Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 2 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Враги пришли солнечным ранним утром четвертого мая. Спасибо им за неспешность – за это время мы успели подготовиться к «встрече». «Слабое» место трудовым подвигом мужиков сократилось вдвое – теперь всего метра три погонных «голого» частокола осталось. Изнутри мы успели нарастить стрелковые позиции и выстроить баррикады на случай, если частокол степнякам получится опрокинуть. Баррикады хитрые, формирующие узкие проходы с частыми поворотами – такими, чтобы защитникам было удобно орудовать оружием в правой руке, а врагам приходилось отбиваться левой. Какое-то количество левшей в этом уравнении не учитывается – их всегда меньшинство.

Стройкой укреплений было кому командовать, поэтому я занялся другим делом – мы с Иваном переработали остатки сырья в огненную смесь «старого образца»: она готовится проще, быстрее, и хорошо себя зарекомендовала. Заодно упаковали в горшки весь имеющийся «брак» в виде бензина. Новую смесь, которая настоящий Греческий огонь (в моем понимании, хрен его знает какой рецепт пользовали византийцы), разлили по горшкам для использования во вторую очередь. Есть и иной козырь, который я покуда буду беречь, чтобы разыграть в нужный момент.

Ох, огонь Греческий! Намаялись мы с ним так, что вспоминать не хочу. Не хочу, но само в голову лезет: пробовали мы с Иваном и так, и этак. Спасибо моей кулинарной профдеформации и упорству: я знаю, что ежели долго складывать ингредиенты, размешивать и играть температурами, рано или поздно получится нормальное блюдо. Так и вышло: в какой-то момент, «отработав» перспективные составы на температуре, которую обеспечивал наш горн, мы добавили жару при помощи мехов и почти сразу получили крайне огнеопасную штуку – тот самый керосин.

Побочные так сказать продукты – парафин и мазут. Из первого можно лепить свечки – в храм их как минимум поначалу не возьмут, потому что Церковь к новинкам мало склонна. Громоотвод да печка – это одно, а замена восковых свечей на парафиновые – совсем другое. Для себя, тем не менее, свечек наделаем – экономия на освещении получится великолепная. Сейчас с врагами разберемся, и я вплотную возьмусь за основание в поместье стеклодувного подворья, и для окон с теплицей стекла делать будем, и «колпаки» для ламп.

К керосину мы подмешали вазелиновое масло, дёготь, мазут и селитру – полученная смесь не только восхитительно горит в воде и даже под нею (но недолго, кислорода-то для поддержания горения не поступает), но и обладает отличными для любой «доставки» к врагам вязкостью. Нужно будет заморочиться на что-то вроде огнемета, но это прямо очень далекий план. Пока – по горшочкам и с «козырным» средством доставки.

Батюшка игумен помог не одной лишь молитвой. Спасибо Даниле, который в силу знания раскладов в Степи рассказал нам о том, почему татарва ополчилась персонально на меня. Да, именно «персонально» – такую армию записать в разбойники уже не выйдет, не грабить они идут, а по мою душу:

– У Василия и Софии Палеолог была внучка София. Ее замуж выдали за татарского князя Бараша. Он при Казани погиб, а ее вместе с сыном, татарчонком, в Москву забрали. Природная Палеолог, и ее, Гелий Далматович, с богатым приданным Государь в жены и определил. Татарчонка если хошь приюти, а хошь – в Москве оставь. Уразом его звать, шесть лет ему. Самой Софии – двадцать. Отбить Софию и Ураза у Государя татары не могут, но прознали, что под твою руку оба отойдут. Не будет тебя – не будет свадьбы.

Вот так вот – мне Государь «разведенку с прицепом» в жены определил, дабы плодили мы ему Палеологов, а мне теперь от степняков отбивайся. Видит Бог – все силы свои я положил на то, чтобы подальше от интриг политических держаться, знал, что проблемами большими сие грозит, но если гора не идет к Магомеду, Магомед сам идет к горе.

Против Софии ничего не имею. И против Ураза ничего не имею. В Москве его не оставлю – напуганная, лишившаяся мужа и хрен его знает какие еще испытания пережившая женщина с сыном под боком явно себя лучше чувствовать будет. Я себе не враг, и одними лишь тумаками дисциплину внутри личного домохозяйства поддерживать не собираюсь: не привык так и не хочу. Попробуем нормально договориться с двадцатилетней Палеологиней.

Немного грустно, что не девицу мне в жены сватают, но на девице и по любви я в прошлой жизни женился, и всю жизнь с нею прожил. В этой могу позволить себе рациональное мышление: приданного Государь даст богатое, происхождения София знатного, а татарчонок… Ну че, воспитаем его русским человеком. Даже хорошо на самом деле – ежели одного родить успешно смогла, значит и мне наследника выносит и родит.

Вдов в эти времена вообще в жены берут охотно. Чаще всего в тот же род – например, помер старший брат, а младший, совсем как с Советском мультике, его жену «донашивает». Добро и потомки таким образом из рода не утекают – вполне разумная практика.

Жены с пасынком еще нет, а проблемы исполинские – вот они, из рощиц, через поля (мои поля!) пред поместьем скапливаются. Полные полянки набрались, поля наши погибли – все в татарве – но никак не кончаются.

– Восемьсот три, восемьсот четыре… – считал Дмитрий.

Многие считают, и цифры прямо неутешительные.

– Ну что, там тыща и более, – подвел промежуточный итог Данила. – Нас, слава Богу, сто семьдесят четыре воина.

Мои дружинники, дружинники Данилы и контингент от монастыря. В этот раз нам помогут и мужики из посада – пришли и попросились в ополчение. Не все – три с хвостиком десятка – но и это великое подспорье в такой непростой ситуации. Было бы воинов больше, но увы – два моих десятка и столько же Данилиных до сих пор ловят старых татар, и, возможно, наткнулись на татар новых, сложив головы.

А посадские молодцы – здорово, что некоторые решили не прятаться, а отомстить за погром родного дома – в этот раз посад уже разнесли по кирпичикам, и пожар в нем потушить никакой возможности нет.

Вот она, истинная степная атака – черной рекою по Руси бегут, аки река Смородина смерть и пустоту за собой оставляя. Тысячи, миллионы человеко-часов погибло, и это не считая жизни мирных русских людей. А теперь вот на нас нацелились.

– Чуть более качественное, но все еще недостаточное соотношение сил, – стоя на вышке у ворот рядом с Данилой и глядя на копящихся степняков, я бодрился изо всех сил. – При штурме крепости в нашем случае, когда мы в доспехах, за крепкой стеной и при пушках с луками, я бы предположил, что на одного нашего степняков нужно не меньше полусотни.

– Сотни! – хохотнул Данила, и смех и пересказ его причины полетели по стенам и около них, где почти четыре сотни человек готовились как следует подтвердить мои слова о соотношении сил.

Ну пусть две тыщи монголов в итоге окажется – все равно получается недостаточно, мы ж в укреплении, при припасах, в броне, отлично вооружены – надо было еще арбалетами озаботиться будет – и готовы стоять до конца. В случае чего в монастырь сбежать можно опять же – там обороняться сподручнее. Мало степняков по всем средневековым воинским наукам на такую цель – за эту мысль я цепляюсь как могу.

Один черт мясорубка будет чудовищная, и много моих людей погибнет.

– Тысяча сто три, – поделился расчетами Клим.

Продолжают скапливаться.

– Ну и чего, сколько еще переговоры-то ждать? – риторически спросил я. – Руки уже чешутся стрелу-другую в рожу раскосую пустить.

Чем больше ждем, тем больше потраченных впустую нервов. А ведь кто-то прошлой ночью и сегодня утром, когда было велено поспать, уснуть от ожидания битвы не смог, а значит биться в полную силу не сможет. К черту пессимизм – адреналин и не таких в берсерков превращал!

– Степь уважает только силу, вот ее нам и показывают, – ответил Данила и указал на юга-запад, где около рощицы, метрах в четырехстах от нас, появилось широкое красно-золотое пятно.

Шатер для уважаемого «мурзы» или «оглу».

– Так-то можно попробовать ядром достать, – прикинул я.

– Можно, но пристреливаться придется долго, – прикинул и Данила. – Спрятаться успеет. Пустая трата, лучше вон туда, например, – указал на скопление монголов. – Ядрышко хорошо пройдет, будет степнякам просека.

Пушек у ворот две. Еще две – в «слабом месте». Стрелять планируем попеременно, создавая иллюзию бесконечного потока картечи. Один заряд в полминуты выкосит немало татарвы, но такой темп пушки долго не выдержат.

Последняя пушка – «внутренняя», оснащена лафетом с колесиками и предназначена стрелять перед собой на уровне земли. Ежели упадет частокол, она встретит прорвавшихся – на исходе баррикады предусмотрена площадка для скопления врагов. Очень хорошо картечь в них войдет. Ну а пока…

– Карася сюда! – велел я Дмитрию. – С подставкой да ядрами.

Чтобы повыше ствол поднять.

– После неудачных переговоров сразу ядрышками понемногу и начнем, чего ждать? – пояснил Даниле и другим. – А эту вот, Петр, – обратился к главе расчета «правой надвратной» пушки. – Наводи аккурат на переговорщиков, и когда уйти вознамерятся…

Переговорщики-то будут важные, степняки от этого разозлятся и могут наделать ошибок.

– Не принято так, Гелий Далматович, – поморщился Данила.

– Да пошли они к псу под хвост! – раздраженно ответил я. – Это ж бандиты, язычники, слова своего не держат, людей без разбору режут. Какие здесь приличия? Это – не люди, Данила Романович, а зло во плоти. Таким не то что картечь в спину, таких спящими еще младенцами вырезать нужно – земля от такого только очистится. Один дохлый степняк это одна спасенная русская жизнь!..

– Охолони, Гелий! – тихо, но очень разборчиво шепнул Данила.

Помогло – скрутившая все мое естество ненависть приняла новую форму, зарядив меня решимостью положить в сырую землю как можно больше бандитского скота.

Над белым пятном шатра поднялось красное знамя.

– Важный кто-то, – прокомментировал это Данила. – Не меньше двух тысяч значит пришло.

– Тысяча восемьсот три…

– А нужны ли вообще переговоры? – вздохнул я. – Пустая трата времени.

Словно услышав меня, от сплошного татарского моря отщепился десяток конников. Впереди – степняк в золоченом панцире. В руке бандита справа от него – палка с красным знаменем. Сейчас подъедут, и Данила сможет разглядеть подробности.

– Неужто сам пришел? – неверяще прошептал Данила.

Лицо его начало стремительно бледнеть, губы принялись артикулировать неслышимые нам обрывки активных внутренних размышлений, и мне от такого вида бывалого во всех смыслах боярина стало не по себе.

Что значит «сам»?

– Охолони, Данила, – вернул я ему его же шепоток.

Негоже мне тут людям мораль своей «тряской» понижать – я-то хоть от ненависти трясусь, а он – от чего? Смерти в бою он не боится точно, и превосходство врага даже в сто тысяч воинов воспримет только как повод всласть помахать мечом.

– Ежели знамя по праву несут, стало быть сам Девлет Герай пришел, – вернулась осмысленность во взгляд Данилы. – Крымский Хан. Большая ставка в битве этой, Гелий Далматович. Не только голова твоя, но и непонятные последствия разгрома Девлет Герая.

Этот вот «разгром» меня и окружающих сильно порадовал, вернув мораль на место.

– А Девлетушка, получается, мирный договор с Государем признал ничтожным да пошел меня воевать, – поддержал я разговор.

– Получается так, – подтвердил опытный юрист Данила.

Глава МВД все же, не лапотник сельский.

Красиво и богато одетая, сидящая на нормального размера лошадях, а не привычных степных «поняшках» «пачка» парламентеров остановилась у рва перед поднятым мостом к воротам, старательно «не замечая» целящуюся в них пушку.

Вон там, в трех метрах от самого левого степняка, «волчья яма». Их вдоль рва и особенно перед «слабым местом» успели нарыть изрядно. Удачных падений на колья, уважаемые незваные гости.

– Слушайте волю Девлет Герая, Хана Крымского и Повелителя Степи! Вы убили его мурзу Аслана, человека знатного рода. Вы украли наследника рода Бараша-мурзы и его жену. Хан требует справедливой платы за эти преступления. Выдайте для справедливой казни грека Гелия Палеолога, и ханская милость позволит вам покинуть крепость без оружия и доспехов. Откажетесь – и пощады не будет никому. Ни мужчине, ни женщине, ни младенцу.

– Готовься, Петр, – шепнул я пушкарю.

Даже наносекунды сомнений не испытываю – «выдавать грека» мои мужики ни за что не станут, потому что верить в «милость хана» может только кретин. А еще есть такая мелочь, как запредельно богатая и сытная по здешним меркам жизнь. Есть развитие. Есть даже жена и дети в поместье. Вся жизнь – здесь, на этом пятачке земли. Жизнь такая, за которую не стыдно проливать чужую и свою кровь.

А еще мы все здесь русичи, а там – басурмане!

– Скажи своему Хану, слуга, – ответил Данила, ведущий переговоры на правах опытного государственного деятеля. – Русская Земля не торгует головами верных сыновей своих. Боярин Гелий Далматович Палеолог исполнил свой долг перед Государем, защищая землю его. И я, Боярин Данила Захарьин-Юрьев, здесь для того, чтобы видеть долг сей исполненным до конца.

В своих золоченых доспехах, высокий и статный, зычным басом отвечающий врагу с высоко поднятой головой боярин был хорош, и, любуясь этим достойным картины художника моментом, я впервые по-настоящему обрадовался, что этот вот «богатырь» на моей стороне.

– Боярин, одумайся, – продолжил упражняться в дипломатии степняк. – Ты говоришь с силой, перед которой трепетало само войско русское! Ты готов положить всех этих людей… – обвел рукой стены. – За одного грека? Он не стоит и десятой доли твоей дружины! Хан дает тебе шанс сохранить жизнь твоим воинам. Цена – одна голова. Мудрый правитель не станет колебаться.

Степняк перегнул: рожа Данилы покраснела от гнева:

– Мы не цесарцы и не литва, чтобы трепетать перед потешной силой хана твоего!

– Две тысячи двести три… – продолжал считать врагов Клим.

– Ежели жаждет хан крови брата моего Гелия – пусть придет попробует взять ее сам, а не сидит в шатре как трусливый шакал!

– Давай пальнем, – стукнул я его налокотником по наплечнику.

– Давай, – согласился раздраженный он. – Совсем страх потерял хан, забыл Казань и Астрахань, так мы напомним.

– Пли! – скомандовал я, и в вальяжно поворачивающиеся к нам спинами с тем, чтобы уйти, степняки превратились в далеко разлетевшиеся пестрые кусочки.

К этому моменту пятую пушку успели установить как надо, и я скомандовал «пли» и туда – ядро, как и задумывалось, влетело в плотный строй и оставило за собой десятки метров кровавой «просеки».

Артиллерия – бог войны!

Глава 18

Первый штурм случился спустя шесть ядер. Мы бы и дальше постреливали, но нужно дать пушке остыть – пользовать артиллерию на износ мы себе позволить не можем.

Степняки навалились двумя группами: одна пыталась пробиться к воротам, другая штурмовала «слабое место». Пушки рявкали размеренно и уверенно, собирая щедрый кровавый урожай. Десятки покойных и раненых с каждого выстрела татарву не испугали: слишком их много, и каждый был уверен, что картечь обойдет его стороной.

Параллельно шел непрерывный обмен стрелами. Отстреливаться нам было трудно, приходилось ловить момент – вот теперь на нас льется настоящий дождь, потому что сотни степняков кружат вокруг поместья со своими луками. Щиты, заграждения и броня сделали свое дело, но пяток несмертельно раненных в ноги и руки у нас появилось.

Наши стрелы, даром что их было меньше, цели находили регулярно – в сплошную черную реку стрелять одно удовольствие: не в седока попадешь, так хотя бы лошадь – уже хорошо! К счастью, запасы стрел у татарвы не бесконечен, и спустя десяток минут с начала штурма поток вражеских стрел сильно поредел. Временно – до пополнения запасов и смены стрелков – но это позволило обладающим исполинским запасом снарядов нам поразить немало степняков в почти полигонных условиях.

В апреле мы получили большой заказ на стрелы, и плотники с паровым молотом и обыкновенными кузнецами потрудились на славу, за месяц наштамповав двадцать тысяч стрел. Вот ими в основном и отбиваемся – на сутки активного боя хватит, а там видно будет. Но прямо сейчас кузнецы штампуют новые – пара сотен к вечеру будет готова.

Что случится раньше – перегрев пушек или отступление степняков? Стволы лихорадочно поливали водой, но это – не панацея, а татарва прет и прет как умалишенные: живые бегут по колено утопая в телах и частях своих предшественников, с отвратительными криками, треском и хлюпаньем принимают заряд картечи и присоединяются к кровавому «подлеску». О волчьих ямах и говорить нечего – давным-давно переполнены по всему периметру поместья. Жаль, что вместимость такая маленькая – ожидали-то мы сотен пять врагов в худшем случае, а привалило под три тысячи степняков.

С такой плотностью атаки врагов я не могу себе позволить смотреть да командовать – личными руками, при помощи личного лука, пришлось открыть личный счет лично убитых людей. Ожидаемых во время первой натяжки лука мук совести не было совсем: эти вот господа пришли убить меня и моих людей, а потом наложить грязные лапы за нажитое нами в богоугодном труде добро. Таких только в землю сырую, на удобрения. Ох и хорошая урожайность вокруг поместья будет лет через пять, когда трупный яд потеряет силу, а питательные вещества останутся. Ну-ка еще попробую удобрить… Вон тот монгол аккуратненько вправо бредет, берем немного на упреждение… Есть, прямо в горло поганое! На агонию не смотрим – кандидатов в удобрение еще много! Натягиваем снова…

Артиллерийские расчеты попросили перерыва через пяток залпов. Все, с полчасика хотя бы придется менее технологично от степняков отбиваться. Ополченцы помоложе и те, кто обращению с луком научиться не успел, до этого подтаскивали боеприпасы, а теперь, подчиняясь команде десятников, заняли позиции на стенах, в основном со щитами, прикрывать стрелков да тех, кто камнями бросается – плотность вражеского огня вновь усилилась. Снова парочка раненных у нас, а проклятая орда вплотную подобралась к частоколу – наши только и успевали обрезать наброшенные на колья веревки, а мы на максимальной скорости стреляли и бросались в штурмующих всем, чем можно.

У ворот тоже жарко, там Данила командует, и оттуда канонады тоже не слышно. Горшки огненные мы пока бережем – момент сейчас напряженный, но не критический: даже полный чайник я вижу, что штурм мы на данный момент выдерживаем нормально, ни единого колышка в «слабом месте» не уронили враги, а все их попытки поставить к валу лестницы заканчивается лишь свежей порцией трупов у подножия наших стен. Хорошо, что татарва концентрирует усилия в двух точках, если бы навалились со всех сторон нам было бы тяжелее.

Спустя десять минут заорали степные трубы, и татарва отхлынула, оставив за собою кучу трупов. Счетоводы наши скоро подведут итог, а я направился в центр поместья, на планерку с Данилой и «высшими офицерами». Со мною покатилась пятая пушечка, но не в центр, а к воротам – будет ядрышками боевую паузу степнякам скрашивать. В центре, во временно переоборудованной под штаб плотницкой избе-цехе, мы собрались у стола с расстеленным над ним планом крепости.

– Добро отбились, – заявил боярин. – Но это так, на зуб нас пробовали.

Тяжело, блин. Бодрюсь как могу, ни капли усталости и страха не показывая, но обходится мне это дорого. Я тоже почти не спал этой ночью от нервов, а теперь, спустя полчасика нагрузки и стресса, ощущаю последствия: ноют руки, ноги, спина, все тело под доспехом пропотело и чешется, и сделать со всем этим ничего нельзя – эта мысли вызывает у меня острые приступы лени и апатии. Прилечь бы…

– Добро, – подтвердил я. – Хорошо, что откатились степняки – пушки остыть успеют, а мы – отдохнуть.

– Теперича вкруг штурмовать станут, – предположил Данила. – Частокол, полагаю, более не недоделкою степняки считаться станут, а напротив, ловушкою хитроумной. Одну пушечку я бы там оставил, для виду, а вторую можно применить в другом месте. С ворот пушки вообще убрать можно – крепки они, и стрелки никуда оттуда не денутся. Даже рва степняки не пересекли покуда, кровью крепко умылись.

Многоопытного Данилу не слушать смысла не было, поэтому я кивнул Дмитрию – давай, выполняй.

– Хорошо, что монастырь со спины прикрывает, – продолжил Данила. – Пушками да воинами оставшимися глаза степняком мозолит, стало быть здесь и здесь, – он обвел пальцем ближние к монастырю части укреплений. – Можно людей поменьше оставить. Степан, распорядись, – велел своему десятнику.

Тот пошел «распоряжаться» и разминулся в проходе с занявшим роль главного счетовода «алхимиком» Иваном. Тоже в доспехи одет, но боевых навыков не имеет – интеллигент же.

– Триста четыре точно, а кусками от пятнадцати до тридцати семи, – огласил он счетчик вражеских потерь.

– Добро! – порадовался Данила, и вместе с ним радовались и мы. – Десятину степную стесали, а сами даже не шибко силы напрягали. Спасибо батюшке Алексею за пушки, дай ему Бог здоровья, – перекрестились. – Ну что, братья, по местам?

– По местам, – подтвердил я, и мы покинули «штаб».

Данила пошел к своей, южной половине укреплений, а я – к своей, северной. По пути, будучи добрым, рачительным и со всех сторон великолепным хозяином, я зашел в избушку лазарета. Врачует раненных у нас обладающий широченным набором компетенций Сергей Петрович, а помогает ему выданный монастырем батюшка Петр – один из трех «профессиональных» монастырских медиков.

– Как здоровье, братцы? – поприветствовал я раненных.

Трое всего – остальные уже перевязались и вернулись на стены, а эти – Василий, Андрей и Иван – получили ранения в ноги и грудь, поэтому в бой вернуться покуда не могут.

– Грех жаловаться, Гелий Далматович, – ответил обладатель перемотанной чистыми тряпицами груди Иван и тщетно попытался скрыть гримасу боли, сопровождавшую перемену его позы с лежачей на сидячую. – Не пускают лекари в битву, лежу здесь псом бездомным, разреши на стену вернуться, Гелий Далматович!

Похвальный боевой дух, но нафиг ты там такой нужен?

– Ежели прижмет сильно, на стены всех выгоним, – пообещал я. – А покуда лежите, братцы, сил набирайтесь с чистой совестью. Помолюсь за исцеление ваше, – и, выполняя обещание, прямо по пути на позицию прочитал тихую, короткую молитву, не забыв добавить к ней более актуальную – «спаси и сохрани».

Поднявшись на боевую площадку, я зарядился «моралью» через удовлетворенный взгляд на густо разбросанные трупы степняков и их лошадей (последнее не радует на самом деле – это же потенциальный трофей!), а потом посмотрел на сборище степняков живых. Совещаются тамошние шишки, думают, как половчее вторую волну штурма провести. Давайте, бесы поганые, идите – стрел да картечи у нас на всех хватит! Но «идите» не прямо вот сейчас, а немного погодя, чтобы пушечки остыли.

– БАХ! – рявкнула пушка со стороны ворот, и я, свесив голову со стены и заглянув влево, смог порадоваться оставленной ядром кровавой просеке и поднятой этим суетой татарвы.

Пассивный урон наносим так сказать. Блин, а может зря? Десяток степняков ядром размазать дело милое, но они от такого интересного понимания боевой паузы эту самую паузу сократят. Да псу под хвост опасения эти – быстрее враги кончатся, быстрее к обычной жизни своей вернемся. Дел впереди на десятилетия, а вот эти вот дикари-разбойники, нищие, убогие, деструктивные твари, вынуждают меня тратить время на то, что мне вообще не уперлось – на войну!

Ох, война… Пока она где-то там, мне, деятельному экономическому актору, она «мать родна». Стрелы те же штамповали мы не частному лицу, а по заказу государственному, для Государевых арсеналов. Деньги огромные даже с учетом того, что благодаря водяному молоту, колоссальной доходности слободы в целом и личным совести с патриотизмом я могу себе позволить продавать стрелы по цене четь ли не в два раза ниже рыночной.

А теперь, когда воевать приходится самому, война каждую секунду вгоняет меня в убытки. Не только прямые, через размен продукции и «импорта» (ядра-то с порохом мы сами пока не делаем) на жизни врагов, но и простоем почти всех мощностей слободы. А еще поле вытоптали! А ежели работники «двухсотиться» начнут? Ладно землекоп там или разнорабочий (прости-Господи', а ежели плотник, кожевенник или кузнечный подмастерье? Ценные специалисты, и утрата каждого из них обернется потерей доходов: пока новый приедет, пока в курс дела войдет, пока восстановится цепочка производственная…

Ненавижу степняков.

– БАХ! – снова рявкнула пушка, и я с удовлетворением оценил еще одну «просеку».

Не садист я, не маньяк кровавый, а бизнесмен. Я все время считаю. Считаю и сейчас – не конкретные монгольские трупы, а как бы оцениваю фронт предстоящих работ. Сейчас он уменьшился еще на толику процента, и вот от этого я удовлетворение и чувствую.