяну лично, на углу Эриванской площади, в кофейне. Шаумян оказался крупный молодой человек, лет тридцати, с густыми чёрными волосами и тёплыми карими глазами. Он меня узнал по описанию Сосо. Поклонился мне с подчёркнутым уважением. Я ему сказал:

– Степан Георгиевич. Спасибо, что меня телеграммой известили.

– Не за что, Николай Иванович. Я Сосо в этот момент рядом, и я знал, что у Вас с ним есть переписка. Я подумал, что Вам важно знать.

– Правильно подумали.

– Передам.

Он взял записку, ушёл.

В тот же вечер ко мне в гостиницу пришёл Сосо.

Я этого не ожидал. Я думал, что Сосо ответит запиской, что встречаться сейчас не готов. У человека в горе обычно никаких сил на встречи нет. Но он пришёл.

Он вошёл в номер в восемь вечера, в чёрной поддёвке, в сапогах, в наброшенном на плечи чёрном пальто. На голове чёрная папаха. Лицо за две недели похудело и потемнело. Глаза провалились. Усы и борода не подстрижены, отросли.

Я встал, подошёл к нему. Он мне коротко поклонился. Я подал руку. Он подал свою. Рука у него была холодная.

– Иосиф Виссарионович.

– Николай Иванович.

– Садитесь.

– Я не сяду. Я постою.

Я кивнул.

Артемий тихо вышел из соседней комнаты, поставил на стол чайник и две чашки, ушёл обратно, закрыл за собой дверь. Мы остались вдвоём.

Я сел в кресло у окна. Сосо остался стоять у двери, не снимая пальто.

Долго молчали.

Потом он сказал:

– Николай Иванович. Я Вас спрошу одну вещь.

– Слушаю.

– Зачем Вы приехали?

Я посмотрел на него. У него лицо было каменное, но в глазах было то, что бывает у людей, у которых вырвали что-то живое и которые сами ещё не понимают, что они с этим делать.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. Я приехал, потому что Вы один. У Вас сейчас мать в Гори. У Вас сейчас сестра жены здесь, в Тифлисе. У Вас сын у этой сестры. У Вас Шаумян рядом. Этого мало. У человека в Вашем горе должно быть рядом старшее. Я приехал быть старшим, если Вы меня примете. Не партийным старшим. Не служебным. Простым.

Сосо долго смотрел на меня.

Потом снял папаху. Положил на стул у двери. Снял пальто. Положил поверх. Подошёл к креслу напротив меня. Сел.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я Вас в первой нашей встрече в апреле спросил: «Что Вам от меня нужно?». Вы мне ответили: «Знакомимся, совместная работа через два года». Сейчас три месяца не прошло. Вы ко мне приехали через четыре с половиной тысячи вёрст. Я Вам этот вопрос задам ещё раз. Что Вам от меня нужно?

– Иосиф Виссарионович. Сегодня от Вас мне ничего не нужно. Я приехал, потому что у меня в жизни тоже умерла жена. В тысяча девятьсот, простите, в обыкновенной моей жизни в одна тысяча восемьсот девяносто восьмом году. Я её похоронил один. У меня тогда рядом старшего не было. Я через это прошёл сам. Я знаю, как это проходится. Я Вам не пришёл говорить, что я Ваше горе разделяю. Я не разделяю, я его не могу разделить. Я Вам пришёл сказать, что я рядом. Если Вам в эти дни нужно будет, чтобы Вам кто-то налил чая, я налью. Если Вам нужно будет, чтобы кто-то выслушал, я выслушаю. Если Вам нужно будет, чтобы кто-то ушёл, я уйду. Я Вам не клиент Вашего горя. Я Вам товарищ по случаю.

Сосо долго молчал.

У него на лице ничего не двигалось. Но я видел, как у него в горле двигалось горло, как у человека, у которого комок к горлу. Он пытался его проглотить, у него не получалось.

Потом он сказал тихо:

– Налейте.

Я налил чая. В обе чашки. Подал ему одну. Он взял. Сидел, держал. Не пил.

Мы сидели молча. Минут пятнадцать. Потом он сделал один глоток. Поставил.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я её любил. Я Вам это скажу один раз и больше не скажу. Я её любил. Я думал, что я работаю в партии, что у меня есть товарищи, что у меня есть программа, что у меня есть Кавказ. Я думал, что у меня всё это есть. А оказалось, что у меня была одна она, а всё остальное я ради неё делал. Я этого не понимал, пока она была. Я понял, когда её не стало. Я сейчас сижу и думаю: что я теперь буду делать? Партия у меня есть. Программа у меня есть. Кавказ у меня есть. А она у меня нет. А значит, что-то главное у меня нет.

Я смотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я это слышу.

– Что Вы это слышите?

– Я слышу, что Вы любили жену. Я слышу, что Вы её больше любили, чем своё дело. Я слышу, что у Вас сейчас в груди пустота, какую делом не закроешь.

– И что Вы мне скажете?

Я долго смотрел на него.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам скажу одно, и это будет всё, что я Вам сегодня скажу. У меня в моей жизни эта пустота тоже была. Двадцать пять лет я её носил. Двадцать пять лет я думал, что я работаю ради дела, и что дело меня держит. На самом деле меня всё это время держало то, что я свою жену не предал. Я после её смерти не женился. Я в кабаки не ходил. Я гулять не гулял. Я работал, потому что больше ничего делать не мог. Это работало. Но это была не та работа, какой я работал бы с ней. Это была работа в одиночестве.

– И что мне это даёт?

– Это Вам даёт одно. Если Вы свою Катю сейчас удержите в себе, она у Вас будет рядом всю Вашу жизнь. Если Вы её отпустите, она от Вас уйдёт. У Вас в работе через два года, через пять лет, через двадцать лет будут моменты, когда Вам нужно будет принять решение, которое в Вашей грузинской и в Вашей партийной правоте будет одно, а в Вашей человеческой правоте – другое. В эти моменты у Вас будет два советчика. Я Вам и партия Вам скажет одно. Катя Ваша скажет другое. Вы будете выбирать. Я Вам сейчас говорю одно: слушайте её. Она у Вас не оттуда, она у Вас здесь, в груди. Она у Вас знает то, чего я Вам не скажу и чего партия Вам не скажет. Она у Вас была не для того, чтобы её похоронить, а для того, чтобы она у Вас всегда была.

Сосо долго молчал.

Потом у него глаза заполнились слезами. Он их не вытирал.

Я взял из его рук чашку, поставил на стол. Он не возражал.

Мы сидели молча. Долго. Артемий за дверью не двигался; я слышал, что он стоит у двери и не дышит.

Потом Сосо встал. Подошёл к окну. Долго смотрел на улицу. Я не двигался. Я не торопил.

Через минут десять он повернулся.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я Вам Ваше предложение по поводу сына сейчас услышу. Я знаю, что у Вас оно есть. Шаумян мне о нём не говорил, но я знаю, что Вы такой человек, что Вы с пустыми руками к человеку в горе не приезжаете. Скажите.

Я посмотрел на Сосо.

Он меня прочёл насквозь. У меня в дорожной сумке действительно лежала записка, в которой я ему написал предложение взять Якова в Хабаровск на воспитание к младшей родственнице Селиванова, у которой своих детей не было. Я эту записку готовил в поезде, я её собирался ему отдать только если он первым спросит, и только во вторую или третью встречу, не в первую. Сосо это всё угадал.

– Иосиф Виссарионович. У меня в Хабаровске есть младшая родственница моего начальника штаба, Селиванова. Зовут её Александра Андреевна. Тридцати четырёх лет. Замужем за обычным инженером путей сообщения. Своих детей нет, иметь не может. Она у Селиванова два года назад просила найти ей сироту на воспитание, мы тогда не нашли. Я Вам предлагаю: Якова можно отправить к ней. С полным согласованием с Вашей семьёй. На годы, какие Вы укажете. Александра Андреевна женщина простая, без всяких претензий, мальчика поднимет как родного. Селиванов с её мужем мне в этом ручается лично.

Сосо долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Я Вам этого не приму.

– Я понимаю.

– Я Вам не приму, потому что Яков остаётся при сёстрах Сванидзе, в Тифлисе. Это решение я принял в первые два дня после Катиной смерти. Александра у Сванидзе в Тифлисе. Сашико у Сванидзе в Тифлисе. Они мальчика поднимут, как Катя бы хотела. Я Вам Вашего предложения не приму, но я Вам за него благодарен.

– Принимаю Вашу благодарность.

– И ещё одно.

– Слушаю.

– Я к Вам с этого вечера буду относиться с уважением.

Я долго смотрел на Сосо. У меня в груди что-то ёкнуло. Я ему в апреле сказал, что Ваше уважение не прошу, что прошу товарищеского контакта. Сосо тогда сказал, что уважение у него редкое. И вот сейчас, через семь с половиной месяцев, он мне его дал.

Не за политику. Не за партию. Не за газету. За то, что я к нему приехал.

– Иосиф Виссарионович. Спасибо.

– Не за что.

Мы пожали руки. Не вставая.

Сосо сел обратно в кресло. Допил чай. Подержал чашку.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я с Вами в Петербург поеду.

Я посмотрел на Сосо.

– Когда?

– Не сейчас. Я в Тифлисе пробуду до конца зимы. У меня здесь сорок дней Кати, у меня сын, у меня партия по Кавказу, у меня дела. К весне я закончу. Я к Вам приеду в апреле или мае.

– И что Вы будете делать в Петербурге?

– Я Вам в апреле в Бонч-Бруевиче сказал: «совместная работа пойдёт через два года». Сейчас через семь месяцев Вы ко мне приехали. Я Ваши два года сокращаю до года. Я к Вам в Петербург приеду весной восьмого года, и я Вам буду работать.

– Кем?

– Не знаю. Я Вам Ваше место не выбираю. Вы мне скажете. Я в Петербурге у меня нет своего лица. Я там у Вас буду тем, кем Вы скажете.

Я долго смотрел на Сосо.

– Иосиф Виссарионович. Я Вам в Петербурге буду давать место постепенно. Сначала Вы у меня в канцелярии будете чиновником для особых поручений, без определённого ведомства. Я Вам буду давать поручения, которые Вы будете выполнять. По нерусским народам. По социал-демократической линии в Думе. По связи с Кавказом, со Средней Азией, с Поволжьем. Через год Ваше место у меня выкристаллизуется. Если Вы себя на этом месте оправдаете (а я не сомневаюсь, что Вы себя оправдаете), у Вас к десятому-одиннадцатому году у меня будет уже постоянная должность по нерусским народам. Это от меня, не от партии. Партия Ваша остаётся при Вас, я Вам её не трогаю.

– Это я и хотел услышать.

– Хорошо.

Мы посидели ещё с полчаса. Сосо рассказал мне про Катю. Не много. Несколько коротких эпизодов, какие у мужа в памяти остаются про жену через два месяца после её смерти. Я слушал. Я ему рассказал про мою Татьяну Ивановну. Не как про Татьяну Ивановну, а как про обыкновенную жену обыкновенного русского офицера, какую я в этом теле имел в восьмидесятых годах девятнадцатого века. У меня в этом теле Гродекова жена действительно умерла в восьмидесятых, я её даже толком не помнил, но я в этой беседе с Сосо вложил в эту жену моё чувство к Татьяне Ивановне, и оно к рассказу подошло.

Сосо слушал внимательно. К одиннадцати вечера он встал.

– Николай Иванович. Я пошёл.

– Идите.

– Я Вас завтра не приду. У меня сорокадневный сбор у сестёр Сванидзе. После него я к Вам зайду.

– Жду.

– Спасибо, что приехали.

– Не за что.

Он надел пальто. Папаху. У двери остановился.

– Николай Иванович.

– Слушаю.

– Я Катю в Вас сегодня услышал.

Я посмотрел на Сосо.

– Я тоже её сегодня услышал.

– Тогда мы оба её услышали.

– Оба.

Он вышел.

Я остался в кресле. Артемий через минуту тихо открыл дверь, посмотрел на меня. Я кивнул. Он закрыл, ушёл к себе.

Я подошёл к окну. На улице был зимний Тифлис, тёплый по сравнению с Петербургом, но всё-таки уже зима. Над городом висело тёмное южное небо, без звёзд. У соседнего дома горели два газовых фонаря. По мостовой проехала какая-то поздняя извозчичья пролётка.

Я подумал, что у меня сегодня в этой гостинице на Михайловском проспекте случилось что-то, что я в плане не закладывал. Я ехал в Тифлис без уверенности, что Сосо меня примет. Я ехал с готовностью, что Сосо мне скажет «уходите». Я ехал с готовностью, что Сосо примет, но останется в Тифлисе. Я не ехал с уверенностью, что Сосо в этот же вечер мне даст уважение и согласится в Петербург.

Это сложилось само. Не из моего расчёта. Из того, что Сосо у себя в горе увидел, что к нему приехал человек, который через четыре с половиной тысячи вёрст приехал не для дела, а для него.

Я в этой жизни уже видел, как у людей в круг входят. Я видел Линевича в Харбине. Я видел Кондратенко в Артуре. Я видел Витгефта на «Аскольде». Я видел Макарова. Я видел Селиванова. Я видел Витте. Я видел Куропаткина. Я видел Ленина в Куоккале. Все они входили в круг через какой-то один разговор, в котором у них с моей стороны было что-то конкретное и человеческое, не служебное.

Сосо вошёл сегодня. И вошёл с одной чертой, которой у других не было: с горем, которое у него теперь будет до конца его жизни. И это, как ни странно, лучшая основа для нашего с ним длинного союза. Сосо, прошедший Катю, у меня будет работать иначе, чем Сосо, не прошедший её.

Я отвернулся от окна. Сел к столу. Достал тетрадь, которую вёз с собой в дорожной сумке. Открыл.

Записал короткой строкой:

«Тридцатое ноября седьмого года. Тифлис. Сосо. Катя умерла. Я приехал. Сосо принял. Уважение дал. К весне приедет в Петербург. Я ему даю место по нерусским народам. Это сложилось».

Закрыл тетрадь.

Из Тифлиса я уехал шестого декабря.

Сосо приходил ко мне ещё дважды за эти шесть дней. Один раз вечером третьего, на полтора часа. Один раз вечером пятого, на сорок минут. Оба раза разговаривали по простым делам: я ему рассказывал про мою работу в Петербурге, про газету, про Думу, про Кондратенко и Витте; он мне рассказывал про свою партийную работу в Закавказье, про Шаумяна, про Орджоникидзе (молодой человек двадцать одного года, грузин, кутаисский, по словам Сосо «горячий, верный, но без удержа»), про общую обстановку в крае. Мы оба избегали политических обобщений. Это были товарищеские беседы. Сосо к концу пятого вечера выглядел уже не так, как в первый: лицо ещё было тёмное, но в нём появилось то, чего не было в первой нашей встрече, – намерение жить дальше.

Шестого утром я уехал.

На вокзале меня провожал Шаумян. Сосо не пришёл – мы условились, что он не придёт, у него в этот день была партийная встреча, которую он отложить не мог. Шаумян мне подал руку.

– Николай Иванович.

– Степан Георгиевич.

– Спасибо Вам, что приехали. Сосо после Вашего приезда уже не такой, какой был до.

– Я знаю.

– Не за что.

Поезд тронулся. Шаумян остался на перроне, в его круглой папахе, маленькой фигурой у вагона. Я смотрел в окно, пока он не пропал.

В обратном поезде я долго сидел один. Артемий не лез. Я читал «Россию трудящуюся» за ноябрь, которую Северцов прислал мне в Тифлис с почтой, и думал.

Думал о том, что у меня в Тифлисе сложилось то, ради чего я там и нужен был. Не план. План у меня всегда складывается дома, в Петербурге, за столом. Сложилась встреча. Встреча Сосо со старшим, которого у него до сего дня в России не было. У него были Ленин и Шаумян по партии. У него была мать и сёстры Сванидзе по семье. У него был покойный отец, к которому у него было плохое отношение. У него был Кавказ. У него до сего дня не было того, чем я в этой жизни уже стал для Селиванова, для Линевича, для Кондратенко, для Витгефта, для Макарова, для Ленина. Не отца. Не наставника. Не вождя. А старшего товарища по делу, к которому можно прийти за советом, и который этот совет даст без отеческого приговора и без партийного указания.

У меня в моей советской памяти у Сосо до самой его смерти такого старшего товарища не появилось. Ленин ему был не товарищем, а вождём, и Сосо его всегда воспринимал как высшего; после смерти Ленина у Сосо высших не осталось вообще, и он сам стал высшим, что у него и сломало характер.

В этой жизни у Сосо я. Я ему не вождь. Я ему не партиец. Я ему старший по летам, по опыту, по чему-то ещё, чего я сам не могу назвать. Я ему буду рядом, пока я жив. После меня у Сосо останется Ленин, к которому у нас с ним уже сложилось общее отношение. А после Ленина у Сосо останется ту черта, которая у него от Кати и от меня, и которую он, я надеюсь, до конца жизни не потеряет.

«Несогласных не уничтожают. С ними договариваются».

Я эту фразу ему ещё не сказал. Я её ему скажу позже, в одной из наших длинных бесед в Петербурге, когда у нас с ним сложатся условия для неё. Но я её уже сейчас, в этом обратном поезде, начал готовить.

В Москве мы остановились на три часа. Артемий вышел на платформу за московским пирогом. Я остался в купе, дремал. К ночи мы пошли дальше.

В Петербург я приехал к утру одиннадцатого декабря.

Северцов встречал меня на Николаевском вокзале. Поклонился. Подал руку.

– Николай Иванович. С возвращением.

– Спасибо, Сергей Андреевич.

– Как съездили?

Я посмотрел на него.

– Хорошо, Сергей Андреевич. Лучше, чем я надеялся.

– Я рад.

– Я тоже.

Мы поехали через мост на Каменноостровский. По дороге Северцов мне коротко рассказывал петербургские новости за две недели моего отсутствия: Дума работает, Столыпин в обычном порядке, государь здоров, Витте в Государственном совете подал свою первую крупную записку (по налоговой реформе), Кречетов из Хабаровска прислал записку Павлову с новой дозировкой, газета вышла декабрьским номером в десяти тысячах подписчиков.

– Десять тысяч?

– Десять тысяч, Николай Иванович. Тер-Петросов мне писал, что к концу года будет двенадцать.

– Хорошо.

– Ленин Вас ждёт. Просил, чтобы Вы ему сообщили о возвращении.

– Сообщу сегодня.

– И ещё одно.

– Слушаю.

– Государь о Вас спрашивал. Через граф Граббе. В прошлый четверг. Просил сообщить, как Вы вернётесь.

– Сегодня же напишу.

– Хорошо.

Дома меня встретили прежние обитатели каменноостровского дома: швейцар Иван Васильевич, кухарка Авдотья, Виттевская старая прислуга, которая после ухода Витте на покой осталась со мной по моей просьбе. Я их всех поприветствовал, прошёл к себе в кабинет.

Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Одиннадцатое декабря. Вернулся из Тифлиса. Сосо за мной. Газета десять тысяч. Государь спрашивал. Жизнь идёт».

Закрыл тетрадь.

Сел писать государю.