Текст книги "Красный генерал Империи 2 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Он встал. Прошёлся по кабинету. Подошёл к окну. Смотрел в окно.

– Николай Иванович. Я Вам задам один вопрос. Не для записи. Не для отчёта. Лично.

– Слушаю, Ваше Величество.

– Война будет?

Я долго молчал.

– Будет, Ваше Величество.

– Скоро?

– Через полгода-год. Может, раньше.

– Мы её выдержим?

– На суше выдержим. На море слабее.

– Спасибо, Николай Иванович. Это то, что я сам думаю.

Он повернулся к окну спиной. Подошёл ко мне близко.

– Если будет война, у Вас есть всё, что Вам нужно?

– Не всё, Ваше Величество. Но главное есть. Об остальном буду писать Куропаткину.

– Куропаткину пишите, а о крупном пишите мне. Лично. Через фельдъегерей. Без всякого министерства.

– Слушаюсь.

– И, Николай Иванович. – Он посмотрел на меня серьёзно. – Я Вам говорю то, что у меня на сердце. Я Вам верю. Из всех, кто на этом совещании был, Вам одному верю без оговорок. Я этого никому не сказал, кроме Вас.

Я поклонился низко.

– Ваше Величество. Мне этого больше не надо. Мне этого на всю жизнь хватит.

Он улыбнулся впервые за встречу. Тёплой простой улыбкой.

– Идите, Николай Иванович. И берегите себя.

Я вышел из Петергофа пешком. До экипажа было далеко. Шёл по длинной мокрой газоном стороне Большого пруда. Над прудом стояла тёплая белая ночь с лебедями.

Я думал о государе. О том, что у этого мягкого, нерешительного, не очень умного, но глубоко порядочного человека был день, двенадцатого июля, может быть, последним днём, когда он по-настоящему на стороне правды.

Дальше он будет слабеть. Я это знал по своей советской памяти. Дальше у него будут Распутин, Александра Фёдоровна, царевна, царевич с гемофилией, война, поражение, отречение.

Я для него этого сделать не мог. Не в моих силах было изменить его характер.

Но я сегодня за него был рад. По-человечески. Безотносительно ко всему остальному.

И это было, пожалуй, главное, что я увёз с собой из этой поездки.

В Хабаровск я возвращался в августе.

Дорога обратная была спокойной. Транссиб летом работал без срывов. Я большую часть пути спал, читал, писал черновики. Северцову я за время своего отсутствия отправил две записки, короткие, деловые, без подробностей.

Только в одном месте я задержался.

На станции Маньчжурия я попросил Будберга пройти на станционный телеграф, отправить частную телеграмму в Йокогаму на адрес, указанный Гольдманом, короткой фразой без всякой подписи: «Жду посылку от родственников через товарища через две недели». Это была заранее установленная формула. Получатель в Йокогаме будет знать, что посылка идёт.

Сам серый конверт у меня лежал во внутреннем кармане сюртука рядом с паспортом и записной книжкой. Я его за все двадцать дней в Петербурге ни на минуту не оставлял.

В Хабаровск я приехал двенадцатого августа.

На вокзале встречали мои. Соломин, Селиванов, Будберг (он оторвался на сутки, приехал за день со скорым), Артемий и Северцов. Северцов выглядел повзрослевшим. У него за два месяца отросла реденькая бородка, он её отращивал впервые, и она у него пока росла клочками. Я это заметил и улыбнулся.

– Что, Сергей Андреевич, отращиваем бороду?

– Хочется вид посерьёзнее, Николай Иванович.

– И это успех. Видом повзрослели.

Мы обнялись.

Дома у меня был обыкновенный обед у Феодосии Сергеевны. Лукерья в передней крестила меня по три раза, как всегда, когда я возвращался из большой поездки. Феодосия Сергеевна наливала щи и рассказывала все местные новости за лето: умер старый протоиерей в Успенском, на Дьяченковской улице в начале июля сгорел деревянный флигель у купца Ермолаева, никто не пострадал, но ремонт обойдётся дорого; Антонина Сергеевна Воскресенская в Покровке уехала к родителям в отпуск на месяц, вернулась окрепшая.

Я слушал. Кивал. Ел.

Поздним вечером, у себя в кабинете, я открыл тетрадь.

Подержал перо.

Написал:

'12 августа 1903. Хабаровск.

В Петербурге наместничество учреждено формально, по нашему проекту. Безобразовцы отдалены. Мои полномочия расширены. Государь лично благодарил.

Гольдман обновил список – двадцать восемь имён, сожжён в его пепельнице. Знаю наизусть.

Серый конверт отправлен через Йокогаму. Об этом пока не пишу. Пишу потом, когда придёт подтверждение.

В Петербурге Безобразов сказал на прощание «выигрыш короток». Это не пустая угроза. Что он имел в виду, буду слушать.

Витте может уйти до конца года. Куропаткин поплыл. Государь добр, но слаб.

У меня пять месяцев. До конца года должно стоять всё. С Нового года мы только ждём.

Татьяна Ивановна со мной'.

Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну.

В Хабаровске стояла августовская тёплая ночь, с лягушками, с одинокими фонарями, с густым запахом сосны с Хабаровских высот.

Я за три года вырос в этом городе.

И я этому городу был благодарен.

Постоял у окна. Подумал.

Поехать дальше.

Глава 4

Двадцатое января выдалось морозным.

Это была четвёртая моя здешняя зима. Я уже привык к её своеобразиям. К сухому, царапающему лицо холоду, к ясному, как стекло, синему небу над Амуром, к тонкому, почти китайскому, пару от конских ноздрей у штабных коновязей, к особенному, плотному, неуютному звуку каблуков по утоптанному снегу. Мне этот холод за три года стал родным. Я уже не мёрз в нём даже без рукавиц, проходя со штаба домой пять минут с непокрытой головой. Артемий за это на меня ругался, но без особенной горячности: он сам уже понимал, что я прижился.

В то утро я встал раньше обыкновенного. Артемий был ещё в передней, разбирал поленья для печки. Я спустился в кабинет в халате, разжёг свечу, открыл журнал.

Журнал я завёл с октября прошлого года. Он у меня лежал отдельно от обыкновенной тетради. Тетрадь была личная, для заметок и итогов. Журнал служебный, для точного счёта по дням, что где, у кого, в каком положении. На предпоследней странице я вёл таблицу по Третьему плану Селиванова: гарнизоны, численность, запасы, связь. Эту таблицу я раз в неделю обновлял.

Двадцатое января. Воскресенье. Я открыл таблицу.

Цицикар – три тысячи восемьсот, склады по плану. Харбин – пять тысяч двести, склады по плану. Мукден – семь тысяч, склады по плану плюс двадцать процентов сверх (сделали с Линевичем летом). Ляоян – восемь тысяч четыреста, склады по плану плюс тридцать процентов. Дальний – две тысячи сто, склады по плану. Порт-Артур – гарнизон Стесселя плюс резерв Кондратенко, склады с двумя оговорками: по муке по плану, по снарядам недобор десять процентов, известил Куропаткина два месяца назад, обещали довезти. Резерв на Ялу – четыре батальона, шесть пушек, встал в ноябре, на зимних квартирах в Сахаляне, готов за восемь часов перейти в позиции. Курьерский путь Якутск-Иркутск – обкатан в октябре-ноябре, лошади на станциях, фураж заведён, наряд из казаков Зарубина в готовности. Связь: телеграф по КВЖД работает в обыкновенном режиме, дублирующая линия по Амуру в порядке, резервный канал из Владивостока через коммерческий кабель в Шанхай Чичагов держит. Маньчжурский корпус Линевича в полной мобилизационной готовности. Тихоокеанская эскадра в Артуре: Алексеев докладывает обыкновенным порядком, что его флот «в кампании», но никаких выходов на боевую подготовку за последние два месяца Чичагов через Иессена не отметил. Владивостокский отряд: Чичагов лично ручается.

Я закрыл журнал. Сидел некоторое время в одной рассеянной мысли.

В моей памяти двадцать четвёртого января Япония разрывала дипломатические отношения. В ночь на двадцать седьмое – атака на Порт-Артур. Я это знал наизусть, как таблицу. Это было то, что у меня в моей советской памяти стояло твёрдо, без путаницы, без сбоев на год.

Сегодня было двадцатое. Через четыре дня разрыв. Через семь атака.

Я этого не мог никому сказать. Я этого никогда никому не говорил. Селиванов догадывался: Селиванов за три года у меня научился ориентироваться по моим глазам без слов. Чичагов тоже знал без слов. Куропаткин, может быть, тоже знал. Государь нет.

Я встал. Подошёл к окну. За окном стояла синеватая, морозная, звёздная, рассветная темень.

Сказал тихо самому себе:

– Ну, голубчик. Подъём.

И пошёл одеваться.

Селиванов пришёл без четверти девять. Он в эту неделю приходил каждое утро. Мы с ним без обиняков переписывали подробности.

– Доброе утро, Николай Иванович.

– Доброе, Андрей Николаевич. Что у Вас?

– Чичагов телеграфировал ночью.

– Где?

Селиванов положил передо мной лист.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, девятнадцатого января, через коммерческий кабель Шанхай. По сообщению консула в Нагасаки от семнадцатого, а также по подтверждённым наблюдениям наших от восемнадцатого, японская соединённая эскадра в составе шести броненосных и восьми крейсеров, плюс приданные миноносные дивизионы, оставила Сасебо девятнадцатого, направление север-северо-запад. Учений не объявлено. Выход в боевом ордере. Жду первых сообщений в течение трёх-четырёх дней. Чичагов».

Я перечитал. Положил.

– Андрей Николаевич. Это оно.

– Я тоже думаю. Что будем делать?

– Делайте то, о чём мы с Вами договорились. По «жёлтому» сценарию. Без объявления.

«Жёлтый» сценарий был моей идеей, которую мы с Селивановым отрабатывали с прошлой осени. Полная мобилизационная готовность без формального объявления мобилизации. Войска в казармах по боевому расписанию. Лошади у коновязей. Запасы на руках, не на складах. Связь на постоянном дежурстве. Резервы выдвинуты в исходное. Но никаких публичных мобилизационных объявлений, никаких слов «мобилизация», никаких телеграмм обыкновенными каналами. Всё через наш внутренний шифр.

– Понял, Николай Иванович. Запускаю.

– И, Андрей Николаевич. Линевичу, Зарубину, Чичагову телеграфируйте в нашем шифре то же самое. По «жёлтому».

– Слушаюсь.

Селиванов собрался уходить. Я его остановил.

– Андрей Николаевич.

– Слушаю.

– Спасибо Вам.

Он посмотрел на меня внимательно. Молча наклонил голову. Вышел.

Я остался один. Подошёл к окну. За окном медленно, плавно, без особой спешки занимался серый утренний свет над Хабаровском.

Снаружи для обыкновенного глаза ничего не происходило. Внутри, за серыми стенами штаба, в кабинете Селиванова, у телеграфного аппарата, у дежурного, началась машина.

Я подвинул к себе обыкновенную утреннюю почту. Прошения, представления, рапорты, донесения. Я стал их обычным порядком разбирать.

Это было единственное, что я теперь мог делать. Машина работала без меня. Моё дело было сидеть в кабинете и отвечать на представление старшего урядника Карпова о пенсии его покойного отца, и на донесение пристава Никольского о драке у трактира Богомолова, и на справку переселенческого управления о выделении земли крестьянам, переселяющимся в Виноградовку.

Это было единственное, что я мог делать.

И я это делал.

Двадцать четвёртого января, в половине третьего пополудни, пришла телеграмма из Петербурга.

Соломин принёс её лично, не отправляя с курьером. Лицо у него было серое.

– Николай Иванович.

– Давайте.

Я взял лист.

«Хабаровск, генерал-губернатору. Извещаю: двадцать четвёртого января, в полдень по петербургскому времени, японский посланник в Петербурге, барон Курино, передал ноту о разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией. Подробности в дополнительной депеше. Куропаткин».

Я положил телеграмму на стол.

Соломин стоял у двери. Не уходил.

– Григорий Афанасьевич.

– Слушаю, Николай Иванович.

– Селиванова ко мне. Будберга ко мне. Северцова ко мне. И на телеграф депешу Чичагову, Линевичу, Зарубину, текст один: «Двадцать четвёртого января разрыв. Действовать по красному». На обыкновенном языке, без шифра. Сейчас это уже не имеет смысла скрывать.

– Слушаюсь.

– И, Григорий Афанасьевич.

– Слушаю.

– Вы сегодня ночуйте в канцелярии. Не дома. Здесь.

– Я это понимал, Николай Иванович. Я на этот случай взял у Феодосии Сергеевны узелок с переменой белья. Он у меня внизу.

Я улыбнулся впервые с утра.

– Голубчик Григорий Афанасьевич. Что бы я без Вас делал.

– Делали бы, Николай Иванович. Делали бы. Только медленнее.

Он поклонился, вышел.

Через двадцать минут все были у меня. Селиванов в полевой походной форме. Будберг со своим обыкновенным собранным серьёзным лицом, в котором сегодня за обыкновенной серьёзностью стояло что-то детское, как у молодых офицеров перед первой кампанией. Северцов без тетради. Это у него в первый раз за три года, что он пришёл без тетради. Он её оставил на своём столе нарочно. Он этого мне не стал объяснять. Я это понял без объяснения. Сегодня он не пишет. Сегодня он рядом.

– Господа.

(Я никогда раньше не обращался к моему узкому кругу словом «господа». Это было впервые. Это было для серьёзности момента.)

– Двадцать четвёртого января Япония разорвала с нами дипломатические отношения. Война будет. Не сегодня, завтра. Может, через два дня. Может, через три. Не позже.

(Пауза.)

– Андрей Николаевич переходит на красный сценарий со всеми войсками округа. Запускает мобилизацию формально. Объявление выйдет приказом по округу за моей подписью сегодня же до конца дня. Линевичу, Чичагову, Зарубину отдельно, телеграммы уже пошли. Резерв на Ялу выдвигается в позиции сегодня ночью. Курьерский путь становится на постоянное обслуживание с этого часа.

(Пауза.)

– Алексей Павлович Будберг.

– Слушаю, Николай Иванович.

– На Вас связь. Вы за телеграфом лично. С каждой пришедшей телеграммой, независимо от часа, приходите ко мне. Если я сплю, будите. Спать Вы теперь будете в приёмной на диване. Артемий постелит. Это на ближайшие недели.

– Слушаюсь.

– Сергей Андреевич.

– Слушаю.

– Вы сейчас отдельной задачи не имеете. Будете со мной. На Вас два дела. Первое: все письма частные, неслужебные, что будут приходить обыкновенной почтой, Вы мне отбираете отдельно. Я на них буду отвечать особо. Второе: Вы сейчас пишете Воронину Якову Тимофеевичу частное письмо с приглашением переехать в губернаторский дом на время особой обстановки. У него здоровье слабое, я за него отвечаю.

– Слушаюсь.

– Идите все.

Они встали. Поклонились. Стали выходить.

Северцов у двери задержался.

– Николай Иванович.

– Слушаю, Сергей Андреевич.

– Я не за тем, чтобы задержать. Я только спросить. У Вас в эту минуту что на сердце лежит?

Я посмотрел на него.

– Сергей Андреевич. На сердце у меня на этой минуте лежит одно. Что мы три года над этим работали. Что мы приготовились настолько, насколько мы могли. И что теперь нам это пройти. Каждому свой кусок. Вам Ваш. Мне мой.

Он кивнул. Поклонился. Вышел.

Я остался один.

Подошёл к окну.

В окне стоял обыкновенный хабаровский зимний день. Солнце низкое над сопками за Амуром, длинные голубоватые тени от телеграфных столбов на снегу.

Через три дня у нас будет война.

И у меня внутри было спокойно. Не от того, что я её не боялся. От того, что я её давно ждал. Три года ждал. И за эти три года я научился ждать её без надрыва. Как старый солдат ждёт наряда, на который он давно записан.

Двадцать шестого января у меня был обыкновенный день.

Никаких особенных известий. Никаких телеграмм, кроме обыкновенных. Селиванов вечером зашёл на четверть часа, доложил, что мобилизация идёт без сбоев, по графику. Резерв на Ялу в полном выдвижении. Чичагов из Владивостока донёс, что Владивостокский отряд в боевом состоянии, потерь нет, наблюдательные посты несут службу в усиленном режиме.

Из Артура Алексеев донёс обыкновенным порядком: ничего особенного. Эскадра на внешнем рейде. Корабли в обыкновенной кампании.

На внешнем рейде. Я это слово увидел в телеграмме, и у меня внутри что-то похолодело.

«На внешнем рейде» означало: корабли стоят за пределами внутренней гавани Порт-Артура, на открытой стоянке, в готовности к выходу. Это было обыкновенное мирное расписание для флота в кампании. Никто этого не считал нарушением устава.

И это было то самое, что японцы этой ночью будут атаковать.

Я сидел за своим столом и смотрел на эту телеграмму. Алексеев этого не понимал. Он этого не мог понять, потому что у него не было моей советской памяти, а без неё это было обыкновенное мирное расписание.

Я это мог изменить только одним способом. Послать Алексееву отдельную телеграмму лично, через Куропаткина, с настойчивой просьбой увести флот на внутренний рейд. Без всякого объяснения почему. Просто попросить.

Он этого не сделает. Он на меня и так смотрел косо после летней истории с наместничеством. Он мою телеграмму встретит как наглость нижестоящего лица, лезущего не в свои дела. Он её отбросит и сделает наоборот, назло.

Я об этом думал долго. Долгий, холодный, серый день пошёл к концу. За окном стало темнеть рано, по-зимнему, в четвёртом часу.

Я не послал телеграммы.

Это была единственная минута за всю мою здешнюю жизнь, когда я мог бы что-то изменить в учебнике и не стал менять. Потому что этого было нельзя изменить.

Я сказал себе про себя горько и спокойно: «Сергей Михайлович. Ты старый солдат. Ты это знаешь. Если ты туда лезешь, ты себя сжигаешь. И Алексеев всё равно не слушает. И флот всё равно погибает. Только у тебя впереди нет рычага на кампанию. Ты сидишь в Хабаровске. Ты отвечаешь за свою машину. Ты её не теряешь ради невозможного».

Это была моя самая тёмная минута в моей здешней жизни. Темнее Чжаогоу. Темнее Михайло-Семёновской. Потому что там я что-то мог. А здесь я не мог ничего, и должен был это принять.

К вечеру я попросил Артемия больше никого ко мне не пускать. Закрылся в кабинете. Сидел у камина без огня. Камин Артемий растопить забыл, или не растопил нарочно, потому что увидел у меня лицо, какое было.

Около десяти я лёг.

Не спал почти до двух.

Около двух часов ночи заснул.

И мне приснилась Татьяна Ивановна.

В этот раз она сидела не на нашей кухне. Она сидела на пристани, на каком-то большом пассажирском пароходе, в летнем синем платье, и смотрела на меня с палубы, а я стоял на пристани внизу. Она мне не улыбалась. Она мне не махала рукой. Она на меня смотрела спокойно, внимательно, как на больного. И потом она сказала отчётливо, через гул пристани:

«Ты не виноват. Ты слышишь. Ты не виноват».

Я проснулся резко.

В спальне было темно и холодно: печь за ночь сильно простыла.

В соседней комнате, где спал Артемий, было тихо-тихо.

И за окном, далеко за Амуром, за сопками, за тысячью вёрст океана, в этот час японские миноносцы выходили в атаку на Порт-Артур.

Я лежал в темноте.

Шёпотом сказал в потолок:

– Спасибо, Татьяна Ивановна.

И повернулся на другой бок, и заставил себя заснуть. Заснул с третьего раза. Чугунным солдатским сном, какой у меня научился за сорок лет службы приходить по приказу.

Утром двадцать седьмого телеграмма пришла в десять часов.

Она лежала у меня на столе, когда я спустился в кабинет. Будберг стоял у двери. Лицо серое.

Я взял телеграмму. Прочёл.

«Хабаровск, генерал-губернатору. Передаю полученное от наместника Алексеева. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое января, около половины первого ночи местного времени, на внешнем рейде Порт-Артура атакована миноносцами японского флота, состав, согласно первичным сведениям, до десяти миноносцев, наша эскадра. Поражены минами: эскадренный броненосец „Цесаревич“, эскадренный броненосец „Ретвизан“, крейсер „Паллада“. Все три корабля получили серьёзные повреждения, подведены к берегу для устранения течей. Потери личного состава устанавливаются. Прочие корабли эскадры без повреждений. Эскадра на внутренний рейд переведена после атаки. Командующий флотом вице-адмирал Старк. С получением дополнительных сведений телеграфирую. Куропаткин».

Я прочёл два раза. Положил на стол.

«Цесаревич». «Ретвизан». «Паллада». Эти имена у меня в моей советской памяти стояли твёрдо. Все три повреждения учебниковые. Все три корабля выйдут из строя на несколько месяцев. Эскадра на оставшийся год оказалась наполовину обескровленной.

Я посмотрел на Будберга.

– Алексей Павлович.

– Слушаю.

– Чичагов телеграфировал?

– Чичагов телеграфировал в половине седьмого утра. Атаки на Владивосток не было. Отряд в боевом состоянии. Потерь нет. Иессен выходит в крейсерство сегодня днём на поиск японских транспортов в Японском море.

– Линевич?

– Линевич телеграфировал в восемь пятнадцать. Резерв на Ялу стоит в позициях. Корпус в полной боевой готовности. Подкрепления из Сибири пошли первым эшелоном.

– Зарубин?

– Зарубин телеграфировал в семь сорок. Курьерский путь на постоянном обслуживании. Связь Владивосток-Хабаровск-Иркутск без сбоев. Связь Хабаровск-Маньчжурия без сбоев. Связь Артур-Хабаровск, был перерыв с двух часов до пяти утра, восстановлена.

– Ясно. Значит, у нас всё на местах.

– Всё, Николай Иванович.

– Хорошо. Спасибо, Алексей Павлович. Идите отдыхать. Сейчас Вас сменит Селиванов.

Будберг поклонился, вышел.

Я сел за стол.

В кабинете было тихо. За окном стоял морозный солнечный январский день. На улице у штаба слышно было топот лошадей, голоса приказных, звон оружия.

Я открыл журнал.

На двадцать седьмом января записал короткой солдатской рукой:

«Война. Артур: потери, три корабля повреждены. Владивосток: без потерь. Маньчжурия на местах. Тыл на местах. Северный курьерский путь работает».

Закрыл журнал.

Подумал секунду.

Открыл снова. Дописал отдельной строкой:

«Алексеев не выводил флот на внутренний рейд заранее. Я его об этом не предупреждал. Не мог предупредить без раскрытия. Это на мне».

Закрыл.

Это была единственная запись за всю войну, в которой я что-то на себя записал. Я это записал для себя самого. Для того, чтобы никогда не забыть.

Манифест государя об объявлении войны пришёл двадцать восьмого января днём.

К вечеру у Успенского собора был молебен. Я туда пошёл в парадной форме, со всеми орденами. С Селивановым, Будбергом, Северцовым, городскими чинами, Соломиным. У собора собралась большая толпа народу: мещан, чиновников, купцов, солдат, баб с детьми на руках. Хабаровск гудел.

После молебна мы стояли на паперти, отвечали на поклоны. Купец Богомолов подошёл, поклонился низко, сказал:

– Ваше высокопревосходительство. Мы все за вами пойдём.

– Спасибо, Лука Иванович.

– И, если что, банька у меня ваша без всякой платы, сколько войны будет.

– Спасибо.

Подошла Антонина Сергеевна Воскресенская, приехала нарочно из Покровки на молебне стоять со мной. Поклонилась.

– Николай Иванович. Девочки Вам велели поклон передать.

– Спасибо, Антонина Сергеевна. Всем поклонитесь.

Она поклонилась, отступила.

Подошёл старый Хохо, нанаец с Уссурийского устья. Он за эти годы постарел, стал почти белый. Голос у него был тонкий, высокий, как у птицы.

– Ваше высокопревосходительство. Я пришёл сказать, что мой народ с тобой. Что нужно, мы все придём.

– Спасибо, Хохо. Не нужно пока. Будет нужно, позову.

Он кивнул. Поклонился. Отошёл.

Толпа медленно рассасывалась. Селиванов рядом со мной сказал тихо:

– Николай Иванович. Город за Вами.

– За нами, Андрей Николаевич. Не за мной.

Он кивнул.

Мы пошли обратно пешком, по Алексеевской, к губернаторскому дому. Шли медленно. Морозный закат стоял над Амуром оранжевый, плотный, без облаков. Мне за три года не было таких закатов прежде. Или были, но я на них не смотрел.

В прихожей Лукерья крестила меня четыре раза вместо обыкновенных трёх. У неё лились слёзы. Я её обнял тихо. Она плакала у меня на плече. Я её погладил по голове. Она успокоилась.

Поднялся в кабинет.

В кабинете у меня на столе лежала записка. От Северцова. На ней стояло: «Зайду после десяти. Если спите, не будите. С. С.»

Я посмотрел на часы. Было без четверти девять.

Я лёг на диван в мундире, закрыл глаза. Заснул мгновенно. Чугунным сном.

Северцов постучал в десять пятнадцать.

– Войдите.

Он вошёл. С тетрадью.

– Николай Иванович. Прошу прощения, что поздно.

– Садитесь, Сергей Андреевич.

Он сел в кресло у камина. Я Артемия попросил растопить камин днём, Артемий это сделал, теперь в нём горело берёзовое полено тёплым ровным пламенем.

Мы сидели некоторое время молча. Северцов раскрыл тетрадь, но не писал. Просто держал её на коленях.

– Николай Иванович. Я Вам что сказать пришёл.

– Слушаю.

– Я в эту ночь не спал. И в позапрошлую не спал. И в позапрошлую тоже. Я думал.

– О чём?

– О Вас. О том, что Вы три года над этим работали. И что вот оно пришло. И что мы все у Вас за спиной стоим.

Я посмотрел на огонь.

– Сергей Андреевич. Не за спиной. Рядом. Вы рядом стоите. Все. Это другое.

Он кивнул. Помолчал.

– Николай Иванович. У меня в голове одна мысль крутится. Я её Вам скажу, может быть, мне за неё стыдно потом будет, но сейчас скажу.

– Скажите.

– Я за Вас боюсь.

Он это сказал ровно. Без пафоса. Как служебное донесение.

– Не за войну. Не за то, что на фронте. Я за Петербург боюсь. За то, что после войны придёт. Я слышу, что Безобразов Вам что-то сказал в Петербурге. Вы не рассказывали. Но я Вас знаю три года, у Вас в этой поездке что-то задержалось в глазах.

Я долго молчал.

– Сергей Андреевич. Безобразов мне на прощание сказал, что мой выигрыш короток. Я на эту фразу обратил внимание. Я от неё не отмахнулся.

– И?

– И я над ней думаю. Я её слушаю. Что-то там за ней есть. Я пока не знаю что. Узнаю попозже.

Северцов кивнул.

– Николай Иванович. Я буду за Вами смотреть.

– Спасибо.

– И ещё одно. Можно?

– Можно.

– Когда будет после войны что-то крупное и Вам нужно будет Петербург, чтобы я был с Вами, Вы меня берите. Я Вам там пригожусь больше, чем здесь.

Я посмотрел на него. Молодое серьёзное лицо. Реденькая, с осени отрощенная бородка. Серые спокойные глаза.

– Беру, Сергей Андреевич. Беру.

Он встал. Поклонился.

– Спасибо, Николай Иванович. Я пойду. Завтра рано.

Он вышел.

Я остался один у камина.

Долго смотрел на огонь.

Думал об Алексееве, о его флоте на внешнем рейде. О тех матросах, что на «Цесаревиче» и «Ретвизане» этой ночью погибли, или утонули, или обожжены взрывами. У них были имена. Большая часть этих имён у меня в голове нет, никогда не было и никогда не будет. Я этих имён никогда не узнаю.

Они погибли этой ночью, пока я спал после Татьяниного сна.

Это теперь со мной навсегда.

Татьяна Ивановна мне во сне сказала «не виноват». Я ей поверил наполовину. На другую половину я себе это взял в счёт. Не для оправданий. Для того, чтобы впредь было легче тех, кого можно спасти, спасать.

Это была арифметика. Не этика. Не мораль. Арифметика старого солдата, который научился за сорок лет в двух жизнях, что у него на счету всегда есть те, кого он не уберёг, и те, кого уберёг. Что первая графа у него никогда не пуста, и вторая никогда не пуста. И что единственная задача – чтобы вторая за каждый год росла быстрее первой.

Это то, что я сегодня себе сказал.

И с этой мыслью лёг спать.

В следующие недели машина пошла.

Линевич выдвинул резерв на Ялу навстречу высадке японцев в Корее. Бой у переправы был двенадцатого февраля. Резерв отбил авангард японской армии Куроки, нанёс потери и отступил в порядке на заранее подготовленные позиции в глубине. Это был первый наземный бой войны, и мы его провели без катастрофы. Линевич телеграфировал в Хабаровск коротко: «Сделано как договаривались. Отход по плану. Корпус собирается у Ляояна. С уважением. Линевич».

Я на эту телеграмму ответил также коротко: «Спасибо, Николай Петрович. Дальше Ваше. Г.»

Чичагов выпустил Иессена в Японское море. Владивостокский отряд за первые две недели потопил три японских транспорта, повредил крейсер «Идзуми». Это было больше, чем кто ожидал. Чичагов этим делом гордился тихо.

В Артуре Старк был отстранён, заменён Макаровым. Макаров выезжал из Кронштадта двадцать четвёртого февраля. Я его прибытия ждал особо. Я этого человека знал по моей советской памяти и знал, что у него в моей учебной хронологии впереди тридцать первое марта. На «Петропавловске». На мине.

Это была моя следующая задача. Об этом будет глава следующая.

А пока у меня в Хабаровске был февраль. Холодный, ясный, с длинными днями служебной переписки, с еженедельными сводками Селиванова, с донесениями Чичагова, с записями Северцова по социальной карте края, с обеденными рассказами Феодосии Сергеевны о местных новостях (помер старый нанаец Фока на Петропавловской переправе; в Покровке у Антонины Сергеевны двенадцать учениц и две новые приходят со следующей недели; купец Степанов обещал пожертвовать на лазарет две тысячи рублей).

И вечерние часы у камина, в кабинете, с тетрадью, открытой на коленях, с лёгким потрескиванием берёзового полена, с Хабаровском за окном в морозной синеве, с тысячами вёрст за этим Хабаровском в Маньчжурии, в Корее, в Японском море, на внешнем и внутреннем рейдах Артура, в широких равнинах у Ляояна, где собирались войска Линевича.

И я у этого камина был спокоен. Не бодр, не весел, спокоен. Машина работала. Каждый за свой кусок отвечал. Дальше было длинное-длинное лето.

Часть первая закрывалась.

Я поехал на войну.

По уставу.