Текст книги "Красный генерал Империи 2 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Макаров приехал в Артур двенадцатого марта.

Я узнал об этом из телеграммы Витгефта тем же вечером. Телеграмма пришла на шифр «Аскольд», по нашей частной линии. Текст был короткий: «Аскольд двенадцать тчк прибыл тчк карту показал тчк понял тчк просит ваше посещение тчк Витгефт».

Я прочёл телеграмму три раза.

«Карту показал». Это значит, что Витгефт исполнил то, что обещал, и сделал это в первый же день. «Понял». Это значит, что Макаров минное хозяйство принял всерьёз и не отмахнулся. «Просит ваше посещение». Это значит, что Макаров согласен на личную встречу – без официального предлога, по моей частной поездке.

Я сел и долго сидел перед телеграммой.

Это был – лучший из вариантов, какой я мог себе пожелать. Я готовился к худшим. Я готовился, что Макаров послушает Витгефта, кивнёт, скажет «спасибо за заботу», и через три дня выйдет в море на «Петропавловске». Я готовился, что Макаров согласится на встречу со мной из вежливости, но без всякого внимания к делу. Я готовился, что Макаров мне в лицо скажет «Николай Иванович, флот в гавани не воюет, а ржавеет, и я лучше потеряю один броненосец, чем у меня сгниют шесть». Это было бы по характеру Макарова, я его в моей советской памяти знал.

А здесь – он просил моего посещения.

Это значило, что Витгефт сегодня сделал то, чего я три года в одиночку не мог бы сделать. Он подготовил Макарова. И подготовил его не как старший младшего, а как друг друга. У них с Макаровым за плечами была общая служба в восемьдесят шестом, и Макаров его, видно, помнил с уважением.

Я в ту же ночь написал Витгефту ответ: «Хабаровск принимаю тчк выезжаю четырнадцатого тчк прибуду семнадцатого вечером тчк Гродеков».

Утром я был у Линевича.

– Николай Петрович. Мне нужно опять в Артур.

– Когда?

– Завтра.

Линевич не задавал вопросов.

– Поедете тем же порядком?

– Тем же. Конвой Селенина, мой штабной вагон, Северцов. На обратной дороге заеду к Вам опять.

– Хорошо. Я Вас провожу.

– Не надо провожать. Я Вас в эти дни от дела не отрываю. У Вас Засулич с Фынхуанчена просит подкрепления – Вы этим занимайтесь. На вокзал я выйду сам.

– Хорошо, Николай Иванович. Но мою сани с Митей я Вам всё-таки на вокзал отправлю.

– Митю – приму.

Мы пожали руки. Я ушёл.

В вагоне я провёл двое суток лёжа.

Северцов на мне трясся, как наседка над яйцом. Утром приходил с порошками и с фельдшером Линевича, мерил пульс, выслушивал лёгкие. Вечером приходил с горячим бульоном, который Митя варил отдельно для меня по рецепту Кречетова. Я ел, пил, лежал, читал. Из чтения у меня в этот раз был – толстый том «Размышлений о морском бое» самого Макарова, изданный в девяносто седьмом. Я его в Хабаровске за прошлый год прочёл два раза. Сейчас перечитывал в третий – с пометками.

Я хотел в Артур приехать не наугад. Я хотел приехать с собственной книгой Макарова в голове, чтобы я мог с ним говорить на его языке, а не на моём генеральском. У Макарова в голове была – своя стройная система. Он считал, что русский флот шесть последних войн проиграл из-за пассивности, и что в этой войне пассивность нужно сменить активным образом действий – выходом в море, манёвром, навязыванием боя. У него на это были – десятки страниц обоснований. Эти страницы я знал почти наизусть.

Моя задача была – не оспаривать его систему. Моя задача была – внутри его системы найти место для одного маленького исключения. Не «не выходите в море», а «когда выйдете, выйдите так, чтобы Вас не подорвали в первой же выходке».

Это, я понимал, было тонко. Макаров мог принять, мог не принять. Если бы он был обыкновенным русским адмиралом с тщеславием больше ума, он бы не принял. Но Макаров был – Макаров. У него было – ума много, и тщеславие у него тоже было, но оно у него было – другое. У него тщеславие было не «себя показать», а «русский флот показать». Это давало мне зацепку.

Если я смогу ему доказать, что показать русский флот – значит не угробить его в первый же выход, а вывести в море так, чтобы он показал себя в бою с превосходящими силами и вернулся, – то я выиграю.

Если не смогу – он выйдет, и подорвётся.

Я лежал в вагоне, и за окном шла белая степь, и я повторял про себя то, что я собирался ему сказать. Я повторял это шестой раз с тех пор, как сел в поезд.

К вечеру семнадцатого марта мы пришли в Артур.

На вокзале меня встречал – сам Кондратенко. С ним – Лопатухин. Без свиты, без официальной встречи. Я к ним вышел из вагона.

– Роман Исидорович.

– Николай Иванович.

Мы пожали руки. Кондратенко сказал коротко:

– Степан Осипович ждёт Вас сегодня вечером, в восемь, в адмиральском доме. Не в Доме коменданта. У него своя резиденция на горе у бухты, ему её Витгефт уступил по приезде. Я Вас сегодня же отвезу к нему.

– Спасибо.

– А пока – Вам два часа на отдых в Доме проезжающих.

– Спасибо вдвойне.

Северцов остался с вещами в Доме проезжающих. Я переоделся в чистый мундир, выпил порошки, полежал час с закрытыми глазами. К половине восьмого Кондратенко зашёл за мной. Мы сели в его сани, поехали.

Дорога шла в гору, петляя между сопок. Снег с дороги сошёл, ехали по подмёрзшей грязи. Сани постукивали полозьями о кочки. Кондратенко молчал. Я молчал тоже. Мы оба понимали, что разговаривать сейчас не время.

Адмиральский дом стоял на возвышении над бухтой. Это был небольшой каменный особняк в один этаж, с большой террасой, выходящей на море, окружённый низким каменным забором. У ворот стоял часовой в чёрной форме. Кондратенко подал свой пропуск, нас впустили.

В доме у входа меня встречал – флагманский офицер Макарова, лейтенант Дукельский, молодой, с тонким бледным лицом, с очень правильной выправкой. Доложил коротко:

– Ваше высокопревосходительство. Степан Осипович ждёт Вас в кабинете. Прошу.

Кондратенко остался в передней, разговаривать с дежурным.

Я пошёл за лейтенантом. По коридору, в кабинет.

Кабинет был – большой, светлый, с двумя окнами на бухту. На стенах – карты, без всяких украшений. На полу – потёртый персидский ковёр. У окна – большой письменный стол, заваленный бумагами. У камина – два кресла, между ними низкий столик.

Макаров стоял у окна, спиной к двери. Когда я вошёл, он повернулся.

Это был – Макаров.

Я в моей советской памяти его знал по портретам. Известный портрет в адмиральском кителе с орденами, с густой широкой бородой, с открытым высоким лбом, с пристальным умным взглядом. На этом портрете он выглядел – как Менделеев в форме. Большим русским человеком, гением, на голове целая голова, на плечах целые плечи.

В жизни – он был меньше. Среднего роста, плотного сложения, в чёрной адмиральской тужурке. Борода густая, тёмно-русая с проседью, аккуратно подстриженная. Лицо – широкое, простое, мужицкое. Глаза – серо-голубые, очень внимательные. Лоб – действительно высокий, и он у него был – самое заметное. Под лбом, на висках, седина. Возраст – пятьдесят пять лет.

Он шагнул мне навстречу. Я ему – тоже.

Мы пожали руки.

– Николай Иванович.

– Степан Осипович.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Лейтенант Дукельский тихо вышел, прикрыв дверь.

Макаров посмотрел на меня. Долго. Без всякой вежливости, без условностей. Так, как смотрят на человека, к которому едут с расчётом.

Потом сказал:

– Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

– Степан Осипович. Спасибо, что приняли.

– Я Вам сейчас скажу, что я о Вас знаю. Чтобы Вы понимали, как мы с Вами разговариваем.

– Слушаю.

– Я Вас знаю по Вашему рескрипту, который читал в Петербурге перед отъездом. Я Вас знаю по Вашему имени, которое в военных кругах последние три года произносится с особенным значением. Я Вас знаю по Вашей переписке с Куропаткиным, которую он мне любезно показал в части, касающейся флота. И я Вас знаю по тому, что Вильгельм Карлович мне сказал в первый же день, когда я приехал в Артур. Витгефт мне сказал, что Вы один из немногих сухопутных генералов, который понимает флот. Я ему – Витгефту – верю. Поэтому я Вас сейчас принимаю не как сухопутного генерала, а как товарища.

– Спасибо, Степан Осипович.

– Не за что. И теперь скажите Вы, что Вам от меня нужно.

Я подумал. Подержал паузу. Помешал в чашке, которую Дукельский поставил передо мной с чаем.

– Степан Осипович. Я Вам скажу прямо, как Вы просите. У меня к Вам разговор не служебный, а частный. Я Вам ничего не приказываю и ничего не советую. Я Вам говорю свои опасения. Что Вы с ними сделаете – Ваше дело.

– Хорошо.

– Я опасаюсь, что в ближайшие две-три недели Вы потеряете один из крупных кораблей по той же причине, по которой эскадра потеряла «Цесаревича», «Ретвизана» и «Палладу» в ночь на двадцать седьмое января. Не от боя. От мины.

Макаров посмотрел на меня ровно. Не моргнул.

– И как Вы это опасение строите?

– Я строю его на трёх вещах. Первая – Витгефт за две недели поднял у входа в гавань семнадцать мин. Он Вам это показал на карте. Это не разовая акция, это система: японцы каждую ночь подкладывают новые. Их минные катера базируются на южных островах. Полностью эту угрозу убрать мы не можем – для этого нужна постоянная блокада тех островов, а на блокаду у нас нет лёгких сил. Значит, остаётся выходить в море с расчётом, что на выходе мина может быть, и она будет ровно там, где её вчера не было.

– Дальше.

– Вторая – Вы по своей системе будете выходить часто. Это Ваш стиль, я Вашу книгу читал и знаю. Я Вас не оспариваю. Я только говорю: чем чаще Вы выходите, тем выше вероятность встретить мину. Не на пятидесятый выход, так на двадцатый, не на двадцатый, так на десятый, не на десятый, так на пятый. Это вопрос больших чисел.

– Дальше.

– Третья – Вы будете выходить – как Вы выходите по Вашей системе – не в строе, а во главе. То есть Ваш флагман не будет в середине эскадры, под прикрытием других кораблей, а будет головным. Это значит, что если эскадра наткнётся на мину, наткнётся на неё Ваш корабль. Не «Севастополь», не «Полтава». «Петропавловск».

Макаров долго молчал. Подул на чай.

– Николай Иванович. Я Вашу логику слушаю. Она безупречна. Я её Вам не оспариваю. Я её опровергаю одним вопросом.

– Спрашивайте.

– Вы хотите, чтобы я не выходил в море?

– Нет.

– Тогда чего Вы хотите?

– Я хочу, чтобы Вы выходили – но выходили иначе.

Макаров чуть прищурился.

– Иначе. Это как?

– Степан Осипович. Я Вам сейчас изложу. Это не моя выдумка. Это всё, в общем, есть в Вашей книге, в главах о тактике эскадренного выхода. Я только применяю Ваши же приёмы к нашей конкретной обстановке.

– Излагайте.

– Первое. Перед каждым выходом эскадры – три миноносца с тралами впереди эскадры, на дистанции двух кабельтовых, проверяют фарватер. Это удваивает время выхода, но снимает девяносто процентов риска. Витгефт это уже делает. Вы это можете утвердить как порядок.

– Это разумно. Принимаю.

– Второе. Флагман не идёт головным. Флагман идёт третьим в линии. Между ним и головным – два броненосца, лучше «Полтава» и «Севастополь», у них броня крепче. Если эскадра встретит мину, мина возьмёт головной корабль, не флагман. Вы можете потерять корабль, но Вы не теряете командование.

Макаров посмотрел на меня жёстко.

– Николай Иванович. Я Вам сейчас скажу одну вещь. Я в моей жизни никогда не шёл за чужой спиной. Я всегда впереди.

– Я знаю, Степан Осипович. И я об этом и говорю.

– О чём?

– О том, что Ваша привычка «всегда впереди» в нынешней нашей обстановке – это не доблесть, а ошибка. Это смею Вам сказать как старший по возрасту и как человек, который Вас ценит больше, чем Вы сами себя цените.

Макаров посмотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось.

– Объяснитесь.

– Степан Осипович. Если Вы погибнете на «Петропавловске» в первый же месяц, кто будет командовать эскадрой? Витгефт. Это будет – Ваш Витгефт, не мой, не алексеевский. Он будет хороший. Но он не будет Вами. У него не будет Вашего имени, Вашего авторитета, Вашей силы тащить эскадру за собой. Эскадра под Витгефтом просядет до уровня обыкновенной, средней, осторожной. И мы потеряем то, ради чего государь Вас сюда послал.

– А что – Вы говорите – государь меня сюда послал?

– Государь Вас сюда послал – поднять эскадру до уровня, на котором она будет вести бой и не проигрывать его. Это можете только Вы. Витгефт этого не может. Бирилев в Петербурге этого не может. Чухнин во Владивостоке этого не может. Только Вы. И я Вас прошу – берегите себя не для себя, а для эскадры. Из третьей позиции в линии Вы видите всё то же, что из первой, и Вы можете командовать так же. А под Вами не мина.

Макаров долго молчал. Очень долго. Минут пять. Он сидел в кресле, смотрел в камин, держал в руке чашку и не пил.

Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Я Вам отвечу. Я с Вашим вторым пунктом – соглашусь.

Я чуть выдохнул.

– Я Вам соглашусь не потому, что Вы меня переубедили. У меня в голове это будет лежать как уступка, и я в первый же раз, когда мне захочется идти головным, буду это чувствовать. Но Вы меня перебили одной фразой. «Берегите себя не для себя, а для эскадры». Это – то, против чего я возразить не могу. Я согласен.

– Спасибо, Степан Осипович.

– Не благодарите. Я ещё не сделал. Я согласился.

– И этого мне достаточно.

Макаров чуть улыбнулся. У него улыбка была – короткая, но широкая, открытая, мужицкая. Не как у Витгефта, не как у Кондратенко. Это была улыбка человека, которого редко удавалось переубедить, и который сейчас был с этим – не в обиде.

– Третье?

– Третье. Когда эскадра возвращается в гавань – она возвращается так же, как выходила. Тралы впереди. Никакого парадного входа. Никакого «маневрирования у входа для красоты». Прямо за тральщиками, в линии, флагман – третьим.

– Это уже совсем стариковский порядок, Николай Иванович.

– Степан Осипович. Это и есть мой главный аргумент. Война не место для красоты. Война это место для арифметики. Я Вам предлагаю – на эту войну – забыть про красоту. Когда мы её выиграем, у Вас будет много времени для красоты. Сейчас – арифметика.

– Принимаю.

– И четвёртое.

– Четвёртое – что?

– Степан Осипович. Я Вам обещаю – если Вы эти три условия выполните, я Вам в Петербурге буду писать раз в месяц частные письма с моими наблюдениями по флоту в крае. Я Вам обещаю, что у Вас в Артуре всегда будет – мой человек по сухопутному фронту (это Кондратенко, который у меня в круге). Я Вам обещаю, что у Вас во Владивостоке всегда будет – мой человек по морскому крылу (это Чичагов). Я Вам обещаю, что когда Вам в чём-нибудь будет тяжело в Петербурге – а Вам там будет тяжело, у Вас с морским ведомством обыкновенные тёрки, я знаю – я Вам через Куропаткина и через свою линию в Зимнем буду подкладывать поддержку. Я Вас не предам, Степан Осипович. Я Вас приняю в свой круг.

Макаров посмотрел на меня. Долго.

Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Я в свои пятьдесят пять лет в первый раз слышу от старшего такие слова. Я Вам отвечу так же. Я Вас тоже приняю в свой круг.

Мы встали оба. Подошли друг к другу. Обнялись. Я был выше его на полголовы. У него от тужурки пахло табаком и морской солью. Я обнял его коротко, по-обыкновенному, как обнимаются старые мужики, не привыкшие к нежностям. Он меня тоже коротко.

Мы расстались на ступенях кресла. Сели обратно.

– Степан Осипович. Чая ещё?

– Пожалуй.

Дукельский вошёл, подлил, ушёл. Мы сидели у камина.

– Расскажите мне про Хабаровск, Николай Иванович. У меня к Хабаровску свой интерес. Я там никогда не был.

– Расскажу.

Я рассказывал ему – час. Про мой жёлтый дом на яру над Амуром. Про Соломина и Будберга. Про Селиванова, который мне начальник штаба и без которого я бы ничего не сделал. Про Кречетова, который мне врач, и который мне на дорогу прописал порошки. Про Чичагова во Владивостоке, который потопил «Идзумо». Про Линевича в Харбине, который в эту минуту наращивает корпус под Ляояном. Про учительницу в Покровке, которая первая в крае открыла школу для казачек-девочек. Про нанайцев и про моего знакомого старика Хохо, который сказал «если будет нужда, мы все придём».

Макаров слушал не перебивая. У него на лице постепенно появлялось выражение, какое я в моей советской памяти не раз видел на лицах моих преподавателей в академии, когда им рассказывали что-то, чего они в своих собственных книгах не предполагали. Это было – открытое лицо. Слушающее.

Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:

– Николай Иванович. Я Вам одно скажу. Я когда-то думал, что флот – это особенный мир, отдельный от России, в котором мы, моряки, живём своей собственной службой. Я сейчас Вас слушал, и я понял, что флот без той России, которую Вы описываете, не существует. И что Вы, не моряк, понимаете флот лучше, чем большая часть нашего ведомства.

– Не лучше. Иначе.

– Пусть будет «иначе». Но это «иначе» нам сейчас нужно больше, чем то наше.

Мы посидели ещё. К одиннадцати часам я встал. Макаров встал тоже.

– Степан Осипович. Я в Артуре пробуду ещё три дня. Если Вам нужно будет что-то у меня прояснить, или если у Вас будет что мне передать в Хабаровск, дайте знать. Я в Доме проезжающих.

– Хорошо.

Мы пожали руки. Не обнимались больше. Это было – сказано.

В дверях я обернулся.

– Степан Осипович. И – два слова на прощание.

– Слушаю.

– Не геройствуйте. Не один Вы геройствуете, Россия много где. У нас сейчас нехватка не героев, а живых. Будьте живой.

Макаров чуть улыбнулся.

– Буду живой, Николай Иванович.

Я вышел.

Кондратенко в передней встал. Мы поехали обратно в Дом проезжающих. По дороге я ему рассказал коротко: три условия приняты. Третьим в линии. Тралы впереди. Никакого парадного входа.

Кондратенко долго молчал.

Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Если бы кто-нибудь два года назад сказал мне, что приамурский генерал-губернатор за полтора часа разговора перепишет тактику эскадры Тихого океана, я бы рассмеялся. А сейчас я не смеюсь.

– Это не я перепишу. Это Макаров перепишет. Я ему только подал.

– Не скромничайте.

– Я не скромничаю, Роман Исидорович. Я констатирую. Если бы Макаров не захотел – никакая моя подача его бы не заставила. Он захотел. Это его заслуга, не моя.

– Это вы оба.

– Это мы оба.

Мы помолчали. Сани постукивали полозьями.

В Доме проезжающих я разделся, лёг. У меня в груди слегка пощёлкивало – не давило, а пощёлкивало, как пощёлкивает у старого человека после большой работы. Северцов вошёл с порошками.

– Николай Иванович.

– Да, Сергей Андреевич.

– Как?

– Сделано, Сергей Андреевич.

– Слава Богу.

Это была первая фраза в нашей с ним переписке за все три года, в которой Северцов помянул Бога. Я её заметил. Я не показал.

В Артуре я пробыл ещё три дня.

За эти три дня я ещё раз ужинал с Кондратенко – без всякого дела, по-дружески. Шварц забегал утром на полчаса доложить, что работы на форте номер два идут по графику, цемент Беккера пришёл с владивостокским пароходом. Витгефт прислал записку: «Николай Иванович. Степан Осипович вчера вечером отдал по эскадре приказ номер сорок семь о порядке выхода. Тралы впереди. Флагман третьим. Парадного входа в гавань не делать. Я Вам этот приказ перешлю частным порядком, чтобы у Вас в Хабаровске копия была. Витгефт».

Я записку прочёл. Сжёг.

Двадцатого марта я выехал из Артура.

Кондратенко на вокзал приехал. Без свиты. Мы стояли с ним у моего вагона минут десять, молчали. Поезд тронулся. Кондратенко поднял руку. Я ему – тоже.

Тридцать первого марта я был в Харбине.

Этот день я провёл – как обыкновенный рабочий день. У Линевича в штабе. С картами. С донесениями. С разговорами. У него к концу марта под Ляояном стояло уже тридцать две тысячи. Засулич с Фынхуанчена просил два батальона усиления; Линевич ему дал три. Японцы за прошедший месяц подтянули к Фынхуанчену силы и готовились к новой попытке. Засулич готовился к ним.

В четыре часа дня мне принесли телеграмму.

Я её распечатал у Линевича в кабинете. Линевич стоял рядом, ждал.

Телеграмма была от Витгефта. Шифр «Аскольд». Текст:

«Аскольд тридцать одно тчк сегодня в десять утра эскадра вышла в море тчк тральщики впереди тчк флагман третьим тчк на выходе подняли две мины тчк одна по правому борту от Полтавы кабельтов тчк вторая по левому от Цесаревича два кабельтова тчк в десять сорок Петропавловск головной броненосец полтава подорвался на третьей мине которую не успели поднять тчк полтава потеряла ход правый винт разрушен экипаж все живы тчк степан осипович приказал отбуксировать полтава обратно в гавань тчк продолжать выход не стал тчк эскадра вернулась в одиннадцать сорок тчк степан осипович живой и здоровый тчк ещё раз карту смотрел тчк сказал передать вам тчк николай иванович был прав тчк витгефт».

Я прочёл телеграмму три раза.

Потом ещё раз.

Потом поднял глаза на Линевича.

– Николай Петрович. Полтава подорвалась. Экипаж жив. Корабль вернулся в гавань. Макаров жив.

Линевич медленно сел в кресло у стола. Он не знал – что именно я ждал в этот день. Он не знал, что значило «Макаров жив». Но он по моему лицу понял, что это было – самое важное, и что это – сделалось.

– Николай Иванович. У Вас слёзы.

Я провёл рукой по лицу. Слёзы были. Я не заметил, когда они пошли.

– Да, Николай Петрович.

– Сильно у Вас сегодня было.

– Сильно.

Линевич встал, подошёл, положил мне руку на плечо. Старший. По возрасту, по чину.

– Николай Иванович. Я Вас не спрашиваю. Я Вас знаю.

– Спасибо, Николай Петрович.

Я сел. Линевич сел напротив. Он позвонил, попросил подать чая.

Мы сидели и пили чай. Молча. Минут двадцать. Дверь в кабинет была закрыта. За окном было серое мартовское небо, начинался дождик со снегом.

Потом Линевич сказал тихо:

– Николай Иванович. Я этот день у Вас запомню. У Вас сегодня был – какой-то большой день. Не для службы, для Вас лично. Я этого не лезу разобрать. Я только Вам говорю – я с Вами.

– Я знаю, Николай Петрович. Спасибо.

Я допил чай. Встал. Подошёл к окну.

За окном падал серый мартовский снег. Тихо, без ветра, как бывает в марте, когда зима уже не зима, а только её последний выдох.

Я подумал.

В моей советской памяти тридцать первого марта тысяча девятьсот четвёртого года в десять часов сорок минут утра флагманский броненосец «Петропавловск» под флагом командующего эскадрой Тихого океана вице-адмирала Степана Осиповича Макарова при выходе из гавани Порт-Артура подорвался на японской мине, перевернулся и затонул за две минуты. Погибли – шестьсот пятьдесят человек экипажа. Погибли – Макаров. Погиб – художник Верещагин, который был у Макарова в гостях. Погиб – командир корабля капитан первого ранга Яковлев. Спаслись – пятьдесят восемь человек, в том числе великий князь Кирилл Владимирович, ходивший с Макаровым в качестве члена штаба. Это в моей памяти стояло пятьдесят с лишним лет.

А сейчас – тридцать первого марта тысяча девятьсот четвёртого года в десять часов сорок минут утра – флагманский броненосец «Петропавловск» под флагом командующего эскадрой Тихого океана вице-адмирала Степана Осиповича Макарова шёл третьим в линии за двумя другими броненосцами. Впереди него шёл «Полтава». «Полтава» подорвалась на мине, которую не успели поднять тральщики. У «Полтавы» разрушен правый винт. Экипаж жив. «Полтава» отбуксирована в гавань. «Петропавловск» вернулся целым. Макаров жив. Верещагин жив. Яковлев жив. Шестьсот пятьдесят человек живы. Кирилл Владимирович – тоже жив, к большому моему сожалению, но это вопрос мой к нему отдельный, на потом.

Это была – победа.

Не моя. Не Витгефта. Не Макарова. Это была – победа всех нас вместе.

Я подумал об этом – без торжества. У меня в груди была – тяжесть, и одновременно – лёгкость. Тяжесть – потому что я понимал, что я только что переписал у учебника одну страницу, и что у учебника есть ещё много страниц, и что я их ещё много буду переписывать, пока у меня хватит сил. Лёгкость – потому что я понимал, что сегодня я доказал, что переписывать можно. Что это не сон. Что я – действительно – в этом теле – в этой жизни – могу.

Я отвернулся от окна. Линевич смотрел на меня.

– Николай Иванович. Что мы дальше?

– Дальше, Николай Петрович, у нас впереди – Ляоян.

– Возьмём?

– Возьмём.

Линевич чуть улыбнулся.

Я подошёл к карте на стене. Постоял перед ней минуту. Ляоян был – на полпути между Мукденом и Артуром, узловой пункт, крупный город на пересечении двух дорог. Японцы к нему пойдут – летом. Линевич их там встретит – с устроенной армией, в хороших позициях, с тылами.

Я подумал – что у меня впереди в этом тысяча девятьсот четвёртом году ещё пять-шесть таких дней, как сегодняшний. Дней, в которые что-то будет либо сделано, либо не сделано. И что я к каждому из них буду готовиться, как готовился к этому. И что у меня сил на эти дни – хватит.

Татьяна Ивановна сказала «живи».

Я живу.

Вечером я ужинал с Линевичем у него в квартире. После ужина мы перешли в кабинет с картой. Линевич мне сказал:

– Николай Иванович. Я Вам одну вещь хочу сказать. Не по службе.

– Слушаю.

– У меня сегодня после Вашей телеграммы – будем называть это телеграммой, чтобы было проще – у меня в голове осело что-то, чего раньше не было. Я Вам этого не буду расшифровывать. Я только скажу. Я с Вами иду до конца. Куда бы это ни шло.

Я посмотрел на него.

– Николай Петрович. Спасибо.

– Не за что.

Мы пожали руки.

В тот же вечер я написал три письма. Селиванову в Хабаровск – короткое, частное: «У меня сегодня было что-то очень хорошее. По службе всё в порядке. Жду Вашего отчёта по бюджету за март». Кречетову в Хабаровск – ещё короче: «Дмитрий Львович. Спасибо за порошки. Они работают. У меня сегодня обошлось без приступа в очень тяжёлый день. Кланяюсь Вам. Гродеков». Гольдману в Петербург – на условный адрес, обыкновенным частным почтовым отправлением: «Хаим Аронович. У нас здесь дело идёт по плану. Прошу Вас в свободные минуты подумать, как нам подобрать в Хабаровск двух-трёх грамотных молодых людей с типографским опытом. Я к Вам напишу обстоятельно через месяц. Кланяюсь. Г.».

Запечатал все три. Отдал Северцову на утреннюю отправку.

Лёг.

Заснул сразу.

Снов мне в эту ночь – не было. Это, я подумал, тоже хорошо. Татьяна Ивановна сегодня меня не будила. Значит, она знала, что у меня всё в порядке, и оставила меня – спать.

И я – спал.