Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 2 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Начинается празднование Пасхи к исходу Страстной недели. Начинается со Всенощной. В теории я мог бы сходить в монастырь, но в этот раз решил посетить службу в исполнении батюшки Силуана. «Всенощной» это зовется в основном по инерции, а так-то «Светлая Пасхальная Заутреня». Стартует самая важная служба Православного года около полуночи, собственно с Полунощницы.

После молитв и песнопений Силуан со своими помощниками торжественно унесли изображение Христа во гробе («Плащаницу») в алтарь через Царские арата и положили на Престол. Здесь плащаница будет оставаться до праздника Вознесения Господня, символизируя таким образом воскрешение Христа.

После этого, под торжественный звон колоколов («трезвоном» зовется) мы выстроились в колонну, возглавленную батюшкой Силуаном. Вооружились крестом, Евангелием, иконами да хоругвями. Крестный ход не только в формате большого мероприятия проходить может, но и вот так, камерно, чисто вокруг храма пройтись.

В половину первого ночи началась Заутреня – мы Крестным ходом к этому времени успели вернуться к закрытым воротам храма. Символизирует камень, которым закрывали вход в пещеру с гробом Господним. Здесь батюшка с его хор спели главное Пасхальное песнопение – «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…». Этот же «тропарь» мы сегодня еще неоднократно услышим – он лейтмотив службы.

Двери храма распахнулись, и мы с ликованием вошли в него, отметив, что пока мы бродили вокруг храма, служки успели зажечь все имевшиеся в храме лампадки и свечи. Символизирует этот акт действа вход в Царство Небесное. В новую, открытую Христом, жизнь. Внутри храма, уже все вместе, мы спели наполненный радостью и торжеством Пасхальный канон, после чего батюшка Силуан с крестом в руках поприветствовал нас многократным «Христос воскресе!», а мы отвечали неизменным «Воистину воскресе!», с каждым повтором чувствуя как оживает и радуется душа.

Далее началась Литургия. Чтение Евангелия от Ионна (первое зачало) состоялось на нескольких языках – Силуан отдувался за церковнославянский и латыни, а мне, по предварительному согласованию конечно, немного в обход регламента доверили великую честь почитать на греческом. Волновался я сильно – даже маленьким, перед школьными постановками такого мандража не было. Великая ответственность, великое сакральное значение службы, и голос мой от этого груза немного дрожал. Но – справился. Многоязычие символизирует, что Благая Весть предназначена всем народам мира.

Закончилась литургия освещением и постановкой на особое место в храме торжественного артоса – особый большой каравай хлеба с изображением креста. Будет всю Светлую седмицу здесь стоять, благодатью напитываться.

Все торжество заняло три с половиной часа, и закончили мы почти в четыре часа ночи. Батюшка Силуан после основной службы нашел в себе силы освятить куличики и яйца, которые паства принесла с собою в храм. Пока Силуан работал, я дожидался его снаружи, общаясь с желающими, а кое-кого даже крестным знамением по их просьбе осенил, но с укоризненным вздохом и красноречивыми взглядами на храм – вот он, источник благодати, прямо здесь, и человек в нем уполномоченный на благословления есть, так чего к мирянину простому лезете? Мне-то нетрудно и даже приятно, но неправильно же мирянину мирянина благословлять, притом что грешен я, пёс шелудивый, настолько, что и клейма ставить некуда. «Не сотвори себе кумира» знают все, но «кумир» раз за разом самим же народным мнением возвеличивается.

А хорошо в храмах нынче. Нет, так-то и раньше хорошо было, благостно, но теперь, с печками нормальными, гарь треклятая стены сажею не поганит и не пытается перебить положенные в храме ароматы свечей и ладана.

О, вон «артельщики» валеночные, посадские стоят. Конкуренты получается. Треплются о чем-то тихонько, и на меня стараются не смотреть – я-то ни словом, ни видом недовольство свое «подрезанием» технологии не высказал, и даже напротив радуюсь победоносной поступи валеночек по Руси, но мужики-то Православные, добрые, а значит – совестливые. Не вручал им технологии никто, а шпионским методом, походив как бы «в гости», ее они заполучили. Стыдно им, а я веселюсь, представляя на их месте стыдливо прячущих глаза конкурентов из прошлой моей жизни.

Там, где появляется «темка», тут же образуется группка людей, которые «темку» окучивают. Через это они богатеют, обретают тщеславие (ну несовершенен человек, а в любом обобщении есть место для исключений) и порой даже начинают практиковать потешный сепаратизм. Ежели дорасти до уровня региональных элит, это почти неизбежно – очень далеким кажется государственный центр, а еще он взымает налоги и – вообще кошмар! – даже смеет требовать отчетности за расходы государственных денег. «Артельщики» до такого не доросли и не дорастут, но дышать одним воздухом с односельчанами уже не хотят. И жить как раньше не хотят. Там, где раньше на окраинах посада свободное местечко было, ныне альтернативную деревеньку маленькую строят, чисто «артельную». Тоже в какой-то степени благодаря мне: производственный кластер из жилого выносить в округе я первым придумал.

Поговаривают, что часть артельщиков переезжать в новое жилье собирается единолично, оставив жен, детей и стариков в старом доме, типа «на хозяйстве». Дурно эта история пахнет – развестись де-юре в эти времена архитрудно, но де-факто никто не помешает забогатевшему и от этого словившему терминальную форму гордыни чисто от осознания собственной крутизны забить на родню, целиком посвятив себя гедонизму или вовсе собрав «гарем» из падких на подарки односельчанок. Нехорошо, но эти житейские проблемы касаются меня еще меньше геополитических проблем Руси – о последних хотя бы думать лично мне интересно, а кто там как и с кем сожительствует мне и в прошлой жизни было глубоко плевать. Не любитель я слухов и «светской хроники».

Дождавшись закончившего дела Силуана, я отправился за ним. Сначала – домой, в гости, а затем на торжественное открытие построенной на мои ресурсы школы для посадских деток. В такой светлый день последнее особенно благостно!

Глава 9

Мир вокруг вроде бы медленный, но от статичного бесконечно далек. Медленно изменения копятся, как будто незаметно совсем, а потом – раз! – накопившиеся изменения реализуются этаким скачком, и вот тогда изменения по-настоящему заметны даже максимально оторванному от информации о них человеку и становятся.

Посад благодаря моему появлению в окрестностях не сказать чтобы прямо «расцвел», но определенно похорошел, медленно не верно превращаясь из совершенно депрессивного в депрессивный с нюансами. Больше всего в глаза бросаются подновленные заборы, редкие печные трубы да более приличная, чем раньше, одежка на жителях. «Более», но все еще совсем не то, в чем хочется ходить каждый день, если есть выбор.

Прохладный ранне-утренний воздух заставлял неуютно ежиться, рассвет еще только-только обрушил на горизонт свою первую бледную полоску, но воздух упоительно пах очистившейся от ледяного плена землей, дымами домов и сожженных сорняков, начавшей пробуждаться природой и всем тем неописуемым, заставляющим ноги шагать шире, а легкие раздуваться во весь свой объем, что и зовется коротким словом «жизнь».

Двор Сиуанов благодаря неиссякающей помощи односельчан пребывает в перманентном порядке. Неплохо я попа учительской деятельностью «подпёр», теперь даже вся кривизна его личных рук не сможет довести хозяйство до былого упадка.

И насколько же нормальная печка преображает жилище! Нечто вечно закопченное, провонявшее гарью и несмотря на это вечно полухолодное моментально (ладно, если усилия куда надо прикладывать) обращается чуть ли не лубочным воплощением той картины, что возникает в голове каждого человека из моего времени при словосочетании «русская изба». Беленые потолок со стенами и сама печка визуально увеличивают скромную площадь жилища, уже нет нужды укутываться во все, что есть в доме для обогрева, а готовить бренную пищу всяко удобнее на печной плите, а не на очаге. Даже утварь в доме из-за новой печки встает иначе, удобней да краше, а в саму планировку так и просится дополнительная стена, превращающая одну большую горницу в классическую «пятистенку». Силуан себе такую, например, отгрохал.

А как расцвела попадья! Из забитого, укутанного в грязные лохмотья, будто пытающегося спрятаться от самого мира непонятного существа Евпраксия преобразилась в опрятно одетую в домотканое платье, новенькие «домашние» лапти и цветастый платочек бабушку-Божий одуванчик. Не потому, что она раньше ленилась, а потому что от труда того толку не шибко много было. Теперь, с новыми «вводными», семейство Силуана обрело истинную крепость, разрушить которую неспособен даже сам хозяин – криворукий же, прости-Господи, по миру пойти захочет, даже тут не справится!

И «семеро по лавкам» тоже хороши – щеки какие-никакие (посты всё же) наели, принарядились ради такого гостя, любо-дорого на таких деток смотреть! Застолье тоже что надо – холодец свиной, кашка гречневая, яички, квасок, каравай пасхальный, из хлеба черного: с белым на Руси сейчас сложно. Вот теперь с твердой уверенностью, ничуть не кривя душой могу заявить:

– Благостно! Спасибо за угощение, хозяйка! – поклонился попадье.

– Такому гостю угодить радость великая, Гелий Далматович, – отвесила она ответный.

– Твоими заботами крепость дом наш скудный обрел, – поклонился и Силуан. – Спасибо тебе, кормилец и заступник наш. Без устали, днями и ночами Господа за тебя молю.

– По делам награда, – как положено ответил я. – За грамотность великую да передачи ее малым сим. Дети – наше будущее.

Новая связанная с детьми крылатая фраза Силуаном была схвачена с привычной радостью. Ждем ее из его уст на ближайшей проповеди.

– Как там валеночники посадские? – перевел я тему.

– На службу через раз ходят, – недовольно ответил Силуан. – Мол, работа не пускает. Гордецы! Будто у других работы меньше.

– И не говори, батюшка, – согласился я. – Все мы тут аки пчелки трудимся. Господь им судья – не наши своей гордыней души травят, а свои собственные.

– Вразуми их, от алчности ополоумевших, – перекрестился Силуан. – А к нам тут Евдоким приходил, артельщик, за сына своего Людмилу сватать, – кивнул на сидящую около печки девчушку лет четырнадцати.

Стараюсь изо всех сил не смотреть на девиц «на выданье», ох и тяжкие мысли от их вида в голову лезут!

– А вы чего же? – поддержал я разговор.

– А мы такому прохиндею кровиночку нашу не отдадим, – заявила попадья. – Темка-то его бедовый, на весь посад славится, на жопе его места от розг свободного уж и не осталось – то сопрет чего, то юбку бабе задрать попытается…

Ну так может жена мозги на место вставит? Как там? «Молодая кровь играет»? Не, если в этом социуме умудрился зарекомендовать себя «непутевым», «непутевым» до конца дней своих слыть и будешь. Несправедливо на мой взгляд: я считаю, что каждый, если он, конечно, непоправимого не совершил, имеет право на второй шанс. Но это только я так считаю – в мире уже сейчас очень много людей, и от этого цена конкретного индивида не шибко-то велика. Сюда добавляется старое доброе и бесспорное «Господь разберется», и лично я собираюсь свои хотелки и «понятия» отправить в утиль, вооружившись общепринятыми – не мое это общество, не моё «таймлайн», и не мне, выкормышу сытых и одновременно скотских времен учить местных правилам общежития.

– … Словом – не видать ему дочки нашей как своих ушей. Евдоким-то думал, что бесприданницу-то его сыночку без раздумий отдадут, да только приданное-то мы собрали доброе, теперича и жених под стать надобен, – закончил рассказ Силуан.

– Дурному человеку кровиночку отдавать последнее дело, – согласился я. – Щеками Людмила румяна, здоровьем крепка, черноброва да очами большеока – такая краса жениха и без всякого приданного крепкого требует…

Поповская дочка залилась краской и потупилась. Неизбалованная совсем.

– … Но с приданным оно надежнее будет. Люба мне семья твоя, батюшка, дозволишь ли и от себя приданное за Людмилою положить? Три рубля серебряных сверх вами собранного кладу.

Мы же в ответе за тех, кого приручили. Поразительно, насколько биология на нас влияет – вот знаю я тезис о том, человек гораздо охотнее будет помогать тому, кому уже однажды помог, но все равно в эту «ловушку» охотно голову сую, хотя казалось бы… Даже наоборот – вроде как оправдание есть, «ничто человеческое мне не чуждо». Странно это, но факт!

* * *

Неделя с Пасхи прошла, и прошла не сама собою, а как водится в заботах и делах. «Первая очередь» посевной успешно закончилась, на две завершены земляной вал и ров, из которого по большей части землю на вал и брали. «Вал» – не просто горка рядом с частоколом насыпанная, а вполне себе сложное инженерное сооружение, пусть метод насыпки грунта и является основным в строительстве.

Высота метра три-четыре, делать ее прямо ровной и одинаковой сложно и бессмысленно. Толщина изряднейшая, не меньше пары метров в верхней части, а в основании и вовсе от пяти до семи. Со стороны нашего частокола склон относительно пологий, а со сторону наружной, «лицом» к потенциальным врагам, практически отвесный. Такая куча земли не может не осыпаться, поэтому вал на всем своем протяжении укреплен: деревянными клетями-срубами, плетнями, а в будущем мы высадим на верхние его части слои дерна – травяные корни помогут валу сопротивляться дождям и ветрам.

По верхней кромке вала у нас строятся боевые площадки, укрепленные дополнительным частоколом. Время от времени гляжу на эти укрепления и пытаюсь представить условную разбойничье-татарскую ватагу в пару сотен человек, которые отважатся на попытку атаковать наше поместье. Как ни крути, результат в моих глазах их ждет архипечальный. Другое дело оснащенные пушками войска совсем другого уровня или долгая осада. К счастью, для первого мы мелковаты, а осуществить второе в этих неплохо обжитых местах затруднительно: не пройдет и месяца, как кто-нибудь попытается нас «деблокировать» – здесь же не только поместье, но и монастырь.

Помимо боевой площадки, верх вала укреплен еще одной линией частокола. Не так уж и дорого так хорошо укрепиться обошлось на самом деле – сооружение совокупно сложное, но каждый этап его постройки не требует квалифицированного труда.

По условным «углам» нашего далекого от прямых форм укрепления однажды встанут сторожевые башни – вежи. Спроектированы так, чтобы на них можно было размещать пушки – их я в Москве через Данилу уже заказал, геополитическое противостояние с крымчаками в актуальной фазе не требует полной концентрации пушечных сил Руси на пополнении Государева арсенала, человеку с деньгами пушечку отольют с радостью.

Отдельного внимания заслуживают ворота – дубовые, не жалеючи обиты железом. Установлены в узком проёме в валу, за подъемным мостиком через ров, и пространство перед ними отлично простреливается с боевого помоста.

Сам ров широк, в самых узких местах около четырех метров, и соответствующе глубок: два-три метра. Копать его непросто – под приличной, мягкой землицей начинаются суглинки и камни, но кому вообще сейчас легко? Вода во рву покуда только дождевая да в одном месте из нечаянно потревоженного родника потешной мощности. Еще до слома отделяющей ров от реки перегородки мы установим в самых мелких и узких местах «волчьи ямы» с кольями и «частик» – вбитые под углом копья. Все это помешает решившим перейти ров вброд или по наведенным переправам.

Масштабное строительство, и без пригнанной Данилой огромной бригады мы бы проваландались с ним два-три года. Хорошо иметь высоких покровителей в Столице и банальные деньги. Так же, как и все остальное видимое глазам сторонних людей, укрепления влияют и на мою репутацию. Со стороны мы уже смотримся внушительно, грозно доминируя над окрестностями, но проигрывая гораздо более крепкому, каменному стенами монастырю.

Совать свой нос туда, где ну совсем ничего не понимаю – в средневековые укрепления – я с чистой совестью не стал, дав работникам спокойно делать свое дело и высвободив себе время на собственные. Последние три неделя я с Сергеем и парочкой выписанных из Москвы при посредничестве Церкви «алхимиков» экспериментирую на тему Греческого огня.

«Алхимиков» двое, причем парочка весьма колоритная. Один – привычный русский «дворф» с косой саженью в плечах и «клочной» от регулярных подпалин и знакомств с кислотами да щелочами бородой по имени Иван Андреевич. Из Коломны родом, а как в «алхимики» выбился я пока не интересовался.

Второй – тощий, нескладно-длиннющий немец. Впрочем, «немцем» он сам себя не считает – из Саксонии, и как положено доброму европейцу, считает всех за пределами родного региона варварами. Для русичей, впрочем, хотя бы на людях вынужден делать исключение: крепкие кулаки у нас тут, и расизма не приемлем! По вероисповеданию он католик, поэтому в храмы на службу с нами не ходит. Беседовать с ним о прелестях Православия – задача каждого уважающего себя русича, но я-то грек, поэтому за свободу совести. Просто молюсь за еретика – хороший Иоганн фон Грахен человек в целом, может и смилостивится Господь.

Само собой, образование обоих далеко от профильного: не завелось даже в Европе химиков в полном смысле этого слова, но богатый теоретический и практический опыт в сфере металлов, минералов и прочих веществ, помноженные на общую эрудицию и учебу в одном (как у Ивана) и трех (как у Иоганна) европейских университетах. Нормальные средневековые ученые – такой тебе и крепостицу не хуже Сергея моего «расчертит», и пушку при должной материально-технической базе отольет, и отвары целебные знает, не говоря уж я языках. Ну а мне вот для огня Греческого сгодились.

Иван доселе работал мастером-технологом (здесь это называют «знаменщик») на многопрофильном, выпускающем поташ, мыло и стекло предприятии в Москве. Данила счел нужным перекупить такой ценный кадр, а я не стал спорить – Иван собеседовался одновременно со мной, Климом, Сергеем и кузнецом, и мы не стеснялись гонять его как могли на протяжении шести часов, после чего единогласно поприветствовали радующего возможности работать в источнике всей Москве известных чудес ученого в наших рядах.

Иоганн прибыл на Русь восемь лет назад, в свите мастера-литейщика, и все эти году трудился в Оружейной палате. Уважаю – внес свой посильный вклад в такую критически важную для самого выживания Руси как Государев пушечный наряд. Будучи с ног до головы продуктом системы образования эпохи Просвещения смотрит на окружающих со снисходительностью и мечтает создать Философский камень. Сам он, понятное дело, обо всяких там «эпохах» не задумывается и даже не подозревает, что века сейчас – «Средние».

– Простолюдины – глупы, и в этом нет их вины. Скудный ум – не грех, ибо недостает его на грехи. Если спросить меня, я предпочесть компания тупой добряк, чем умный злодей, – такой вот тезис услышал я однажды от Иоганна на сдобренном характерным акцентом, но весьма приличном в силу долгой жизни у нас русском языке.

Немца порою заносит, а еще он не шибко любит отступление от академически заведенных порядков. Хорошо ограничивает порою увязающего в экспериментаторстве Ивана, а тот, в свою очередь, компенсирует избыточную любовь Иоганна к «орднунгу».

Вроде такого:

– Это книга твоя говорит олово класть, а я те говорю – в нашей глине да с нашим углем олово только переводить зря. Вот медь сюда, да сурьмы чуть-чуть, где ветром подуло, станет крепче. Не наша книга твоя, чужая – другая у нас здесь земля.

«Греческий огонь» – это примерно то же самое, что напалм. Компонентов там три: горючее, окислитель и загуститель. Энтузиазм научных кадров зашкаливает – это же та самая утраченная технология из древних легенд!

В качестве загустителя мы перепробовали многое – смолу, воск (совсем неудачно), поташ (тоже не то), его производное – мыло, а потом, поняв, что мыльные щелочи в нефти нестабильны, попробовали нагреть нефть с берёзовым дегтем. Я не верил, что это сработает, но результат получился отличным: масса великолепно липла к поверхностям, и теперь осталось решить «крохотную» проблемку – заставить смесь нормально гореть.

Выбор ингредиентов здесь не больно-то велик – даже в сигареты для «горючести» добавляли селитру, и я был уверен, что именно она поможет нашему проекту воплотиться в жизнь. Вещество сие в эти высокоразвитые времена уже известно, и мы собрали его из нескольких источников. Первый – имеющаяся в пяти верстах к югу, заселенная летучими мышами пещера. Белый, пушистый налет-«корочку» аккуратно соскоблили под руководством Иоганна и привезли в поместье. Для экспериментов – ок, но не более: это ж слёзы, а не потребные промышленные объемы.

Второй источник – прямо под боком: хлевы, свинарники, старенький монастырский ров в той его части, где больше всего отходов, помойные и компостные ямы подверглись набегу мужиков с лопатами, скребками и ведрами. Работа тяжелая и очень дурно пахнущая, а потому «добровольцев» привлекать пришлось за щедрую премию. Не обошлось и без «производственных» расходов: в хлевах без жалости срывали доски полов и выгребали годами напитывающийся органикой, зловонный слой пола земляного.

Здесь селитра не в готовом виде – такое сырье требует доработки. Рабочий техпроцесс методом проб и ошибок выстраивался мною и Сергеем еще до появления обоих «алхимиков», а с ними за пару недель обрел финальную форму: «селитряную землю» помещают в огромную, выстланную глиной яму после чего многократно промывают. Подобие получению щелока для мыла из золы.

Полученный щелок сливают в огромные котлы и долго выпаривают. В процессе на поверхность всплывают органические остатки и соли аммония, которые снимаются шумовкой. Далее, для очистки от лишнего, к смеси добавляется поташ, а раствор разливается по чанам для медленного остывания. На дне и стенках в процессе вырастают кристаллы чистой селитры – их нужно извлечь, высушить и столочь в порошок.

Здесь объем вещества сильно лучше, но все равно совсем не то, что могучие комбинаты моих времен. Ладно, когда Государь осознает перспективы нашего открытия – а чистая селитра и сама по себе таким является! – на решение этой проблемы будут брошены огромные ресурсы, а я таким образом переложу ее на более мудрую голову.

Сегодня у нас очередной прорыв – доселе интегрировать селитру в нефть не получалось: та не растворялась и норовило отслоиться. Решение предложил Иван – добавить растертую в пыль селитру в «присадку»-дёготь. Этот опыт увенчался успехом, и, несмотря на закатившееся уже за горизонт солнышко, мы отправились на реку – проводить испытания.