Текст книги "Красный генерал Империи 2 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

В Хабаровске я просидел весь июль.

Это было обыкновенное лето. Жара. Длинные сухие дни. Амур в августе обмелел и стал жёлтым у берегов. По вечерам с реки дуло прохладным ветром, и я тогда обыкновенно выходил с Артемием на крыльцо и сидел с ним на скамейке, без всякого занятия, минут по двадцать. Кречетов мне это прописал. Час физического безделья каждый вечер, без книги и без бумаг. Я выполнял.

Работа шла своим чередом. Селиванов держал круг. Будберг шифры. Соломин ежедневные стопки. Северцов, который вернулся со мной из Артура, у меня превратился окончательно из адъютанта в личного секретаря по политической части: он вёл переписку с Гольдманом, с моими сибирскими корреспондентами, с Витте по особой линии. Воронин писал мне один длинный отчёт за всё лето по социальной обстановке в крае, и этот отчёт оказался единственной моей подробной картиной того, как у меня в крае живут обыкновенные люди в военное время. Я его за июль прочёл два раза, и в нём была одна вещь, которая мне понравилась больше всего: у нас в крае военные тяготы переносились легче, чем в среднерусских губерниях, потому что мобилизация не выгребла мужчин дочиста, а налогообложение я с осени распорядился держать на старом уровне.

Это был тот эффект, ради которого я три года назад писал свой первый рескрипт.

В Маньчжурии было тихо. У японцев после Цзиньчжоу была заминка: они подтягивали тылы, переваривали приобретённое, готовились к большому летнему наступлению. Линевич за июль развернул под Ляояном восемьдесят шесть тысяч человек. К пятнадцатому августа он рассчитывал иметь сто восемнадцать.

В Артуре крепость держалась. Кондратенко в начале июля прислал мне через чичаговский морской канал коротенькое письмо: «Николай Иванович. На восточном фронте всё переделано. Форт номер два теперь имеет на двух казематах перекрытие толще проектного. Шварц работает по графику. Со Стесселем у меня по-прежнему холодно, но не мешаем друг другу. Кланяюсь Вам». Я письмо прочёл, сжёг.

Витгефт в середине июля прислал мне записку о Макарове. Макаров, по словам Витгефта, за прошедшие два месяца не вышел из принятого в марте порядка ни разу. Все выходы эскадры в море с тральщиками впереди. Флагман третий в линии. Возвращение тем же способом. Витгефт писал: «Степан Осипович однажды у меня спросил тихо, не считаю ли я его новый порядок стариковским. Я ему ответил: считаю обыкновенным. Он усмехнулся, сказал: и я считаю обыкновенным, но я Гродекову буду должен до конца дней моих. Это, Николай Иванович, его дословные слова».

Я записку Витгефта прочёл два раза. Не сжёг. Положил в верхний правый ящик стола, в особый конверт, где у меня лежали ещё несколько подобных, которые я не выбрасывал.

В Петербурге Куропаткин держался. Безобразовская партия летом притихла, у них кризис: государь к ним охладел после военных неудач (это они себя дискредитировали неосторожными разговорами в марте и апреле, обещая лёгкую победу, которой не вышло). Я знал по сводкам Гольдмана, что в безобразовском кругу в июне был раскол: сам Безобразов с Абазой остались за прежнее, но Вонлярлярский и часть мелких сошек поползли в сторону. Это меня радовало. Чем больше у них рассыпается, тем меньше у них останется силы к тому моменту, когда я буду готов с ними разбираться.

И ещё одно. В первых числах июля я получил от Гольдмана ответ на мою апрельскую просьбу про «мяту южного отделения». Письмо пришло обыкновенным заказным. Внутри было обыкновенное письмо от частного лица. В подтексте, по нашей системе условных слов, было следующее. Ленин с осени прошлого года живёт в Женеве. После раскола в Лондоне у него ушли Плеханов, Аксельрод, Засулич, Мартов. Из членов центрального комитета на его стороне остались Богданов, Красин и ещё двое. Финансово они держатся на жалких подачках; типография в долгах; «Искра» из их рук ушла к меньшевикам. У Ленина за этот год резко ухудшилось здоровье, головные боли, бессонница. Жена его, Надежда Константиновна, держит его. Из ближайших к ним людей Гольдман назвал по именам пятерых, в том числе Александра Александровна Богданова, Леонида Борисовича Красина и Михаила Степановича Ольминского.

В постскриптуме Гольдман писал: «Тот человек, о котором Вы спрашивали, в нынешнем своём положении принял бы любую серьёзную помощь от человека, которого считал бы товарищем. Если у Вас будет в этом отношении желание, дайте знать, я устрою канал. По обыкновенным предосторожностям».

Я письмо прочёл. Подумал. Не сразу ответил.

Потом подумал ещё. Сел вечером после ужина, попросил Артемия принести самовар, отослал всех из кабинета.

И написал Гольдману ответ.

Письмо было короткое. Я в нём писал, что желания такого у меня есть, и что я бы хотел через надёжное лицо передать тому человеку небольшую сумму в качестве вспоможения от приамурского частного жителя, сочувствующего изданию русской мысли за границей. Сумма, я писал, тысяча рублей золотом, отправлю обыкновенным частным переводом через банк, по адресу, который Гольдман укажет. Я просил, чтобы тому человеку при передаче не называли моего имени и не пытались его раскрыть; пусть это будет от анонимного жителя края, и пусть тот человек примет это с спокойной совестью, потому что деньги мои личные, не из казны.

В конце я добавил одну строку.

«Хаим Аронович. Я Вам признаюсь, что у меня к тому человеку есть много вопросов, и есть, я думаю, и какое-то будущее, в котором эти вопросы будут разрешены. Но сейчас на это будущее ещё рано. Сейчас обыкновенное вспоможение. Если он спросит, откуда деньги, скажите ему так: от старого русского человека, который читал его работы и считает, что Россия в нынешнем своём положении нуждается в людях, пишущих ясно».

Запечатал. Отдал Северцову на утреннюю отправку.

Это было у меня впервые. Я в моей советской жизни тысячу раз слышал от младших коллег и читал в журналах, что Ленин в эмиграции жил бедно. Я этому не придавал особого значения, потому что для нас Ленин в тысяча девятьсот четвёртом году был не голодающий эмигрант, а гранитный памятник на площади. А сейчас я неожиданно понял, что в обыкновенной жизни сорока четырёхлетний мужчина в Женеве в начале лета девятьсот четвёртого года имеет головные боли, бессонницу, долги по типографии и жену, которая его выхаживает. И что я этому мужчине могу помочь обыкновенным русским частным переводом на тысячу рублей.

Это была у меня моя первая, ещё неосознанная, точка соприкосновения с моей будущей партией. Не идейная, не теоретическая, а простая бытовая. Я ему деньги дал.

В августе всё началось.

Шестого августа японцы перешли в общее наступление на ляоянские позиции. У Ойямы под рукой было сто двадцать пять тысяч штыков, три полевые армии. Куроки с востока, Оку с юга, Нодзу с юго-востока. Они шли с разных направлений и должны были к десятому числу сойтись у Ляояна, чтобы сдавить русскую группировку с трёх сторон.

Линевич это всё знал заранее. Я ему в июле пересылал свои соображения, и он на основе своих собственных разведданных довёл их до точного оперативного плана. У него под Ляояном было сто восемнадцать тысяч, развёрнутые в три эшелона. Первый эшелон, передовое охранение, у самых позиций японцев, на расстоянии двух-трёх верст от их исходных рубежей. Задача: вести изматывающие бои, нанести потери, постепенно отходить. Второй эшелон, главные силы, в укреплённых позициях вокруг Ляояна; здесь стояли семьдесят тысяч. Задача: держать. Третий эшелон, резерв, в самом Ляояне и за городом, тридцать тысяч. Задача: на четвёртый день боя контратаковать в том направлении, где обнаружится у противника истощение.

Это был не куропаткинский план. Куропаткин в моей советской памяти держал войска жёстко, выводил из боя при первой возможности, оберегал силы. Это, может быть, было разумно с точки зрения «спасения армии», но в результате он войну проиграл. Линевич у меня держал по другой логике: сначала измотать, потом удержать, потом контратаковать.

Я в Хабаровске в эти дни не выходил из кабинета.

У меня на стене висела большая карта Маньчжурии, на которой я каждый вечер красными и синими карандашами наносил последнюю обстановку по телеграммам Линевича. Селиванов сидел со мной. Будберг подавал телеграммы. Северцов читал вслух, если у меня глаза от усталости начинали слезиться. Артемий приносил чай и забирал пустые стаканы.

Это была у меня привычка с моей первой жизни. Когда у меня в академии в восемьдесят шестом году шла большая учебная стратегическая игра, я её вёл точно так же: с картой на стене, с цветными карандашами, с молчаливыми наблюдателями за плечом. Сейчас у меня шла не игра. Сейчас у меня шла моя война, моя единственная попытка переписать одну страницу учебника. Но навык остался тот же.

Шестого августа Линевич мне телеграфировал в четыре пополудни:

«Хабаровск Гродекову тчк сегодня шестого августа в шесть утра противник перешёл в наступление по всему фронту тчк наша передовая полоса ведёт бой по плану тчк потери незначительны тчк отход начинается завтра тчк линевич».

Седьмого августа:

«Передовая отошла на вторую линию в порядке тчк потери четыреста убитыми ранеными пропавшими тчк противник продвинулся четыре версты тчк потери его по оценке две тысячи тчк главная позиция держит тчк линевич».

Восьмого:

«Бой по всему фронту тчк противник нажимает на правом фланге у тигрового перевала тчк держим тчк левый фланг засулич отбил три атаки тчк ойяма потерял по нашим оценкам пять тысяч тчк наши потери тысяча двести тчк линевич».

Девятого утром:

«Восточная колонна куроки попыталась обойти нас севером по сопочной местности тчк наш правый фланг развернул резерв одного полка тчк бой продолжается тчк линевич».

Я читал телеграммы по три раза каждую. На карте передвигал карандаши. Селиванов рядом со мной молчал. У него у самого было выражение лица, какое у обыкновенно сдержанного человека бывает в крупные минуты: не торжественное, не нервное, а внутренне натянутое.

Девятого вечером я сел писать Линевичу ответ. Это была единственная телеграмма, какую я ему за все четыре дня сражения отправил.

«Линевичу харбин тчк николай петрович тчк не отступайте тчк завтра по моим расчётам у японцев будет тот четвёртый день о котором мы с вами говорили в феврале тчк держитесь тчк гродеков».

Отправил. Запил холодной водой. Лёг на диван в кабинете. Северцов накрыл меня пледом. Я закрыл глаза.

Спал плохо. К утру десятого встал, умылся, спустился к завтраку. Кречетов уже сидел в столовой. Он за эти дни приходил ко мне каждое утро без всякого предлога, обыкновенно пил чай и смотрел на меня. Я понимал, что он смотрит на меня по своему врачебному долгу. Я не возражал. Я ему это позволял.

– Дмитрий Львович. Кофе у Вас?

– Кофе у меня.

– Как Вы там в лазарете?

– Лазарет работает. Раненых пока меньше, чем мы ждали. Видно, Линевич бережёт людей.

– Видно.

– Николай Иванович. У Вас под глазами мешки.

– Я знаю, Дмитрий Львович.

– Я Вам сегодня в обед намеряю пульс.

– Намеряете.

– И ещё одно. Я бы Вам в эти дни просил не выходить на службу после восьми вечера. Утром можете в шесть, в семь. После восьми вечера в кабинет не ходите.

– Хорошо.

Я допил кофе. Поднялся в кабинет. Селиванов уже сидел перед картой. На столе лежала ночная телеграмма от Линевича.

«Гродекову хабаровск тчк ночь прошла относительно спокойно тчк противник перегруппировывается тчк готовится главный удар видимо на левом фланге засулича тчк наш резерв подтянут к ляояну на дистанцию час марша тчк я выдвинул засуличу четыре дополнительных полка из второго эшелона тчк ваше указание получил тчк линевич».

Я кивнул. Сел. Карандаш в руке.

Десятого августа главный удар японцев был на левом фланге, у Куропаткинского редута (название было обыкновенное русское, не куропаткинское по фамилии нашего министра, а по обыкновенной казачьей привычке давать редутам родные имена). Засулич против Куроки. Бой шёл с шести утра до часу пополудни. Засулич отбил пять атак. На пятой атаке у японцев в линии появились видимые перебои: пехота шла без обычной плотности, артиллерия била мимо, командиры отдельных частей теряли управление. Линевич передал в час пополудни приказ: резерв в составе двух кавалерийских бригад и пяти пехотных полков переходит к контратаке на левом фланге.

К пяти часам вечера левый фланг японской армии был отброшен на четыре версты. Куроки потерял в этот день одиннадцать тысяч человек убитыми, ранеными, пленными. Засулич потерял три тысячи.

Линевич мне в шесть вечера телеграфировал:

«Гродекову хабаровск тчк левый фланг противника разбит тчк куроки отступает на восток тчк ойяма приостановил наступление тчк жду до завтра тчк линевич».

Я прочёл два раза.

Селиванов встал из-за стола. Подошёл к окну.

– Николай Иванович. Это что?

– Это, Андрей Николаевич, у нас перевернулся учебник.

– Совсем?

– Совсем. Завтра, я думаю, мы узнаем, как Ойяма себя поведёт. Если он будет упорствовать, у Линевича будут ещё два-три тяжёлых дня. Если он отступит, война у нас на сухопутном театре фактически выиграна.

Селиванов посмотрел на меня. На лице у него было то выражение, какое у обыкновенно спокойного человека бывает в очень крупные минуты: не радость, а как-то затаённое.

– Николай Иванович. У меня к Вам сегодня вечером личный вопрос.

– Слушаю.

– Я Вам в апреле говорил про мою тетрадь. Я её Вам сегодня вечером покажу. С разрешения Вашего.

– Покажете. Принимаю.

Селиванов кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к карте. Постоял перед ней минут пять. Потом сел за стол, открыл свою тетрадь, ту, что в верхнем правом ящике, и записал короткую строку:

«Ляоян. Десятое августа. Куроки разбит. Это первый русский крупный успех в этой войне».

Закрыл тетрадь. Лёг на диван. Заснул быстро, без сновидений, и проспал четыре часа.

Одиннадцатого августа Ойяма попытался ещё раз. Главный удар у тигрового перевала, по правому флангу нашему. Здесь у Линевича стоял Штакельберг. Штакельберг по моей советской памяти был обыкновенным русским генералом, не блестящим, но добротным. У него в учебнике стояло, что он под Вафангоу в июне четвёртого года проиграл бой, потому что Куропаткин ему не дал резервов. Сейчас, у Линевича под Ляояном, Штакельберг получал резервы и бил с двумя свежими полками.

Бой шёл до семи вечера. Японцы потеряли восемь тысяч. Штакельберг потерял две.

В семь вечера Ойяма приказал прекратить наступление.

К ночи одиннадцатого августа японская армия по всему фронту перешла в оборону.

Линевич мне в одиннадцать вечера телеграфировал:

«Гродекову хабаровск тчк ойяма остановлен тчк по всему фронту противник копает окопы тчк наша линия не сдвинулась тчк потери японцев за шесть дней оцениваем двадцать пять тысяч тчк наши потери двенадцать тысяч тчк ляоян за нами тчк линевич».

Двадцать пять против двенадцати. По нашей с Линевичем хронологии это было превосходное соотношение. Ляоян за нами. Японцы остановлены.

Я прочёл телеграмму.

Селиванов рядом со мной молчал.

Я повернулся к нему.

– Андрей Николаевич. Сегодня у меня к Вам встречный вопрос. Вы мне свою тетрадь покажете завтра. Сегодня я Вам покажу свою.

Селиванов посмотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в глазах появилось что-то долгое.

– Спасибо, Николай Иванович.

Я открыл верхний правый ящик. Достал тетрадь. Положил перед ним.

– Андрей Николаевич. Это записи за три года. Они короткие, простые, без всякой литературы. Это мой счёт. С одной стороны написано «уберёг». С другой стороны написано «не уберёг». В первой колонке у меня сегодня вечером прибавится строка: «Ляоян. Линевич. Двенадцать тысяч против двадцати пяти». Во второй колонке, на отдельной странице, у меня записаны те, кого я не уберёг. Среди них есть Алексеев, эскадра двадцать седьмого января, расстрелянный старик в Чжаогоу, мальчик в Михайло-Семёновской. И там же, на отдельной строке, написано имя, которое Вы прочтёте и не поймёте. Я Вам потом объясню.

Селиванов открыл тетрадь. Долго читал. Я смотрел в окно.

За окном было обыкновенное августовское хабаровское небо, тёмное, с большими звёздами. С реки шёл влажный ветер.

Селиванов закрыл тетрадь. Положил её на стол. Поднял глаза.

– Николай Иванович. Имя, которое я не понимаю, это Григорий Распутин?

Я посмотрел на него.

У меня внутри что-то ёкнуло. Я в эту тетрадь Распутина записал ещё в феврале, после того как Гольдман прислал мне записку «больше не приедет». Я её Селиванову не показывал. Но Селиванов её прочёл сейчас. И понял, кто это.

– Андрей Николаевич. Откуда Вы знаете это имя?

Селиванов помолчал.

– Николай Иванович. Я Гольдману с осени позапрошлого года пересылаю Ваши деньги в Петербург. У меня по этой переписке набирается своё. Я обыкновенно в чужие письма не лезу. Но имя «Григорий Ефимович Распутин» у меня в переписке мелькало два раза. Один раз в письме Гольдмана к Вам в декабре. Второй раз в Вашем письме в январе. Я тогда отметил себе, что это какой-то человек, о котором у Вас с Гольдманом частное дело. Сейчас я Ваше имя в тетради прочитал, в разделе «не уберёг». Я сложил.

Я долго смотрел на Селиванова.

Это был тот человек, который у меня вёл шифры и переписку. Я ему доверял абсолютно. Но я ему до сих пор не показывал ту часть моей жизни, в которой я работал по гольдмановской линии. Я полагал, что это лучше держать у себя одному. А оказалось, что Селиванов всё это время это видел, складывал, и держал у себя про себя.

Это меня не испугало. Это меня тронуло.

– Андрей Николаевич. Я Вам сейчас один вопрос задам. Вы на него отвечайте только если хотите.

– Слушаю.

– Что Вы думаете об этом эпизоде?

Селиванов долго молчал.

– Николай Иванович. Я думаю, что Вы поступили правильно. И я думаю, что Вы поступили тяжело. Это два разных суждения, и они оба у меня в голове сейчас стоят рядом.

– Спасибо.

– Я Вам ещё одно скажу. Если у Вас в будущем будут подобные решения, и Вам нужно будет с кем-то их обсудить вне Гольдмана, я готов. Я не знаю, насколько я Вам в этом буду полезен. Но я готов.

Я посмотрел на него.

– Андрей Николаевич. Спасибо. Я Вам это запомню.

Мы пожали руки. Селиванов забрал тетрадь, прочёл её ещё раз внимательно, всю, от первой страницы до последней. Это заняло у него час. Я сидел в кресле у окна и смотрел в темноту.

Когда он закончил, он положил тетрадь обратно в ящик. Кивнул.

– Николай Иванович. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Андрей Николаевич.

Он вышел.

Я ещё долго сидел у окна. Думал.

У меня сегодня случился Ляоян. Не моими руками. Линевичевыми. Селивановскими. Штакельберговыми. Засуличевыми. Но без меня этого Ляояна бы не было, потому что без меня Линевич бы не получил тех писем за три года, в которых я ему расписывал манёвры будущего сражения. Я в этой победе участвовал, и я её сейчас принимал не как свою, а как нашу общую.

И у меня сегодня же случился разговор с Селивановым про Распутина. Я ему отдал самое тяжёлое, что у меня в этой жизни лежало на совести. Он принял. Не оправдал, не осудил, а принял. Сказал: «правильно и тяжело».

Это был день, в который я в этой жизни сделал второй большой шаг к свободе. Первый был с Татьяной Ивановной в Артуре, когда она сказала «живи». Второй был сегодня с Селивановым, когда он сказал «правильно и тяжело».

Я подумал, что у меня сегодня вечером счёт в моей внутренней книге стал ровный. С одной стороны Ляоян. С другой Распутин. Они уравновесили друг друга не по моральному весу, а по чему-то другому. По тому, что обе записи в этой тетради теперь не только мои. Они теперь известны Селиванову. У меня внутри полегчало.

Я лёг спать. Заснул быстро.

Утром двенадцатого августа мне принесли две телеграммы.

Первая, обычная служебная, от Линевича: «Гродекову хабаровск тчк ойяма за ночь отвёл восточную колонну за тигровый перевал тчк его потери за шесть дней по уточнённым данным двадцать семь тысяч тчк наши потери тринадцать тысяч тчк ляоянское сражение мы выиграли тчк линевич».

Вторая, частная, от Куропаткина из Петербурга: «Дорогой Николай Иванович тчк сегодня в восемь утра государь принял меня по моему ходатайству тчк я доложил о ляоянском сражении тчк государь долго молчал тчк потом сказал передайте Николаю Ивановичу мою благодарность тчк скажите ему я знал что он не подведёт тчк куропаткин».

Я прочёл обе телеграммы. Положил рядом на столе.

Подошёл к окну.

За окном был обыкновенный хабаровский август. Жара уже спала. По Амуру шла длинная баржа с лесом. С пристани доносился пароходный гудок. У соседнего двора играли дети, и слышно было через окно их голоса.

Россия выиграла Ляоян. Государь сказал «я знал, что он не подведёт». Куропаткин остался в Петербурге. Кондратенко с Шварцем перестроили форт номер два. Макаров был жив. Витгефт был жив. Стерегущий был жив. Линевич сегодня писал мне «ляоянское сражение мы выиграли».

И я был жив. И Татьяна Ивановна вчера приходила ко мне в коротком сне, на той же кухне, и улыбалась.

Я подошёл к столу. Открыл тетрадь. Записал короткой строкой:

«Двенадцатое августа тысяча девятьсот четвёртого. Ляоян выигран. Государь благодарит. Я живой».

Закрыл.

Сел за работу.