Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 2 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26

Корке из грязи, пота и крови на моем теле позавидовал бы и юродивый «старого образца». Поселившейся в каждой клеточке боли позавидовал бы и самый отбитый фанат бодибилдинга – там «ноу пейн – ноу гейн». Многодневной физической и моральной усталости позавидовал бы самый закоренелый трудоголик. Раздевшись при помощи слуг, я забрался в горячую бадью и погрузился под воду с головой.

Тепло. Тихо. Совсем не то, что снаружи, где, кажется, сам окружающий мир целиком пропах гарью, кровью и смертью, и этими же субстанциями покрылся. Даже не верится, что буквально в десятке верст нашей битвы не видно и не слышно, а еще чуть дальше жизнь так и вовсе идет своим чередом.

Тридцать второй час нон-стоп штурма. Даже не верится, что мы до сих пор держимся. Много врагов пришло, уже под тысячу мы «перемололи», а они все лезут и лезут. Изначально лезли по приказу Девлет Гирея, а теперь, спустя гору трупов, лезут ради желания отомстить за павших коллег и придать их гибели смысл. Да, нету сейчас национального самосознания, но корпоративного для поддержки маховика насилия хватает с лихвой.

Все мы устали – и защитники, и атакующие. Последние вроде бы ротируются, имеют возможность перевести дух и даже поспать, но интенсивность штурма все равно ослабили. Не отступили: просто степное командование поняло, что такими темпами «юнитов» надолго не хватит и сменило тактику на то, что я бы назвал «зловеще-изматывающее мельтешение». Бродят степняки по округе, из луков по защитникам палят, а чтобы мы не могли ротировать людей на стенах время от времени пытаются взять участочек-другой стены. Кровью умываются, успеха не имеют, но цель – вымотать нас как следует – неумолимо достигается.

Подремать, тем не менее, умудриться можно – многие прямо на стенах в минуты затишья этим занимаются, а мы с Данилой, на правах особо важных людей, взяли себе по полноценному пятичасовому перерыву, в начале которого сейчас и находимся. Если штурм возобновится в полную силу, отдых придется прервать, но надеюсь, что этого не случится – степняков-то много, командиры их сами на стены не лезут, но тоже же не железные, должны от полутора суток оперативного командования войсками подустать.

Вынырнув, я наполнил легкие воздухом, выдохнул и откинулся на бортик бадьи, чувствуя, как горячая вода и тишина уносят напряжение и придают усталости иную, нашептывающую стремление вырубиться как можно скорее, форму. Решив не сопротивляться, я прикрыл глаза и доверил дальнейшие процессы слугам: они меня и помоют, и до кровати донесут, и разбудят.

Убедиться в этом мне удалось вовремя: когда Федька аккуратно меня потормошил, я слезящимися, горящими от перенапряжения и недосыпа глазами оценил клонящееся к вечеру солнышко за окном моей старенькой кельи, которая за прошедшие месяцы не обрела нового владельца. Не приезжало в монастырь достаточно уважаемых людей. Прислушавшись к телу, я с удивлением понял, что неплохо отдохнул. Приятно быть молодым!

– Как там? – спросил я Федьку.

– Бьемся, дядька Гелий, – ответил он как смог.

Это и так понятно – слишком характерные звуки снаружи доносятся. Эх, полежать бы немного, да нельзя.

– Одеваться и отчет, – велел я Федьке.

Он выбежал из опочивальни и через полминутки вернулся с Гришкой, Игорем и Тимофеем. Первый и второй от усталости помяты, а третий как-то подозрительно бодр. Опыт, полагаю – всю жизнь с мечом в руках. Пацаны принялись помогать мне облачаться в «поддоспешное», а Тимофей поделился:

– Степняков за тыщу двести насчитали «на выпуклый глаз». Наших покуда ты отдыхал двоих не стало совсем. Еще двоих ранило сильно, одному Господу ведомо выкарабкаются али нет.

Двадцать три «безвозвратных» суммарно. Соотношение потерь настолько не в пользу степняков, что казалось бы шапку в пол бросай да пляши от радости, но у нас здесь ситуация «каждый наш сотни врагов стоит» не только идеологически, а очень даже физически: каждый «выбитый» защитник увеличивает нагрузку на оставшихся.

– Спаси и сохрани, Господи, – вздохнув, перекрестился я.

Ополоснувшись у умывальника, я вышел на улицу и покрутил головой, открыв пошире глаза и навострив уши. Да, «штурм малой интенсивности» – за свою короткую карьеру помещика я уже неплохо успел научиться разбираться в обороне. Намного лучше, чем хотелось бы.

Перенастроив восприятие, я направился к «своему» сегменту стены, отслеживая в этот раз другое: по обрывкам разговоров и их тональности, по лицам встречных, по их поникшим от усталости плечам и по тем же параметрам «тыловых служб» – занимающихся распределением припасов, помощью раненным и кипячением смолы в котелках женщин и детей – вывод к концу пути сделал логичный, но удручающий: народ не слепой, и видит, что пусть и в высшей степени доблестно, укладывая степняков в землю штабелями, мы медленно, но верно проигрываем. Уверен, что многим эта мысль в голову как таковая еще не пришла, но подсознательно общее настроение улавливают все.

Было бы гораздо проще, если бы степняки брали перерывы между попытками штурма – в этому случае люди бы смогли отдохнуть, оплакать павших, помолиться за здоровье раненых, собраться рядом с живыми и послушать душеспасительные речи братии: словом, нормально отрефлексировать «волну» и тем самым морально приготовиться к следующей. Но вот так, в «турбо-режиме», на дрожащих от усталости, сбитых в кровь ногах, когда руки уже физически не могут как следует натянуть тетиву, когда заготовленные для бросания в раскосые морды камни кажутся неподъемными, а пушки почему-то рявкают все реже и реже…

Мысль об артиллерии заставила меня скривиться. Кончается наше цивилизационное превосходство – тоже медленно, но верно. Одна пушечка уже на четвертом часу штурма свой ресурс выработала, а за ней, сильно растянувшись во времени, замолкли навсегда еще четыре. Инфа актуальная, потому что Тимофей бы о новых потерях в артиллерии сообщил бы обязательно. Ресурс оставшихся пушечек было велено беречь, сильно снизив плотность огня. Припас «огневой» тоже не бесконечен – два с половиною бочонка с порохом осталось. Оставалось на момент, когда я отдыхать пошел – сейчас-то ополовиненный бочонок уже поди дно показывает.

Вот как так – больше тыщи врагов поубивали, а победа как будто только дальше стала?

* * *

Ждать дольше смысла нет, и разыграть главный козырь было решено нынешней же ночью. Не только мы ждать не хотим, но и враг – судя по пришедшему в оживление лагерю, ночка снова будет тяжелой. Давит время на Девлет Гирея, требует активности, и у него тупо нет выбора кроме как пытаться завалить нас мясом. Как вариант – вплоть до краешка стены, начало уже положено: в паре мест по колено взрослого человека степняков насыпано.

Ночка к эксперименту располагала: чистое небо щедро освещало округу крупными звездами и почти превратившейся в диск луной, а теплый, легкий ветерок дул куда надо.

Конструкция простенькая, за основу взят классический китайский фонарик. Лампадка греет воздух, «фонарик» взлетает и естественным способом – ветром – сносится куда придется. Главная сложность – активация «поражающего элемента» в виде туеска с Греческим огнем. Ждать, пока «фонарная» часть потеряет силу и сбросит жидкость куда придется, бессмысленно, поэтому мы с «алхимиком» присобачили фитиль, который, по нашим расчетам, при таком вот ветре, должен взорвать горшок где-то над ставкой Девлет Гирея. Ну а если нет, значит просто спалим десяток-другой врагов – плохо разве?

Изделия запускали с южных ворот, отсюда до ставки ближе всего. Запускали бережно, с обильными молитвами, но без особого шума: очень хотелось бы подарить людям немного надежды, но… Но успех совсем не гарантирован, а крупный провал эту самую надежду только отнимет.

– Лети, маленький, – шепотом выдал напутствие первому «фонарику» алхимик Иван.

Напичканное мучительной смертью изделие сквозь ночную тьму летело красиво, освещая само себя трепещущим огоньком лампадки.

– Лишь бы ветер не сменился, – перекрестился нервничающий я.

– Добро летит, тьфу-тьфу-тьфу, – оценил траекторию и тут же сплюнул архитектор Сергей Петрович.

Наша троица – самое мощное конструкторское бюро планеты, но об этом кроме меня никто не знает.

Фонарик тихонько летел, и я настолько залип в его путь, что звуки битвы померкли, кишащее у стен степное море словно выцвело и потеряло значимость. Весь мой мир сейчас сузился до небольшого светового пятнышка в пятке метров над землей.

Залипли в фонарик и степняки, над которыми он летел. Залипли, но не настолько, чтобы не пытаться свалить подальше: привыкли бесы, что ничего для них хорошего из стен монастыря не исходит, и совершенно правильно фонарика испугались. Минута, другая, третья…

Изделие, как говорят в армии, сработало штатно, разлетевшись огненным облачком в небе над рощицей, вмещающей ставку Девлет Гирея. Горящие ошметки ткани и струи вязкой жидкости моментально подожгли все в нескольких десятках метров радиусом.

– Добро́! – потер я руки. – Запускаем всё, братцы!

Нечего экономить – ставки в этой игре задраны до максимума, и что нам, что степнякам терять нечего. Вопрос лишь в том, кто сломается первым.

Следующие фонарики летели не так хорошо – степняки взялись за луки и камни и принялись пытаться их сбивать. Ни один до драгоценного начальства не долетел, но «сбитые» изделия оборачивались огромным горем для «степных ПВОшников», обрушивая на наполненные татарвой площади свою смертоносную начинку. Это уже не «старого образца» горшки, которые летят со стен вниз, и от этого логичны, понятны и уже даже привычны, а более странная и смертоносная новинка. Визги «живых факелов», залитые не спешащим гаснуть огнем части полянки, а сверху – никуда не девшийся стандартный арсенал из стрел, камней и горячих субстанций. Одиннадцать фонариков – столько мы успели заготовить, и столько обрушилось на головы степняков. Последние вновь долетели до ставки Девлет Гирея – степняки не железные, и из-за обилия впечатлений забили на противовоздушную оборону, панически разбегаясь от фонариков как тараканы, застигнутые врасплох включением света.

Горшков с истинным Греческим огнем, в отличие от фонариков, у нас осталось много, и их я тоже решил потратить без остатка – нужно выжать из козыря максимум, потому что уже через пару часов новое оружие в нашем арсенале степняков удивлять перестанет.

Средство доставки горшков примитивнейшее – бочка с уложенной поверх нее доской. Детки на таких в спокойные времена качались, а теперь вот и нам сгодится. Здесь даже пристрелки не надо – слишком татарвы много, и каждый прыжок Игоря на противоположную «груженой» часть доски оборачивался для степняков потерями. Часть горшков и вовсе руками на татарву бросали. Мой привыкший считать мозг кривился и метафорической указкой стучал по чудовищному «итого»: степняк-то дешевый, а средства поражения у нас дорогие… Но это – так, чисто математически, а на самом деле я рад тому, насколько много врагов получается уничтожить всего лишь деньгами, а не соразмерными потерями в живой силе.

Козырь степняками был воспринят правильно, и штурм на время забуксовал – перепугалась татарва, отступила, и мы получили возможность перевести дух, перекусить и посчитать наши потери. Как и прежде: в абсолютных числах смехотворные, но очень больно откликающиеся в сердце. Увы, надолго страха татарве не хватило – власть имущие быстро надавали по шапкам трусам, напомнили о полчищах погибших, и отправили степняков убиваться о нас с новой силой. Ночь к этому моменту едва перевалила за середину, а я ощутил острый приступ безнадёги: пара часов покоя, вот и все, на что хватило самого мощного моего козыря.

Зато на «внутреннего потребителя» козырь сработал как нельзя лучше – мы здесь за Веру Православную стоим, и Господь через грека своего любимого врагов наших карает молнией и пламенем. Карает так, что в победу отныне верят вообще все, кроме меня – «мораль» это далеко не всё, и математика ее всегда побеждает. Красиво бьемся, спору нет, совершенно апокалиптичного образца картины среди врагов наблюдая, но степняков тупо очень-очень много.

Уважаемые средневековые русичи из других мест, можно уже нас пожалуйста деблокировать?

* * *

Усевшись и привалившись спиной к зубцу стены, я с кряхтением вытянул словно сросшиеся с броней ноги и спросил усевшегося рядом боярина:

– Как думаешь, Данила, насколько тебя Государь вообще ценит?

Медленно повернув ко мне покрытое слоем крови и грязи лицо, Данила подумал пару минут и с высоты своей профессиональной деформации заподозрил недоброе:

– Предложить чего-то хочешь, Гелий?

– Нехорошее в голову лезет, – признался я. – Седмица уж на исходе, а мы так сами за себя и стоим, будто и не хочет никто Девлет Гирея прогонять. Иначе спрошу: не обижал ли ты ненароком Государя, и не слыхал ли от него слов о том, что это сделал я?

Пару дней еще в лучшем случае потрепыхаемся, а дальше – всё, степняки войдут в монастырь. «Под ружье» к этому моменту мы поставили вообще всех – детки-то камешки со стены тоже бросать могут, а бабы со стариками в настолько поганой ситуации так и вовсе без пяти минут полноценные воины.

Да что уж там о мирянах говорить: целых восемь монахов «расстриглось», чтобы облачиться в снятую с павших броню и взять в руки оружие. Среди них – вредный дядька Николай, который доставал меня в свое время из-за моей привычки чистить зубы. Не ожидал от него, и теперь чувствую легкий стыд. Батюшка игумен от столь великой жертвы бывших своих подчиненных плакал, а вместе с ним плакали и все мы – я, признаюсь честно, чисто от перенапряжения нервной системы, но средневековые русичи осознавали глубину монашьего подвига в полную силу. И это – монахи, что уж говорить о послушниках? Эти уже к исходу третьих суток битвы на стены вышли…

– Ты о таком думать брось, – хмуро ответил Данила. – Государь наш, Слава Богу, вознею недостойной и убийствами через чужие руки не промышляет.

– Может и зря, – фыркнул я.

– Может и зря, – неожиданно согласился боярин. – Но на то он и Царь Православный, чтобы быть выше и лучше других! Католики себе любую низость позволить могут, но то их дело. У нас здесь всё на Государе держится. Он нам и отец, и Помазанник, и учитель строгий, и хозяин рачительный. Ты, Гелий, сам мне однажды что о пушках и Государе говаривал?

– Что оружие огненного боя в ближайшие столетия станет основой выживания и процветания народов, и Иван Васильевич в мудрости своей видит сие гораздо четче, нежели поляки те же, – без труда вспомнил я.

– Дивный ты человек, Гелий, – крякнув, Данила протянул руку дружиннику, получил в нее меха с квасом, приложился и передал мне, продолжив. – Порою чувство такое возникает, словно на вышке ты сторожевой стоишь, высоченной, и зришь с нее не округу, а большее. Такое, что ни одному человеку и в голову-то не придет – как ты сам и говоришь, «на столетия вперед». Мир в глазах твоих навроде образка получается, али карты – здесь вот это, там – сие… – Данила пожестикулировал. – Не в гордыне тебя виню, – на всякий случай уточнил. – Лишен ты ее, сердцем и душою кроток да смиренен: просто видишь мир наш не так, как все мы. Великая в этом сила твоя, Гелий, но в этом же и слабость: «на столетия» зришь, вещи дивные подмечаешь, а на самого себя глядеть забываешь.

Я слушал, потягивал квасок и не перебивал – интересно.

– Государь наш пользу для Руси душою чувствует, от Господа это дар всей Руси Святой, – продолжил боярин, перекрестившись на купол храма и остановив на нем взгляд. – В тебе, Гелий, пользы поболее, чем в стрельцах да пушках. Сильны они безмерно, крепостицы аки ключик отпирают, да сила их дурна и слепа, а ты… – Данила не стал заканчивать фразу, вместо этого повернувшись ко мне и посмотрев в глаза. – Вот тебе ответ мой, Гелий – тебя Государь наш любит и ценит так, что никакой придворный, и я, сирый, в числе их, и близко не стоит. Мы здесь сидим, а там, – указал Данила на горизонт. – Войско Государево идет. Помнишь, как ты меня из уныния в первый день битвы вытащил?

– Помню, – кивнул я.

– Тогда боязно мне было, – признался боярин. – Не за себя, за дела и детей со внуками. А теперь не беспокоюсь совсем. Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что Господом ты на Русь послан, – улыбнулся Данила. – И не даст Он тебе сгинуть впустую, – он медленно поднялся на ноги и протянул мне руку. – Отдохнули и будет.

Улыбнувшись в ответ, я кивнул и протянул руку в ответ:

– Будет!

Глава 27

– Куды хапаешь⁈ И так двух кобыл отхватил! А ну положь, откель взял! – раздался за окном кабинета батюшки Игумена гневный окрик.

Поразительно, насколько всё изменилось за какие-то три часа, прошедшие с момента, когда степняки вдруг без всякой раскачки, побросав телеги, шалаши и – у кого были – шатры попрыгали на лошадок и с тем, что поместилось в руках и на горбу, драпанули со всех ног. Дело было под утро седьмого дня штурма. Нас, защитников, в живых осталось едва ли больше половины, а уверенно стоять на ногах от усталости не мог вообще никто. Боевая работа давно превратилась в механический, словно в трансе воспроизводимый процесс, и мы не сразу поняли, что тяжелейшая неделя наконец-то закончилась.

– На себя посмотри! – ответил наполненный праведный гневом голос. – Сам-то вообще пришлый, а нахапал больше меня, погорельца!

Царь и Великий Князь Всея Руси Иоанн Васильевич, еще не прозванный за усилия по укреплению вверенной ему Господом державы Грозным, крики из-за окна слушал с интересом, повернувшись туда в пол оборота и сохраняя на лице снисходительную улыбку.

Сам нас спасать во главе большого войска пришел. И спас без всяких преувеличений – максимум сутки бы еще продержались.

Государь обладал могучим телосложением, высоким ростом, пронзительным, умным взглядом, зрящим словно в самую душу, и удивившей меня живой мимикой. Сходство с актером Юрием Яковлевым весьма отдаленное, что, признаться, меня несколько разочаровало. Старался советский кинодеятель изо всего своего таланта, но, сколько Станиславским не обмазывайся, все равно останешься актером, а не самим Господом «поставленным» на Святую Русь Государем.

Ох и радовался народ! Спасение жизни само по себе в качестве повода для праздника годится очень даже, а когда спасает сам Государь, да еще и в Праздник Вознесения Господня…

– Не гневайся на овечек сих, Государь, – на всякий случай вступился за паству игумен. – Со дворов крепких ушли, да на пепелище возвращаться придется.

– Короток век земной, да не отпускает, – проявил Иван Васильевич понимание. – Не на что гневаться здесь. Степняки дворы пожгли, степняки и заплатили – справедливо сие. Да, Девлетка? – повернулся к сидящему на сундуке у левой стены, напротив игумена, меня и Данилы, Девлет Гирея.

Вот так вот, да – в плен попался хан Крымский. Никаких на нем цепей и веревок, тем более – побоев и следов пыток. Уважаемый человек все-таки, и упакован от этого в чистые (изначально грязноват был, но ему разрешили переодеться) и богатые одежды. Я бы гниду лично удавил, за мужиков убитых и нервы сожженные, но чего уж теперь.

– На все твоя воля, Государь, – поклонился Девлет Гирей, всем видом демонстрируя покорность.

Тварь.

– Что людом окрестным движет – понятно, – продолжил Иван Васильевич. – А вот тебе чего не хватало, Девлетка? Мы же с тобой, пёс паршивый, договор заключили, а ты вот так – с сабелькой на обитель людей Божьих.

Ни намека на гнев не было в голосе Ивана Васильевича, лишь печаль и искреннее желание понять.

– О Софии промеж нас уговора не было, Государь, – тщетно пытаясь маскировать вызов в голосе, заявил степняк. – А меж мной и Барашем, мир ему, был. Жена Бараша, сын его и все имущество по уговору меж нами племяннику моему должно было отойти. Не супротив тебя и Бога твоего шел, Государь, а за своим.

Игумен от исламской формулы «мир ему» скривился, перекрестился и изрек беззвучную, короткую молитву. О, кстати…

– Если ты – мусульманин, почему твой переговорщик говорил, что верит в языческого Тенгри? – спросил я.

На правах пострадавшей стороны и Палеолога могу себе позволить влезть в разговор.

– А ты его из кусочков обратно собери да спроси, – посоветовал хан. – Не влезай во взрослые разговоры, мальчишка. Кто тебя воспитывал? В разговоры старших лезет, по тем кто миром договориться хочет из пушки палит…

Не выдержав наглости ублюдка, я метко, через всю комнату, плюнул ему в рожу.

– Что ты себе позволяешь⁈ – взревел хан, и, яростно вытирая лицо рукавом, вскочил на ноги. – Бери меч! – вызвал меня на дуэль.

Повиновавшись движению пальца Ивана Васильевича, его одетый в золоченый доспех дружинник ударил Девлет Гирея в «солнышко». Радуйся, что перчаточки дружинник снял, гнида.

– Гелий Давлатович, негоже в таком месте даже в шакалов подлых плеваться, – ласково укорил меня Государь, пока дружинник грубо усаживал жадно хватающего ртом воздух хана на место.

– Негоже, – признал я и перекрестился на Красный угол, попросив прощения.

Стыдно – не потому, что «в таком месте», а потому что самоконтроль утратил.

– Гелий с тобою бился уже, Девлетка, – обратился Иван Васильевич к хану. – С Данилою моим рука об руку за Веру Православную стояли, – ввернул в разговор Захарьина ради демонстрации расположения к последнему. – Сам видал, в кого пламя да молнии летели – что это, ежели не Воля Божья?

Успели уже Государю рассказать, насколько мощно и результативно «грек к Господу за помощью взывал» – в этом мнении все наши однозначны, и того, насколько близки мы были к поражению, многие даже не заметили, отчего я натурально выпал в осадок.

Это насколько в меня люди верят, что даже объективная реальность отступает на второй план?

Насколько бы ни был сейчас зол и обижен хан, он все равно оставался продуктом своего времени с мистическим мышлением, поэтому посмурнел и тему развивать не стал.

Отвернулся от Девлет Гирея его Бог.

* * *

Одним из качеств, отделяющих хорошего администратора от плохого, является способность не допускать простоя имеющихся мощностей. Иван Васильевич сим обладал в полной мере, в кратчайшие сроки «нарезав» задачи кому считал нужным и не забыв проконтролировать их исполнение лично и через других «нужных» людей.

Первое большое дело – сбор, учет и дележка трофеев, коих на нас свалилось великое множество. Одних лошадок под тысячу, и я сочувствую Государевым «завхозам», которым придется пересчитывать и переписывать одежду, оружие и предметы быта. В начале этого этапа нам открылась финальная численность приведенного Девлет Гиреем войска – семнадцать тысяч степняков. Из-за такого количества «юнитов» округа на многие десятки верст тупо вымерла, потому что проклятые кочевники выгребли и разграбили все, до чего дотянулись. Неудивительно, что тыщонка-другая потерь во время штурма хана не смутила: его людские ресурсы считай бесконечны. Были бесконечны – Государь с собою пятнадцать тысяч «комбатантов» привел, все окрестные полянки да рощицы ныне палатками и шалашами заняты. Не-боевую компоненту русского воинства считать мы и не пытались – и так понятно, что их несоизмеримо больше.

Потрясающие административные таланты Ивана Васильевича подкреплены не только великолепным образованием и без дураков выдающимся умом, но и опытом: Казань брать пытались трижды, и два первых раза споткнулись о логистику и головотяпство исполнителей. Этот колоссальный пласт ошибочных и правильных решений лег в основу нынешней «перетяжки», и иначе в настолько краткие сроки собрать и переместить такие массы людей с имуществом было бы невозможно.

«Срок» – не неделя, кою мы сидели в осаде, а побольше: первые приготовления Государь прозорливо инициировал еще тогда, когда первая, потешная на контрасте со «сборной Степи» пачка татарва была на половине пути к моему поместью, а Девлет Гирей еще только-только войско собирал. Не слеп и не глух Кремль – шпионы на всех интересных ему направлениях имеются, и мое им человеческое спасибо за хорошо выполненную работу.

Второе большое дело – сбор выживших защитников и обращение к оным с хвалебно-благодарственной речью. Случилось это сегодняшним утром, после долгой праздничной службы – очень символично нас спасли, и батюшка игумен служил особо одухотворенным образом.

Стоящий на крылечке храма Государь был прекрасен. Длинный, до щиколоток, вишнёвого бархата ферязь по краям был оторочен вышитой золотом и жемчугом каймой в виде трав и цветов. Ферязь – распахнута, не подпоясана, потому что мы в реальности, где пояс носить обязаны все жители Святой Руси кроме одного. Из-под ферязи виднелся зипун из золотой парчи, ворот и неширокие манжеты которого украшали темные и густые соболиные меха. На голове – бархатная «тафья», покрывающая макушку «тюбетейка», навевающая лично мне мысли об оставленном Золотой Ордой следе.

На груди, поверх ферязи – тяжелая панагия с изображением Богородицы, усыпанный сапфирами и изумруда. Из-под широких рукавов виднелась тонкая, белоснежная рубаха. Ноги Государя оберегали сапфирового цвета сапоги из мягкого сафьяна. В руке – богато украшенный посох черного дерева с набалдашником из горного хрусталя. Общий оттенок одеяния – темный, но темнота сие не мрачная, а торжественная. Не знаю, какой мощи «дизайнерская школа» стоит за облачениями Государя, но почему-то дорогущий «прикид» в первую очередь «пахнет» не роскошью, а всем видом излучает колоссальную, способную растоптать кого угодно, силу. Смотришь и сразу понимаешь: это – Царь, а не просто экстремально богатый средневековый русич.

– Не о добыче и не о славе суетной радели вы, но о душах своих и о святыне сей. И сие есть наивысшая служба, каковая может быть Царю Небесному и Нам, земному Его помазаннику. Вы, чада православные, явили не токмо мужество ратное, но и крепость духа, что есть превыше всякой стены каменной. Вы посрамили басурманскую гордыню, ибо их сила – в числе, а ваша – в Истине и Вере. И ныне не только Москва, но и все пределы Русской земли знают, что есть на Руси твердыня, где каждый инок – воин Христов, а каждый ратник – исповедник. За службу вашу верную, за кровь вашу, за стояние до конца – благодарность Наша царская на вас и на чада ваши.

И Государь Всея Руси низко, по русскому обычаю, поклонился нам, даровав высшую из возможных на нашей грешной земле наград. Высшую, но не единственную – ратники наши получили денег из казны и по пачке трофеев. Раненые – награду особую. Ополченцы из крестьян и мастеровых денег получили поменьше, но доставшейся им доли трофеев с лихвой хватит восстановить хозяйство и вывести его на качественно новый уровень. Монастырь, помимо исполинских репутационных плюшек «твердыни веры», сильно преумножил свои земельные владения и тоже получил немалое число трофеев. Батюшка игумен собирается обитель увеличить, ибо после такого эпичного замеса сюда попросту не могут не хлынуть страждущие духовного подвига люди и оккультного толка «туристы».

– Не забудет Русь подвиг ваш, и Ангелы на Небесах вписали ваши имена в книги жизни. Доблестно стояли. Верно служили. Царствие вам Небесное заживо стяжали! – закончил хвалебную речь Государь.

Третье большое дело – печальное: организация отпевания и похорон павших защитников, в число которых заслуженно внесли тех воинов, что пришли с Иваном Васильевичем и погибли во время операции по деблокаде монастыря и пленению Девлет Гирея.

Ежели прямо по уму, то хоронить мужиков нужно завтра, но во-первых многие покойные погребения уже заждались, а во-вторых время у Государя не резиновое. И вообще коллективный запрос: похороны как бы подведут черту под тяжелейшими деньками, позволив всем начать уже обустраивать новую жизнь.

Братская могила в радикальном религиозном обществе штука не сильно-то приятная: похороны служат «порталом» для души доброго Православного христианина в Царствие Небесное, где каждого новоприбывшего ждет Высший суд. Толпою на него пребывать дело такое себе, но здесь и сейчас братскую могилу посчитали уместной. На монастырском кладбище, у северной стены, вырыли большую могилу. Сто семьдесят два тела с высочайшим почтением под соответствующие песнопения братии обернули в чистые холстины и опустили в выстланную еловыми ветвями могилу головами на Запад, дабы в день Воскресения могли они восстать и узреть Христа, который придет с Востока.

Отпевание совершалось соборно, всеми монахами обители во главе с Его Высокопреосвященством. Пели не «Со святыми упокой», а победно-торжественный «Христос воскресе из мертвых» – смерть за веру приравнивается к мученичеству.

Горсть родной земли в могилу – последнее «прощай» мертвым от живых, и не было того, кто не захотел его сказать. В будущем, когда стены обители будут расширены, на могиле появятся часовня и каменный обелиск с именами всех похороненных здесь защитников.

В этот раз голос государя был тих и полон светлой тоски:

– Не плачьте, братья, о павших сих. Не смерть прияли они, но бессмертие. Не в сырую землю легли, но в Царство Небесное вознеслись. Сие – жертва богоугодная. Сие – семя Руси будущей, что взойдет из костей их, ибо нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя. Ныне предстоят они пред Престолом Всевышнего в лике мучеников и воинов Христовых. И мы, оставшиеся на земле грешной, будем просить их о заступничестве, ибо молитва праведного много может, – дав нам с полминуты на осознание, Государь продолжил, и голос его с каждым словом набирал торжественную мощь, соколом взлетая к небесам. – Вечная память вам, страдальцы земли Русской, щитом и мечом Веры Православной явленные! Вечная память! Вечный покой! Да не убоимся и мы, оставшиеся, смерти, ибо видели мы её и познали! Она побеждена вашею кровью и вашею верою! Простите нас, и молите Бога о нас!

Четвертое большое дело – организация поминок, в которых так или иначе придется принимать участие всем нам и пришедшему с Иваном Васильевичем воинством. Хотя бы формально, придав молитвою обыкновенному ужину из «чем Бог послал» соответствующий посыл. Кутьи старого и «моего» образца на всех не хватит, как и блинов с хлебами и монастырским квасом, но тут уж ничего не поделаешь – не предназначены запасы наши армии кормить.

Хотя какие теперь «наши»? Все, прощаться пора – вместе с Иваном Васильевичем из этих мест уеду, и роскоши жить «наособицу» мне более не светит: всё понимает Государь, но и мне его желание держать ценнейшего, Богом поцелованного, лояльного и вообще со всех сторон уникального кадра рядом с собой понять придется. Понять и принять.

Иван Васильевич уже и начал сие понимание реализовывать – с момента его прибытия в монастырь и обращенных ко мне глубокомысленных слов «так вот ты какой, Гелий», мы с Государем по сути и не разлучались. Иван Васильевич засыпал меня тысячами вопросов – в том числе на такие темы, которые просто не мог прежде не обсуждать с Данилой, тем самым заодно проверяя боярина – и демонстрировал свое расположение. Реально боялся не успеть, и на Девлет Гирея со всей Степью в придачу зол не на шутку. В голову невольно пришло сравнение с родителем, который чуть не потерял ребенка, перепугался и от этого утроил заботу.