Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

Впервые за проведенное здесь время я вкладывал в утреннюю молитву столько благодарности. Мистическое мышление получило серьезное усиление, и я невольно начал задумываться: а может Русь в самом деле Святая? Может Господь за главным оплотом истинной Веры в эти времена особо пристально приглядывает? А раз приглядывает за Русью, может и на одного конкретного грека время от времени вскользь взор свой бросает? Ох, прости, Господи, гордыню мою, давлю ее как могу, но несовершенна природа человеческая.

– «Глупый петух насест потерял!» – рефреном звучали в моей голове слова юродивого.

Прости меня, Господи, не только за гордыню, но и за злорадство. Прошу Тебя, помоги достойно пережить этот день. Тяжело мне, меньше пары часов за двое суток проспал, и даже молодой, здоровый организм от этого работает плохо: сил мало, глаза жжет, голова болит, а мысли – путаются.

Ночь для всего монастыря выдалась сложной: стихия обрушилась на нас еще мощнее, чем вчера, и я был очень рад тому, что успел установить громоотвод. Он прекрасно сделал свою работу, глубокой ночью «поймав» молнию и перенаправив ее заряд в землю. Испугался я тогда не на шутку, но сжавшееся под натиском фобии рациональное начало чуть ли не ликовало – это же получается успешный «кейс», который можно презентовать власть имущим.

– «Глупый петух насест потерял!».

Юродивый возвестил это через часок (примерно), сразу после второго удара молнии и сразу же накрывшего округу раската грома. За шумом ливня, более далекими «залпами» грома и суетой – «дежурные» на ударившую прямо вот сюда, в монастырь, молнию не отреагировать не могли – юродивого было слышно так себе, но Иннокентий прямо старался донести свою весть до всех, бегая по территории монастыря и вопя во все горло. Помылся заодно под дождичком, это нам всем на пользу.

– «Глупый петух насест потерял!»

Бывают такие совпадения, которые легко можно счесть чудом. Я в Бога теперь верю безоговорочно, и «проигрываю» в этом окружающим только из-за толстенного слоя цинизма, накопленного за прошлую жизнь. Тем не менее, Господь даровал нам свободу воли, а сам в бренную земную жизнь старается не вмешиваться – в это я верю гораздо сильнее «современников», потому что они любой чих привыкли списывать на высшую силу. Может и правы они, но я мистическое мышление стараюсь держать в узде.

Это же теория больших чисел – за двое суток сильной грозы небеса исторгли из себя сотни разрядов, и то, что по территории монастыря прилетело двое из них, на Божественное вмешательство списывать не стану. Господь установил законы Вселенной, но лично молниями разить не станет, чай не языческий Перун или тем паче Зевс. Сами по себе мы здесь в материальном смысле, а Господь и Вера в него – духовные, считай моральная поддержка и не позволяющие оскотиниться до состояния обезьяны этические надстройки. Прости, Господи, что «надстройкой» тебя назвал, но с точки зрения получившего светское, сконцентрированное на материи, образование человека в мире земном так оно и есть.

– «Глупый петух насест потерял!».

Ох и злораден я. Вторая молния ударила не абы куда, а прямо в кузню. Разметав в щепки крышу, она передала всю свою колоссальную мощь главному рабочему инструменту Федора – самую лучшую наковальню в его хозяйстве. А про то, что он меня «на бабки» поставил известно всем. Да, мое «падение» многих веселит, но такой ЗНАК СВЫШЕ радикально изменил позицию жителей монастыря.

Посмотрим на это со стороны: появился в монастыре хорошо одетый и в целом не бедный грек. Спину гнет так себе, много общается с не последними людьми в монастыре, и, пусть послушать его рассказы о неведомых землях очень интересно, в целом народ не склонен симпатизировать тем, кто появившись словно чертик из табакерки вдруг оказывается где-то неподалеку от верхних ступенек социальной лестницы. Выделяется, короче говоря, и выделяется так, что невольно закрадываются нехорошие мысли. По какому праву вообще этот грек вмешивается в жизнь монастыря? По утрам бегает, зубы веткой ковыряет, слов много непонятных говорит. Умный дофига?

Кузнец вчера давил на меня не только из справедливого негодования: работу сделал, а заказчик не расплатился. Это – так называемое «курощение», то есть Федор воспользовался возможностью, чтобы на радость обитателям монастыря «поставить грека на место». Место это известно где – на столовской скамейке рядом с послушниками и «каликами перехожими».

А теперь получается, что молнией его за это покарали. Народ из-за этого смотрит на меня очень задумчиво и до прояснения ситуации на всякий случай старается держаться подальше. «Грек идет, богатства несет» как-то повторять у меня за спиной и просто в разговорах промеж себя уже как-то прямо не хочется. Страшно очень – вон, навредил один греку, и чего получилось? Руины теперь разгребает, почти единолично, потому что от Федора теперь все шарахаются аки от прокаженного. Каноничное «не было бы счастья, да несчастье помогло» – сейчас народ переварит случившееся и выработает качественно новое отношение ко мне.

Я сам до руин кузни не ходил благодаря силе воли – она помогла мне даже после двух бессонных ночей и не взирая на моросящий, лишенный ночной, сокрушительно мощи и грозового сопровождения дождик совершить свой обычный утренний «моцион» из пробежки, чистки зубов и омовения. Федьке в этот раз я велел ограничиться только зубами – нафиг, промокнет, продрогнет, заболеет, и как мне его лечить? Травяными отварами? Такого мне сейчас точно не надо.

Долгожданный епископ прибыл аккурат к началу Заутреней и оказал нам честь личным ее проведением. Его Преосвященство (а так же «Преосвященнейший Владыка» или попросту «Владыко») Евфимий возрастом был очень стар, от этого лыс аки коленка, обладал длинной, частично сохранившей русый цвет, но в основном седой бородой, пронзительным взглядом почти не выцветших от возраста голубых глаз, щелями в зубах (а что поделать, нету имплантов) и на фоне сирых и убогих нас почти не вонял. Прибыл он к нам с положенной человеку такого ранга свитою, большую часть которой составляли «боевые монахи». Очень хорошо упакованные, надо признать – кольчуги, шлемы, наручи-поножи, сабли и – у некоторых – луки. Невелик отряд, но зубаст настолько, что даже при подавляющем численном превосходстве условные разбойники не рискнут его тронуть.

Жители монастыря Владыку сильно уважают и стараются держаться поближе, чтобы при случае попросить благословления. Я не лезу – ежели захочет Владыко лично потерпевших от вора допросить, с радостью расскажу, что смогу, а так спокойно жду «презентации» тандыра, где нам так и так придется столкнуться. Выпендриваться не стану, но и впечатление хорошее произвести надобно. Не настолько хорошее, чтобы Владыко пожелал забрать меня в Москву, но достаточное для того, чтобы пересесть поближе к игумену.

А какая рожа у Федора! Любо-дорого посмотреть насколько он бледный, «потерянный» и насколько истово молится, губами произнося совсем не те молитвы, что положены на Заутренней: о прощении молится, полагаю, потому что читать по губам не научился, но видно же, когда все беззвучно говорят одно, а кто-то другое. Храм невелик, и на обязательные молитвы мы здесь всегда набиваемся аки сельди в бочки, но вокруг кузнеца имеется небольшой, но очевидный круг пустоты – не хочет народ к нему приближаться, боится. Прости, Господи, злорадство моё. На ближайшей же исповеди расскажу о ней все как на духу и с радостью великой облегчу душу соблюдением епитимьи.

Неплохое зрелище представляют собой и монастырские начальники – им и так по должностям положено нервничать рядом с высоким начальством, а здесь, помимо большой (ОЧЕНЬ большой) проблемы в виде вора еще и такая удивительная ситуация вокруг грека сложилась. Настолько им не по себе, что даже за громоотвод мне пока ничего не предъявили. А должны, если по-хорошему: над монастырями и церквями ничего кроме крестов возвышаться не должно. Или не позабыли, а попросту боятся меня тронуть – а ну как молния за такое шибанет?

В занятные времена меня все-таки закинуло.

* * *

Странности в моем русском языке списываются на иностранность, а странности в греческом – его здесь знают игумен и батюшка келарь, они меня в первые дни жизни здесь на него «проверяли» – я объяснил епископу так же, как и тогда монастырским шишкам:

– Не ведаю сего, Владыко. Его высокопреподобие предположил, что из-за нападения на нас в пути. По голове меня сильно ударили тогда…

Вслед за переводом «стрелок» отводим глаза, замолкаем и изображаем на лице скорбь, призванную передать то, что я «не смог» сказать словами: горечь потери отца и других спутников.

– Помолюсь за отца твоего, – пообещал Евфимий.

– Благодарю, Владыко, – отвесил я поклон.

В этот раз, для разнообразия, постарался сделать это правильно.

Дело было в пути с Заутренней. Слабый дождик сменился совсем уж мелкой водяной взвесью, сквозь растерявшие силу тучки пробивались утренние солнечные лучики, а шли мы не по вытоптанной до земли, а потому превращающейся в непогоду в сплошную грязь тропинке, а по выложенному из досок настилу. Давно к прибытию важного гостя готовились, вот и расстарались.

Игумен, у которого немножко греется земля под ногами (а еще геморрой и больные зубы), несколько взбодрился – епископ его обоснование моей странности принял. По крайней мере, сделал вид. Точного маршрута у нашей колонны, откуда с огромным сожалением на лицах удалились все, кому нужно работать, нет – просто идем за Его Преосвященством, который желает осмотреть монастырь. Тот факт, что он дозволил мне идти рядом с собою, вызывает у местных очевидную зависть, которая, судя по «вдохновленным» рожам, активно борется с мыслями о случившемся этой ночью. Может и по праву грек интереса епископского удостоился?

– Грек идет, богатства несет! – донеслось справа и сверху.

Повернувшись, мы увидели стоящего на крыше «моего» жилого здания Иннокентия.

– Слыхал, что Иннокентий у вас нонче живет, – не удивился Евфимий. – «Богатства несешь», стало быть, – вполне добродушно улыбнулся мне. – И много тех богатств?

– Немного было, Владыко, – честно признался я. – А теперь и вовсе не осталось ничего.

– Ой ли? – не поверил епископ.

– Одежда добрая, – признал я. – Но «богатством» ее не назовешь.

– Пустой котел громко звенит, да толку нет с него! – выдал еще одну фразу юродивый, с удивительной ловкостью в пару прыжков добрался до громоотвода и неслышно для нас постучал по нему рукой. – Полнехонький побулькивает тихо, да каши полон!

Улыбка епископа стала шире. Повернувшись к игумену, он спросил, указав на громоотвод:

– А это чего?

Я бы очень хотел поставить его повыше, но на остатках здравомыслия постарался сделать так, чтобы он был ниже самого низко расположенного креста. Вроде получилось.

– Поделка грекова, Владыко, – засуетился Алексей. – Уберем, негоже над монастырем окромя креста ничему возвышаться.

– Чего это, Гелий? – переадресовал мне вопрос епископ.

Я тем временем начал проникаться к юродивому симпатией. Он же очевидно мне помогает!

– Громоотвод, Владыко, – ответил я. – Прут железный, к нему цепь приделана. Молния в железо бить любит больше, нежели в дерево али землю, прут ее притягивает, и всю силу ее через себя да по цепи в землю уводит. Сегодняшней ночью…

– Две молнии было, рассказали, – прервал меня епископ. – Одна, получается, в кузню…

– Глупый петух насест потерял! – ехидно вставил Иннокентий.

– Хм… – задумчиво покосился на него Евфимий, но отвлекаться не стал. – А другая, стало быть, в «отвод» твой.

– Так, Владыко, – подтвердил я.

– Идемте-ка поглядим, – решил он и решительно сошел своими сапожками с ведущей ко входу дощатой тропы, пошлепав по грязи за здание.

Вора бы поймать, Владыко – долг-то так и так отдать придется, даже если кузнец решит, что более он ему не нужен. Нельзя в долг брать и не возвращать. В этой ситуации суда надо мною не будет, но люди-то вокруг не слепы и не глухи, а значит должны видеть и слышать, что слово свое я держу невзирая на внешние обстоятельства.

Пока мы шли, я успел заметить на лице игумена недовольство. Не мной, собой – поторопился с «уберем». Завернув за угол, мы прошлись вдоль стены и остановились у закопанного в землю конца цепи. Конструкция примитивная, создана по принципу «лучше, чем ничего», но благодаря этому подтверждение эффективности было видно невооруженным взглядом. Земля около цепи слегка просела и лишилась травы. Здесь меня запоздало тряхнуло от страха: при плохом (а хорошим то, что перед нами, назвать язык не повернется) заземлении возникает «шаговое напряжение», которое может убить нафиг находящегося поблизости. Хорошо, что этого не случилось – место здесь никому особо не нужное, а по ночам так тем более.

Второе яркое свидетельство – звенья самой цепи частично сплавились между собой, а частично разлетелись по округе раскаленными кусочками железа. Вон в стене дырочки, и в стене соседнего здания такие же есть. Хорошо, что они каменные, а еще ливень шел, иначе мог бы и пожар случиться. И вдвойне хорошо, что «поражающие элементы» не нашли цели из бренной плоти.

Удивительно, что цепь не порвалась, вместо этого сплавившись у земли в потерявшее всякое подобие формы железную как бы проволоку.

– Хм… – наклонился над «заземлением» епископ и даже не поленился поворошить сапогом опаленный и залитый дождем неровный круг.

Сапог копнул, и мы узрели обгоревший труп здоровенной крысы.

– Хм… – прокомментировал это Евфимий, потрогал и осмотрел цепь, взялся за нее двумя руками и без усилий переломил «проволоку» пополам после чего признался. – Сломал я поделку твою, Гелий.

– Молния сломала, Владыко, – с глубоким поклоном (потому что он без пяти минут передо мной извинился на максимально доступном при нашей разнице в ранге уровне) поправил я. – Плохой это громоотвод был, самый простенький, и от этого одноразовый.

– Как говоришь? – заинтересовался Евфимий. – «Одноразовый»?

– Так, Владыко, – подтвердил я.

– Добро́, – одобрил он термин. – А ну-ка, Евгений, – повернулся к монаху из своей свиты. – Подержи лесенку, с блажным потолкую, ежели он меня ответом удостоит.

Так как епископ никого не приглашал, мы остались на земле, смотреть как пожилой церковный иерарх лезет на крышу, дает юродивому поцеловать свою руку – даже шизофреник перед таким человеком трепет испытывает – и вместе с Иннокентием трогает прут громоотвода.

Трогали прут они долго. Слов слышно не было, лиц с этого ракурса не видать, но я счел это хорошим знаком: Евфимий громоотводом определенно заинтересовался, а еще по неведомой мне причине (или их комплексу, что более вероятно) отчего-то питает ко мне очевидное расположение. Уж не знаю, кто и чего ему успел рассказать за короткое время между его прибытием и Заутреней, но факт остается фактом: даже Его Высокопреподобие такого внимания не удостоился, и от этого теперь стоит и пырится на меня, стараясь не хмурить бровей и не кривить рожи. А я что? Я стою и молчу, потому что не по рангу мне самому к уважаемым людям обращаться.

Епископ спустился минут через пятнадцать, и за это время никто из нас не проронил ни слова. Такой тишины в монастыре я вообще не помню – всегда кто-то где-то хоть тихонько да неразборчиво, но треплется.

Спустившись, Евфимий с благодарным кивком принял из рук помощника намоченную в ближайшей бочке тряпицу, вытер руки и благодушно решил:

– Идемте теперь на кузню поглядим. Досточтимый отец Алексей, – обратился к игумену. – Покажете дорогу?

– Да, Владыко, – коротко, но уважительно поклонился тот и повел нас к руинам кузницы.

– Ступай рядышком с Владыкой, он тебя покуда не отпускал, – прошептал мне батюшка келарь, легонько подтолкнув в спину. – Любит тебя юродивый, уж не знаю за что. Великая это для нас удача, Гелий, – добавил совсем уж тихо, но я услышал.

Укрепился Николай в правильности своего решения доверить мне немного поработать на благо монастыря. Теперь, даже если по итогам «инспекции» игумен слетит с должности (не обязательно вниз, может и на повышение пойти на самом деле – вон, рожа светлеет на глазах, тож душевный подъем ощущает), келарь имеет все шансы свою должность сохранить в силу своего умения пользоваться полезными кадрами.

– Вы при случае на крышу залезьте, досточтимый отец Алексей, – вступил с игуменом в беседу епископ. – Добро оттуда видно, что громоотвод на своем месте находится, не дерзнув возвыситься над крестами Святыми. Впрочем, заменить его придется – не токмо цепь с мышью от молнии пострадали, но и сам прут.

– Одноразовый оказался, – ловко ввернул понравившийся епископу термин игумен.

– Так, – благодушно подтвердил тот.

– Идет грек, богатства несе-е-ет!!! – раздался над монастырем крик юродивого, который в этот раз показался мне не ехидным, а совсем наоборот.

Глава 15

Иннокентий вполне культурно отщипывал кусочки от вышедшей из тандыра, горячей и ароматной лепешки, не забывая доставать из бороды крошки и отправлять их в рот. В эти сложные времена многие так делают, а пример подает сам игумен. Мы, в отличие от юродивого, зубы покуда не утратили (и Слава Богу!), поэтому лепешки грызли. Мы – это я с Федькой, Василием и Ярославом (эти изменившегося ко мне отношения проявить за короткий промежуток между кражей и занявшей все утро прогулкой епископа по монастырю не успели. Возможно оно имело место, но я ж точно не знаю, а значит «нещитово»), а больше на испытательном полигоне никого и нет, ежели не считать дежурящего неподалеку боевого послушника. С ним я тоже лепешкой поделился.

Время близится к вечеру, настроение великолепное, ноги вновь чувствуют под ногами твердую почву, сундук в моей келье снова наполнен добром, а долг более не давит на плечи. Более того, сам епископ обещал «достойно наградить» меня за громоотвод и тандыр. После того, как с начальством их согласует, конечно – новинки он счел достойными для «презентации» имеющим право принимать решение в масштабах всей Церкви. Гостить у нас Евфимий собрался еще дня три.

– Столько лет знакомы… – вздохнул Ярослав.

– Погань! – Василий высказался более критично.

Не про меня, само собой, и уж тем более не про епископа, а про ворюгу, коим совершенно неожиданно для всех оказался тот самый главный повар Михаил. Ныне он в местном «ШИЗО» сидит, сиречь – в охраняемой землянке, куда обычно определяют сильно проштрафившихся или добровольно возложивших на себя особо строгие пост с аскезой жителей монастыря. В соседних кельях землянки сидят подельники Михаила: один крестьянин из посада и один профессиональный вор, которого этот самый крестьянин у себя укрывал вместе с украденным добром.

Цепочка была проста – Михаилу по должности было положено встречать и провожать телеги с продуктами да отходами, и «режим ЧП» этому делу не помеха: кухня при любом раскладе должна работать. Настоящая дыра в безопасности – внутрь бочек да под мешки никто не заглядывал (за это сняли с должности главного «силовика», а дежурных с восточных ворот, через которые проходили продуктово-мусорные караваны и вовсе выгнали в шею, не забыв отобрать всю казенную «арматуру»), и именно так привозили и увозили ворюгу с добычей.

Ворюга и Михаил «колоться» не захотели и отпирались как могли, но крестьянин такой стойкостью не обладал, поэтому выложил все как на духу и показал закопанные в своем сарае свертки с добром. Детективные таланты епископа здесь совсем не при чем: просто наш юродивый видел, как Михаил лично закрывает крышкой бочку, в которую «упаковался» одетый в черные шмотки человек. Видел он и как вор позапрошлой ночью прокрадывался в «мой» жилой комплекс, и даже указал епископу конкретное чердачное окошко, через которое вор залез собственно на чердак и там дождался удобного момента, чтобы обнести одного шибко богатого грека.

Батюшка игумен изо всех сил старается не обижаться на Иннокентия и винит себя: ежели не рассказал ему юродивый об увиденном, стало быть не считает достойным. Сиречь – грешен наш Настоятель, как есть грешен. Я бы на его месте настолько категоричным не был, потому что искать мотивы в поступках шизофреника дело неблагодарное. Тем не менее, юродивому я очень благодарен. Не приглашал его сюда, кстати, он сам пришел, как это всегда и бывает.

Но это все случилось уже после обеда, а до него мы посмотрели на руины кузни. Наковальня, в отличие от крыши, удар стихии в целом выдержала, но покрылась трещинами и частично оплавилась. Непригодна более к работе, придется выписывать новую, но это вообще не моя проблема. Меня больше интересовали последствия.

Осмотрев кузню, Евфимий рассказал нам всем известную притчу о фарисее и мытаре из Евангелия от Луки.

– Молитва фарисея была полна гордыни и осуждения других: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или даже как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть всего, что приобретаю».

– Мытарь же, напротив, стоял вдали и не смел даже поднять глаза к небу, а бил себя в грудь и молился: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику!».

– И сказал Господь: «Говорю вам: этот, снизойдя в дом свой оправданным более, нежели тот; ибо всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвышен будет».

Кузнец Федор, послушав притчу, зарыдал как дитя и бросился мне в ноги, отчаянно прося прощения. Я с таким столкнулся впервые, и приятного для себя в таком поведении ничего не нашел.

– Не вижу вины в тебе, батюшка Федор, – опустившись на корточки, я попытался поднять здоровяка. – Прошу тебя, встань.

– Нет долга никакого, – сквозь слезы и мольбы вымолвил он. – Прости меня, Гелий, за алчность да гордыню мою! Светлый ты человек, добрый, а я – червь грешный!

– Помоги ему, Владыко! – растерявшись, попросил я инициатора покаяния устранить последствия.

Евфимий помог – подойдя к кузнецу, он с неожиданной силой поднял того на ноги, обнял и принялся что-то шептать на ухо. Присутствующие от такой душеспасительной сцены роняли радостные слезы, молились и крестились. Раскаялся грешник, а значит одной спасенной душой в мире стало больше – это ли не повод для радости великой?

Я, признаться, в какой-то момент даже заподозрил, что за кражами стоит именно кузнец. Схема-то отличная, «обносим» грека, а потом ставим его на бабки. Двойная выгода получается. Немного стыдно – Федор-то хороший, добрый человек, ибо такое раскаяние изобразить способен только очень хороший актер, коим кузнец ну вообще никак не является. Ладно, чего уж теперь.

Но долг я ему все равно отдал, буквально с полчасика назад, когда мне вернули добро, преступников отправили в землянку дожидаться конвоя, а епископ с игуменом, батюшкой келарем, благочинным Юрием и другими важными монастырскими шишками удалился разговаривать без лишних ушей.

Федор в это время сидел там же – на руинах кузницы. Увидев меня с несущим оговоренное добро тезкой (моим помощником), он вновь начал плакать и изо всех сил отказываться, однако я был неумолим:

– Договорились мы, Федор. Прошу тебя, прими оплату. Честно ты работу сделал, громоотвод тобой выкованный жизнь мне и другим добрым людям спас – разнесла бы молния крышу дома нашего, пожар бы случился, люди бы погибли. Доброе дело ты сделал, как ни крути, и это, – указал на шмотки. – Цена за спасенные жизни никчемная. Не хочешь себе брать, монастырю передай. Прошу, помоги мне слово мое сдержать.

Короче – уговорил, и кузнец действительно передал всё монастырю, заодно добавив всё нажитое за годы кузнечной карьеры. Уволился, завтра с утречка в пешее паломничество по монастырям Руси отправляется, грех «фарисейства» отмаливать. Печально на самом деле, кадр-то толковый, но Церковь без кузнеца да наковальни новой нас не оставит.

– И чего дурачку не хватало? – вырвал меня из мыслей о прошлом вздох Ярослава.

– Неужто так сильно голоден был? – наполненным скорбью по заблудшим агнцам голосом вторил ему юродивый. – Неужто душа так изнывала, что пришлось красть у тех, кто и сам ничего не имеет? У людей Божьих взял. У тех, кто за него же, окаянного, Богу молится. Не чашу украл, не свечку. Молитву ихнюю украл. Сам у себя Благодать украл. Жаль его, сердешного. Не абы что в залог за побрякушки бренные, а Царствие свое Небесное принес.

Иннокентий принялся мочить лепешку падающими из его глаз слезами и продолжил:

– Воруют… Воры везде. Один – кошель у купца, другой – у ангелов своих крылья. И не знают, что ангелы те плачут, а купец новый кошель купит. Кому же больнее-то? Тому, у кого крылья украли…

Юродивый замолчал, и мы с друзьями (чего уж там) не сговариваясь перекрестились, вздохнув по потерянной для Царствия Небесного душе Михаила.

Сгубила жадность фраера.

* * *

«Сидение у тандыра», к великому моему сожалению, не продлилось даже до Вечерни. Сэкономленные при помощи юродивого детективные навыки епископ Евфимий, к еще большему сожалению, решил потратить на меня. Не то чтобы прямо «колоть» и «дело шить» пытался, но…

– Непонятно мне, Гелий, – откинувшись на стуле, Владыко принялся тарабанить пальцами по столу. – Говоришь, окромя Цареграда да Руси нигде не бывал, да только Цареград с твоих слов получается совсем не тот, где мне побывать доводилось.

Так полтыщи лет между нашими Цареградами прошло. Очень плохой это разговор – Евфимий меня натурально «колет». Да что там, уже расколол, и я вообще не представляю, куда мне придется отправиться из его (на самом деле игуменского) кабинета: в землянку к ворам или на Вечерню.

– Позволю заметить, Владыко, что простые и уважаемые люди ходят разными дорогами и мир от этого видят тож по-разному, – привел я сомнительный аргумент.

А чего мне еще остается? «Я из XXI века от Рождества Христова»? Смешно.

– Зачем Владыко обмануть пытаешься, Гелий? – укоризненно спросил помогающий меня «колоть» игумен.

Сбоку примостился, на скамеечке у стены, уступив свои стол и стул начальству. А еще в кабинете присутствуют двое здоровенных боевых монахов из свиты епископа. Один – у двери, другой – рядышком с Евфимием, охраняя как его, так и крохотное, но достаточное для экстренного бегства окно. Такое расположение «силовиков» меня очень нервирует.

– Не обманываю, Ваше Высокопреподобие, – повернувшись к игумену, я изобразил оскорбленную гордость. – Как можно служителям Его лгать? Все, что в голове моей было как есть рассказал!

Простенькая уловка не сработала – добрый епископ улыбнулся и зацепился за неосторожную фразу:

– Верим тебе, Гелий. В самом деле рассказал ты нам все, что «в голове твоей было». Да только от того, что в голове моей, шибко оно отличается. Святую Софию, на стенах которой сквозь известь аки душа через бренную плоть проступают древние мозаики, мы с тобою видели одинаково, да только окромя нее сходств-то и не нашлось. О Святой Софии ты знаешь, но не знаешь о том, что главная святыня греков Цареградских теперь монастырь Живоносный Источник за городскими стенами. Ты видел Галатскую башню, да отчего-то решил, что шары огненные с нее и по сей день запускают. Бухты Золотой Рог ты и вовсе, ежели по словам твоим судить, отродясь не видал, а лишь слышал о ней с чьих-то слов или вовсе в книгах читал. Говоришь ты тоже не так, как греки Цареградские – те-то уж давно слова турецкие в речь свою добавляют, перемешались. Ты, Гелий, сам словно список, вышедший из-под руки искусного, но далекого от мира писца, который не знает, что подлинник давно уж истерся и изменился. Братья, с коими ты вместе живешь и молишься, говорили – им о Цареграде ты времен деда твоего рассказывал, а не о том, что своими глазами видывал.

Стукачи, блин.

– Так, – подтвердил игумен.

– Ты, Гелий, не бойся, – душевно обратился ко мне Евфимий. – Нет на Руси врагов для тебя. Клятву отцу давал поди не открывать о себе ничего?

Ну вот епископ сам себе все и объяснил. Или снова уловка? Вешаем голову (ох не повесили бы в насильственном смысле слова!), изображая тяжелую внутреннюю борьбу, тем самым с одной стороны пытаясь убедить Евфимия в его правоте, а другой выигрываем время и лихорадочно пытаемся найти способ уберечь бренную оболочку от пыток и насильственной смерти.

– С кухнею так же было, Владыко, – пришел мне на помощь игумен. – Николай рассказывал, многих трудов ему стоило Гелия секретом поделиться уговорить, слово свое наш юный гость держит не чета многим умудренным сединами мужам.

– И долг кузнецом неправедно наложенный отдал, – согласился с ним Евфимий. – Видим мы, Гелий, что христианин ты добрый, верующий, зла да подлости в сердце своем не носишь. Не враги мы тебе, да только в мутной воде чего угодно спрятать можно. Узнают о тебе многие люди, начнут вопросы задавать, и не как мы с Его Высокопреподобием, а иначе – озлобляясь от нежелания твоего на них отвечать. Не хотим мы тебе судьбы такой, видим – многие богатства в голове своей носишь, – с улыбкой вычленил из «формулы» юродивого истинный ее смысл.

В самом деле истинный – это я, попорченный другими временами, в материальные блага уперся как баран, хотя сам же про «активы» из головы своей келарю рассказывал. Бывает так – одна «двойка» есть, имеется и другая, а в «четверку» ну никак без внешнего вмешательства их сложить не удается.

– Клятва всегда клятва, Владыко, – тихо ответил я, глядя в доски пола. – Стыдно мне их промеж себя сравнивать, да только кухня – это одно, а здесь совсем другое.

– Понимаю, – заверил меня Евфимий. – Клятвы сей нарушать мы от тебя требовать не станем, но прошу тебя еще немного с нами поговорить о других землях да прочем.

– Расскажу все, что смогу, Владыко, – с уважительным поклоном ответил я.

– Помножь 124 на 21, – неожиданно выкатил задачку епископ.

Подумав, я решил не просить у него писчие принадлежности для умножения «в столбик», а напрягся и сосчитал в голове:

– 2604.

– Хорошо Гелий наш считает, – похвастался мной перед игуменом епископ.

Вокруг меня одни средневековые манипуляторы от зависти к навыкам которых удавились бы как матерый следак, так и самый распиаренный «коуч» по НЛП из моих времен.

– Николай тож об этом говорил, – кивнул игумен. – Потребные для приготовления трапезы на любое число человек продукты ох споро высчитывает.

Так мне по образованию положено. Поддерживая реноме «молодого», который в обычных ситуациях старается вести себя как мужик средних лет, но в критических «теряет лицо», изображаем на лице короткую польщенную улыбку и сразу же прячем нафиг – типа «спалился». Батюшки обязательно заметят. Хорошо, что возраст у меня нынешнего несерьезный, а за плечами очень большая драма – в мое изложенное когда-то батюшке келарю «веду себя так потому что чужак с мутным будущим, слабины показывать нельзя», похоже, верят и вот эти двое умудренных старцев. Ну как «старцев» – я-то раньше постарше был, а этим бы даже пенсии вне известных структур не светило.