Текст книги "Красный генерал Империи 2 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Первый месяц в Петербурге я провёл в обыкновенном устройстве.

Витте я у себя в доме стеснял меньше, чем мне поначалу казалось. У него дом был большой, его собственная семья жила обыкновенно в правом крыле, и со мной они пересекались только за общими ужинами, на которые я через две недели начал приходить регулярно. Жена Витте, Матильда Ивановна, оказалась обыкновенной петербургской хозяйкой большого дома, без всяких изысков, со спокойной добротой к гостям. Старший сын, тот, который болел, к концу октября начал поправляться: Кречетов у него обнаружил обыкновенный туберкулёз лимфатических узлов, лёгкую форму, и прописал ему режим, который я по моей советской памяти знал как обычный для таких случаев. К концу октября мальчик уже выходил гулять в парк на Каменноостровском, и Витте мне после первой такой прогулки пришёл сказать «спасибо» в моих комнатах со слезами, какие у обыкновенно сдержанного человека вырываются раз в десять лет.

Я ему пожал руку и сказал, что это не я. Это Кречетов.

– Николай Иванович. Без Вас Кречетов в Петербурге не оказался бы. Без Вашего слова он не приехал бы. Я Вас за это благодарю.

– Сергей Юльевич. Я Вашему сыну тоже рад.

Это «тоже рад» у меня вышло неловко. Витте посмотрел на меня и улыбнулся. Он понял.

Кречетов в начале ноября поехал обратно в Хабаровск. Мы с ним прощались в моём кабинете вечером.

– Дмитрий Львович.

– Николай Иванович.

– Я Вам в обратную дорогу хочу сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Я в Хабаровск раньше марта не приеду. Может, и до лета не приеду. Если у меня там в крае без меня будет что-то крупное, я Вам полагаюсь. Селиванов будет вести дела. Северцов со мной. Соломин и Будберг на месте. Воронин на месте. У Вас в крае останутся все, кто работал. Я хочу, чтобы у Вас среди этих всех были Ваши собственные руки на меня. Если у меня в Петербурге сложится здоровье плохо, и я Вам в этом не признаюсь, я Вас прошу: через Северцова и через Артемия Вы держите со мной связь. Если потребуется, приезжайте.

Кречетов долго смотрел на меня.

– Николай Иванович. Я Вам приехать не смогу быстро. У меня лазарет.

– Я знаю.

– Но я Вам обещаю одно. У Вас в Петербурге будет лазарет ничуть не хуже моего. У меня в Петербургском военно-медицинском управлении есть один человек, доктор Павлов, не тот Павлов из академии наук, а другой, Александр Александрович. Он мой ученик по харьковской клинике восьмидесятых годов. Он Вас будет смотреть еженедельно. Я ему перед отъездом дам подробную записку о Вашем состоянии, обо всех Ваших порошках, о Ваших манерах работы и отдыха. Он Вас примет в порядке Кречетовского долга. Это значит, что он Вас будет смотреть как меня самого.

– Спасибо, Дмитрий Львович.

– Не за что. Это моя обыкновенная работа.

Мы обнялись. У Кречетова, как и у меня, обыкновенно объятия выходили коротко и неловко. Но в этот раз он меня обнял подольше. Я понял, что он со мной прощается всерьёз.

В Петербурге, в Витебском, я его не провожал. У меня в этот день была встреча в Александровском дворце, я не мог уехать. Артемий с Северцовым ехали с Кречетовым на вокзал, и Артемий после поезда вернулся в Витте.

С Артемием я говорил отдельно. Он у меня в Петербурге всё больше мрачнел: ему в большом каменном городе было тесно. У него ко мне был один обыкновенный разговор уже три раза, и в третий он мне его сказал прямо:

– Ваше высокопревосходительство. Я к Вам с просьбой.

– Слушаю.

– Я бы тоже домой хотел. С Дмитрием Львовичем. У меня тут от каменных стен глаза болят.

Я долго смотрел на него.

– Артемий. Я тебя без себя одного в Хабаровске не оставлю.

– А Вы со мной поедете?

– Не поеду. Я тут остаюсь надолго.

Артемий помолчал.

– Тогда я с Вами.

– Артемий.

– Я с Вами, ваше высокопревосходительство.

И всё. Я ему ничего не возразил.

Когда я в этот вечер записывал в тетради, я написал отдельной строкой: «Артемий со мной остаётся. Это его решение. Он мог уехать с Кречетовым. Не уехал. Это самая обыкновенная преданность, какую я в этой жизни видел. Я к ней привык, но я её не должен принимать как должное».

Северцов взял на себя в Петербурге то, что в Хабаровске у нас распределялось между четырьмя людьми. Канцелярию. Шифры. Корреспонденцию. Сношения с Гольдманом, с Селивановым, с моими сибирскими и приамурскими корреспондентами. Он за прошедшие три года из обыкновенного адъютанта сделался почти партийным секретарём ещё несуществующей партии. Я ему в первый же месяц в Петербурге выделил отдельный кабинет на третьем этаже Витте, с двумя письменными столами, с шифровальным ключом в железном сейфе, с пишущей машинкой обыкновенной системы «Ремингтон».

Я ему сказал:

– Сергей Андреевич. У Вас здесь работа будет такая, какой у Вас в Хабаровске не было. У Вас будет десять корреспондентов вместо трёх, и каждое письмо будет в три раза тоньше. Я Вас прошу: если Вам будет тяжело, говорите. Я Вам найду помощника.

– Не найдёте, Николай Иванович.

– Найду, Сергей Андреевич. У меня в Петербурге за прошедший месяц завелась мысль. Я Вам её сейчас скажу. Я хочу к нам в петербургский штаб взять одного-двух молодых людей с типографским и редакторским опытом. Из тех, о которых я Гольдману писал ещё из Хабаровска в марте.

Северцов посмотрел на меня внимательно.

– Это для подпольной типографии или для будущей нашей газеты?

– Для будущей нашей газеты, Сергей Андреевич. Подпольную типографию мы заводить не будем. Если у нас Дума откроется и социал-демократы войдут в неё легально, у нас не подпольная типография нужна, а открытая газета. С обыкновенной типографской лицензией, в обыкновенном городе, под обыкновенной редакцией.

– И Вы будете её хозяином?

– Я не буду. Хозяином будет частное лицо, которому мы поможем встать на ноги. Я в ней буду заметным автором без имени. Газета будет крайне умеренная: за Думу, за реформы, против безобразовщины, против ультра-правых. Она будет читаться в Думе и при дворе. Через неё мы будем подсаживать в обыкновенное петербургское чтение те идеи, которые нам нужны для двенадцатого года.

Северцов долго молчал.

– Николай Иванович. Это большая мысль.

– Это большая мысль, Сергей Андреевич. Я её обдумывал в дороге двенадцать дней. Сейчас она у меня выстоялась.

– Когда мы начинаем?

– Через две недели у меня встреча через Гольдмана с Красиным и Мартовым. После этой встречи я Вам скажу.

С Красиным я встретился пятого ноября.

Встречу устроил Гольдман через своего третьего лица, торговца Кронберга, у которого на Васильевском острове был свой дом с глухим садом. Встреча проходила в обыкновенном кабинете на втором этаже этого дома, в воскресенье после обеда, когда хозяин уезжал на дачу. У меня с собой был Северцов; он сидел в соседней комнате, не вмешиваясь, но слыша всё.

Красин пришёл точно в три часа. Я его в моей советской памяти знал по фотографии семидесятых годов, на которой он был уже пожилой советский министр в галстуке. Сейчас, в тридцать пять лет, он был совершенно другой. Высокий, худой, в обыкновенном костюме хорошего сукна, с тонкими длинными пальцами, с проницательным умным лицом и глубоко посаженными серыми глазами. Он держался как обыкновенный инженер, которым он и был. У него на лице обыкновенно стояла лёгкая ирония, но без всякой неприязни.

Он пожал мне руку.

– Леонид Борисович.

– Николай Иванович.

Мы сели. Кронберг прислал к нам в комнату самовар и обыкновенный чайный набор. Хозяев в доме больше не было.

Я начал.

– Леонид Борисович. Спасибо, что согласились прийти. Я Вас не задержу долго и не буду требовать никаких обязательств.

– Слушаю.

– Я Вам должен сказать одно, прежде чем мы пойдём дальше. У меня к Вашему кружку и к Вашей партии лежит интерес. Этот интерес у меня частный, не служебный. Я к Вам пришёл не как чиновник, а как пожилой русский человек, который видит в России несколько вещей и думает о них. У меня нет к Вам никаких предложений и никаких условий. У меня к Вам только разговор.

Красин чуть усмехнулся.

– Николай Иванович. Я к Вам тоже пришёл не как член ЦК, а как обыкновенный инженер с любопытством. Гольдман мне про Вас рассказал немного, и того, что он рассказал, мне хватило, чтобы согласиться на встречу.

– Что он Вам рассказал?

– Он мне рассказал, что Вы пять лет в крае работаете без расстрелов, без поборов, без обыкновенной русской чиновной грубости. Что Вы у себя в Хабаровске и Владивостоке школы открыли, налоги не повысили, к нерусским народам относитесь по-человечески. Что Вы лично Ленину в Женеву посылаете деньги анонимно и пишете ему письма без всякой партийности. И что Вы это всё делаете не из либерального умствования, а из обыкновенной хозяйской заботы о крае.

– Это всё правда.

– Я к этому был готов. Поэтому я и пришёл.

Мы посидели. Красин налил мне чая. Я налил ему.

– Леонид Борисович. У меня к Вам три вопроса.

– Слушаю.

– Первый. Что Вы лично думаете о Думе?

Красин подумал.

– Я лично думаю, что Дума есть половинчатый шаг, который при умном использовании может стать полным. У меня в нашей партии большинство против Думы, потому что считают её обманом. Я с этим большинством согласен в том, что Дума в её нынешнем виде не есть ещё конституция. Я с этим большинством не согласен в том, что из неё нельзя ничего сделать. Я считаю, что в Думе через два-три года, если правильно вести в ней работу, можно добиться расширения её прав и превращения её в законодательное собрание.

– Как Вы предлагаете в неё входить?

– С нашей стороны через подставных кандидатов, формально беспартийных, а по существу наших. У нас уже подобрано человек двадцать таких кандидатов по разным округам. У нас есть программа, которую мы им дали для предвыборных собраний. Это программа маленьких шагов: восьмичасовой рабочий день, фабричная инспекция, отмена самых нелепых выкупных платежей, школьные бесплатные обеды для бедных детей.

– А по большому?

– По большому мы пока молчим. Большое мы будем говорить, когда у нас в Думе будет двадцать-тридцать человек, которые умеют говорить с трибуны.

– И сколько Вы рассчитываете провести?

Красин чуть улыбнулся.

– Мы рассчитываем провести десять-пятнадцать. Это будет наша первая попытка, и мы не ждём от неё многого. Мы готовимся к третьей Думе уже с этого дня.

Я кивнул.

– Леонид Борисович. Второй вопрос. У меня к Вашей партии есть одна обыкновенная просьба.

– Слушаю.

– Я бы хотел, чтобы Ваши кандидаты по двум-трём округам Дальнего Востока, если у Вас такие есть, в своих предвыборных собраниях не упоминали меня лично ни хорошо, ни плохо. Я в крае пять лет работал, и я там у обыкновенных жителей имею некоторую репутацию. Если Ваши кандидаты будут меня поминать как «либерального сатрапа», это им не поможет. Если как «реакционного сатрапа», тем более. Я Вас прошу: пусть меня вообще не упоминают. Я и так у меня в крае всем известен; не нужно меня тащить в чужую кампанию.

Красин подумал.

– Николай Иванович. Это разумная просьба. Я её передам нашему дальневосточному комитету. Я думаю, что они согласятся. У них у самих больше дела, чем поминать Вас.

– Спасибо.

– Третий вопрос?

Я долго молчал.

– Леонид Борисович. Третий вопрос у меня самый трудный. Я Вам его сейчас задам, и я Вам сразу скажу: ответа Вы можете не давать. Я приму, если Вы откажетесь.

– Спрашивайте.

– У меня к Вашей партии есть долгий интерес. Не двух– и не трёх-летний. Семи-восьмилетний. Я Вас спрашиваю: у Вас в Вашей партии в Петербурге есть один-два человека вашего ранга, с которыми я мог бы держать обыкновенный частный канал переписки? Не для согласования действий, не для совместных операций, а только для обмена наблюдениями. Я к Вам через два года, может быть, через четыре подойду с долгим вопросом, на который мне нужны будут готовые собеседники. Сейчас этого вопроса у меня ещё нет. Я только подготавливаю почву.

Красин долго смотрел на меня.

Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Вы у меня выбили из-под ног один аргумент, с которым я пришёл.

– Какой?

– Я к Вам шёл с убеждением, что Вы умный сатрап, который хочет к нам в Думу подобраться через переднюю дверь. Я к этому был готов. Я Вас уважаю, но я Вам этого не дал бы, потому что для нашей партии это было бы вредно. А Вы у меня сейчас вышли совсем не сатрапом. Вы у меня вышли человеком, который тоже планирует на семь-восемь лет вперёд. И который к нам в эти семь-восемь лет хочет подойти не как противник, не как покровитель, а как товарищ по дальнему расчёту.

Я посмотрел на него.

– Леонид Борисович. Это всё, что я Вам сегодня могу сказать. Большего я Вам пока не скажу. Если Вы мне на третий вопрос ответите «нет», я Вас пойму. Если «да», я Вам в обыкновенный канал передам через Гольдмана условный шифр, и мы будем переписываться раз в три-четыре месяца. По любым темам, которые Вам или мне покажутся интересными.

Красин долго молчал.

– Николай Иванович. Я «да» Вам не могу сказать сейчас. Я этот вопрос должен обсудить в нашем узком кругу. У меня в Петербурге двое-трое, кто принимает такие решения, и я с ними должен поговорить. Я Вам ответ дам через две недели.

– Хорошо.

– Но я Вам скажу одно. Лично я склоняюсь к «да».

– Спасибо.

Мы помолчали. Красин подал мне руку.

– Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос на прощание.

– Слушаю.

– Тот человек в Женеве, которому Вы пишете. Он знает, кто Вы?

Я посмотрел на Красина.

– Леонид Борисович. Это вопрос, на который я Вам отвечу частным образом, если у нас с Вами через две недели сложится канал. Сейчас отвечать не буду.

– Понял. Тогда я этот вопрос забываю.

– Спасибо.

Мы пожали руки. Красин ушёл первым. Я подождал двадцать минут, потом мы с Северцовым тоже вышли через чёрный ход.

В тот же вечер я записал в тетради:

«Пятое ноября. Красин. Хороший разговор. Прямой, без петербургской лжи. Мне понравился. Через две недели даст ответ по каналу. Я думаю, ответ будет „да“».

Мартова я увидел через десять дней.

Встреча тоже у Кронберга, тоже в воскресенье. Мартов пришёл с опозданием на пятнадцать минут, что меня сразу немного смутило: я по обыкновению был сторонником точности. Он извинился, объяснил, что заехал по дороге к больному товарищу.

Мартов был обыкновенный русский интеллигент конца века. Тонкий, нервный, в очках, с быстрой речью, с длинными нервными руками. У него обыкновенно лицо было утомлённое, как у людей, которые много пишут и мало спят. Он был на три года моложе Красина, но выглядел старше: у Мартова за плечами было больше лет подпольной работы.

Разговор у меня с ним вышел совсем иной, чем с Красиным.

Красин был инженер, разговаривал коротко, по делу, без отвлечений. Мартов был философ, разговаривал длинно, со многими отступлениями, с цитатами из Маркса, из Плеханова, из Бернштейна. У него обыкновенно мысль шла в три-четыре уровня: то, что он говорил буквально, плюс то, что он подразумевал, плюс то, что он отвечал на возможные возражения, плюс то, что он держал в запасе на следующий вопрос.

Я с ним разговаривал три часа. Из этих трёх часов первый час я слушал его длинные рассуждения о расколе в партии, о его собственных взглядах, об ошибках Ленина. Я не перебивал. Я понимал, что Мартов сейчас не разговаривает со мной, а проговаривает себе самому те мысли, которые у него за последние годы накопились без обыкновенного слушателя.

После часа он наконец сделал паузу. Налил себе чая. Посмотрел на меня.

– Николай Иванович. Я Вас утомил.

– Не утомили, Юлий Осипович. Я Вас слушал с интересом.

– Это слишком вежливо.

– Это правда. У меня в Хабаровске пять лет не было собеседников Вашего уровня по этим вопросам. Я их перечитываю в книгах, но книги не отвечают.

Мартов чуть улыбнулся. У него улыбка была усталая, но искренняя.

– Тогда я Вас спрошу: что Вы хотите от меня?

– Юлий Осипович. У меня к Вам та же просьба, что была к Леониду Борисовичу неделю назад. Обыкновенный канал переписки. Без обязательств с обеих сторон. Я Вам буду писать, Вы мне будете писать. Раз в три-четыре месяца. По темам, которые Вам или мне покажутся интересными. Я Вам в этих письмах не буду навязывать своих взглядов, и Вам не нужно будет навязывать своих мне. Это просто два пожилых русских человека, обменивающихся наблюдениями.

Мартов посмотрел на меня.

– Николай Иванович. Я Вам отвечу «да» сразу. Без обсуждения с моими товарищами. Я в этом году в обыкновенной партийной работе устал, и у меня появилась потребность в собеседнике вне партийных рамок. Вы такой собеседник. Я согласен.

– Спасибо.

– Только у меня к Вам одна просьба.

– Слушаю.

– Я Вас прошу не пользоваться моими письмами для каких-либо служебных целей. Я Вам в них буду писать честно, а это значит, что я в них буду писать вещи, которые в служебном использовании пошли бы мне или моим товарищам во вред. Если у Вас в Вашей работе будет соблазн использовать что-нибудь из моих писем, я Вас прошу: не используйте. Сожгите.

– Юлий Осипович. Я Вам обещаю это. И я Вам в подтверждение скажу ещё одно. Все Ваши письма я после прочтения буду сжигать. Я их не буду хранить. У меня в письменном столе их не будет. Если у меня случится домашний обыск, у меня в столе ничего Вашего не найдут. Я Вас прошу мне отвечать симметрично с моими.

– Принимаю.

Мы пожали руки.

Мартов перед уходом постоял у окна. Долго смотрел на тёмный сад.

– Николай Иванович. У меня к Вам ещё один частный вопрос.

– Слушаю.

– Это правда, что Вы Ленину посылаете деньги?

Я посмотрел на него.

– Юлий Осипович. Это правда. Анонимно. Без условий.

Мартов долго молчал.

– И почему ему, а не мне?

Я подумал.

– Юлий Осипович. У меня к Вам ответ обыкновенный. Я Ленину деньги послал в августе четвёртого года, когда у него по моим сведениям было крайнее одиночество и крайняя нужда. У Вас в августе четвёртого года была меньшевистская сеть, газеты, поддержка Плеханова, обыкновенные средства. У него не было ничего. Я ему помог не как идеологу, а как обыкновенному человеку в нужде. К Вам я с такой помощью не пришёл бы, потому что Вам она была не нужна.

Мартов помолчал.

– Это честный ответ.

– Это правдивый ответ.

– Я его принимаю. Я Вам за него благодарен.

Мартов вышел. Я остался у Кронберга в кабинете ещё двадцать минут. Сел в кресло. Закрыл глаза.

Я подумал, что у меня сегодня в этом обыкновенном купеческом кабинете на Васильевском острове произошла одна из самых важных встреч за пять лет. Не по содержанию (содержанием она была обыкновенной), а по тому, что я её провёл. У меня теперь в петербургской социал-демократии было два человека: Красин и Мартов. Они между собой во многом не соглашались, и у меня переписка с ними будет разной по тону и по содержанию. Но они оба теперь у меня в круге. И через них у меня будет связь с обеими частями партии, которые мне через семь-восемь лет нужно будет в одну партию свести.

Я открыл глаза. Встал. Пошёл к Витте через холодный ноябрьский Петербург.

Дума открылась двадцать седьмого апреля шестого года.

Я в этот день был в Большом дворце на Дворцовой набережной, в большом зале Государственного совета, на торжественной аудиенции, где государь встречал депутатов Думы и Государственного совета вместе. Это была первая аудиенция в России, на которой государь встречал собственных избранных представителей собственного народа. Это было историческое событие, и я в нём присутствовал.

Депутатов Думы было сто восемьдесят восемь из обещанных по закону пятисот, потому что выборы шли долго и часть округов до апреля не достигла полноты. В палату вошли в обыкновенном европейском платье или в национальных одеждах (у крестьянских и казачьих депутатов часто были обыкновенные кафтаны и поддёвки, у нерусских часто халаты). На лицах было то выражение, какое у меня обыкновенно бывало у молодых офицеров перед первым настоящим парадом: смесь гордости, неуверенности и желания не оплошать.

В составе Думы были, как я и просил государя, два человека, назначенных от него лично: Витте и Кондратенко. Витте был в обыкновенной форме председателя Совета министров. Кондратенко был в военной форме, при орденах, со звездой Святого Георгия второй степени, которую он получил в феврале за оборону Артура. Он держался обыкновенно скромно. Я знал, что в Думе он будет одним из самых уважаемых людей, и я знал, что он этого ещё не понимает.

Социал-демократы получили в эту Думу четырнадцать мест, по подставным кандидатам, как и говорил Красин. Открыто они себя социал-демократами не объявляли; они проходили под флагом «трудовиков» и «крестьянских союзов», но по существу были партийной фракцией. Кадеты получили девяносто шесть мест, что делало их крупнейшей фракцией. Октябристы тридцать восемь. Правые двадцать. Остальные беспартийные.

Это было совсем не то распределение, какое у меня в моей советской памяти было по первой Думе. В моей памяти кадеты в первой Думе имели почти половину, потому что выборы шли в марте-мае шестого года уже после кровавого воскресенья, и общественное мнение было резко против правительства. В этой жизни выборы шли иначе. Кровавое воскресенье не состоялось. Февральский манифест прошёл по доброй воле государя. Общественное мнение к выборам было не «против правительства», а «настороже». Поэтому кадеты получили меньше, октябристы больше, а беспартийных в Думе оказалось много.

Государь сказал на открытии короткую речь. Он стоял у трона на возвышении, в обыкновенном генерал-адъютантском мундире, без всяких особых знаков, и говорил минут восемь. Я его речь помню почти дословно, потому что я её черновик до речи знал.

«Господа депутаты. Я приветствую Вас как государственных деятелей, призванных моими подданными к работе для нашей общей страны. Вам передаются заботы, которые до сего дня были только моими. Это бремя Вы примете на себя по доброй воле, и я знаю, что Вы его не уроните. Я жду от Вас работы, не словесных перепалок. Я жду от Вас законов, которые нужны нашей России для её нынешнего и будущего благополучия. Я Вам предлагаю мою посильную помощь в Ваших трудах. Я Вам предлагаю моё доверие. Я Вам поручаю наше общее дело. Бог да благословит начало Вашей работы».

Это было меньше, чем я хотел. Я бы добавил ещё одну-две фразы о доверии, о том, что государь не считает Думу временной мерой, а считает её постоянным институтом. Витте этого не дал, опасаясь, что государь не выдержит интонации. Но и то, что было сказано, было больше, чем государь сам себе разрешал в моей советской памяти. Дума на этих словах поднялась обыкновенно встав и долго аплодировала. Государь кланялся, не пряча того, что он сегодня сделал крупный шаг.

Когда церемония закончилась, я подошёл к Кондратенко в дальнем углу зала.

– Роман Исидорович.

– Николай Иванович.

Мы пожали руки. Я его обнял. Это был у меня с ним второй раз за всю нашу дружбу: первый был в Артуре в марте четвёртого года, второй сейчас.

– Роман Исидорович. Как Вы тут себя чувствуете?

– Николай Иванович. Я тут себя чувствую как обыкновенный армейский в дипломатическом приёме. Меня тут все знают, а я знаю мало. Я в зале сорока депутатов не запомнил с первого раза.

– Ничего. У Вас впереди годы, чтобы запомнить.

– Годы?

– Годы, Роман Исидорович. Я Вас в Думу выпросил у государя не на одну сессию.

– Я это понял. Я Вам за это благодарен.

– Не за что.

Мы посмотрели друг на друга. У него на лице обыкновенное было выражение, какое у мужчины бывает в день, когда он переходит из одной жизни в другую. Кондратенко из артурского коменданта стал думским депутатом за один присест, и он это в эту секунду осваивал.

– Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

– Слушаю.

– Что мне здесь делать?

Я подумал.

– Роман Исидорович. У Вас здесь будет одна обыкновенная задача. Слушать. Не говорить с трибуны в первый год. Только во второй и третий, когда у Вас сложится понимание. Сейчас слушайте: всех фракций, всех мнений, всех тонов. У Вас на это есть ухо, которому я доверяю.

– А Вы где будете?

Я посмотрел на Кондратенко.

– Я буду в обыкновенно неприметном месте. У государя на расстоянии короткой записки. У Витте на расстоянии короткого разговора. У Вас на расстоянии чая в моих комнатах у Витте, в любой вечер, в который Вы хотите.

– Договорились.

Мы пожали руки ещё раз. Кондратенко отошёл к своему месту во втором ряду, к группе военных депутатов.

Я подошёл к Витте. Он стоял у колонны, разговаривая с двумя кадетами; один из них был, как я узнал позже, Милюков, второй Маклаков. При моём приближении они оба обыкновенно поклонились. Я представился. Они тоже. Мы обменялись двумя обыкновенными петербургскими любезностями. Витте на меня смотрел внимательно, видя, что я знакомлюсь.

Когда они отошли, Витте сказал тихо:

– Николай Иванович. Это для них была обыкновенная знакомка, после которой они будут долго думать.

– Знаю.

– Они оба к Вам присматриваются с осени, когда Вы у меня поселились. Они не понимают, кто Вы такой и что Вы у меня делаете.

– Пусть присматриваются.

– Они к Вам подойдут сами через две-три недели.

– Подойдут.

– Что Вы им скажете?

– Скажу, что я обыкновенный приамурский генерал-губернатор, на отдыхе в столице по приглашению Сергея Юльевича, и что я нынешним политическим положением страны очень интересуюсь, но в обыкновенной партийной работе не участвую.

Витте усмехнулся.

– Это им мало о Вас скажет.

– Я и хочу, чтобы было мало.

– Хорошо.

Мы постояли минуту. Зал постепенно расходился. Депутаты возвращались в обыкновенное Таврическое здание, где было основное место заседаний. Государь со свитой ушёл в боковую дверь.

Я подошёл к окну. За окном была обыкновенная петербургская весна, ещё прохладная, с лёгким ветром. Над Невой висели чайки. На набережной у Зимнего стояла обыкновенная толпа зевак, ожидавших окончания торжества.

Я подумал, что у меня сегодня закрылась одна большая глава. Я в эту жизнь пришёл шестого мая девятисотого года в Хабаровск. Сегодня двадцать седьмого апреля шестого года я стою в большом дворце в Петербурге и смотрю, как в России открывается первая Дума. Между этими двумя датами шесть лет без двадцати дней.

В эти шесть лет я успел собрать дальневосточный круг. Удержать Маньчжурию в Боксёрское восстание. Войти в доверие к государю. Подготовить и не подвести Артур. Перенести через войну с минимальными потерями Кондратенко, Макарова, Стерегущего. Открыть переписку с Лениным. Удержать кровавое воскресенье. Подсадить государя на Думу. Установить контакты с Красиным и Мартовым. И сегодня, в этот апрельский день, увидеть Думу собственными глазами.

Это была не одна работа. Это была серия работ, каждая из которых стоила бы человеку обыкновенной жизни. У меня их собралось семь или восемь. Я их собрал, потому что у меня был один большой план, и у меня были люди, которые мне в этот план поверили.

У меня впереди была вторая половина этого плана. Двенадцатый год. Великокняжеский процесс. Манифест об отречении от власти. Большевики у руля. Россия в нейтралитете в большую европейскую войну.

Я в эту секунду в окне Большого дворца понял, что у меня всё это получится.

Не потому, что я великий человек. А потому, что у меня дело, которое хочет жить.

Я отвернулся от окна. Подошёл к Витте.

– Сергей Юльевич. Поедем домой.

– Поедем, Николай Иванович.

Мы вышли через парадный вход. Извозчик ждал у крыльца. Мы сели и поехали через мост на Каменноостровский.

По дороге Витте молчал. Я тоже. У нас обоих сегодня было одно и то же ощущение: что мы видели большое дело, и что это дело только начинается.

Дома Артемий встретил меня у дверей.

– Ваше высокопревосходительство. Ужин на столе.

– Спасибо, Артемий.

Я снял шинель. Северцов взял портфель. Мы пошли в столовую.

За ужином я ничего не говорил. Думал.

После ужина поднялся к себе в кабинет. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двадцать седьмое апреля шестого года. Открыта Государственная Дума. Государь сказал короткую речь, в которой передал депутатам моё „жду от вас работы“. Витте и Кондратенко на местах от государя. Социал-демократы в Думе с четырнадцатью местами. Это конец второго тома моей жизни в этом теле. Дальше начинается третий».

Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну. За окном падал последний весенний снег, лёгкий, тонкий, на каменноостровские крыши. Над городом висело розовое от заходящего солнца небо.

Я постоял у окна минут десять.

Потом сел за стол. Открыл новую страницу.

И начал писать обыкновенное частное письмо в Женеву.