Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Если нечем кормить оторванного от земли работника, хуже развиваются не-продовольственные сферы жизни: промышленность, строительство, сфера услуг, научный комплекс, военное дело… Да всё! Есть и еще более страшная составляющая: хронически недоедающий организм не развивается на весь свой генетический потенциал. Физически – рост, мышцы и остальное – и физически-ментально, потому что мозг жрет очень много калорий и густого коктейля из синтезируемого организмом добра. Синтезируемого из поступающих из вне витаминов, минералов, аминокислот и всего остального. Вероятность того, что выросший на полуголодной диете человек окажется глупее полноценно питающегося очень высока, и как ни пытайся вдалбливать ему знания, умения и навыки, этот чисто физиологический изъян уже не перекрыть.

Аккуратно подсветив кучку семян с одной стороны лучиной, с другой – лампадкой, я вздохнул о нормальных окнах: день за окном, чуть после обеда, а в келье ни зги не видать!

Это – не панацея. Я не Господь, и мне не дано накормить и обогреть всех обездоленных. Это – чуть больше витаминов и богатства вкусовой карты. Это – чуть больше полученных в обмен на затраченные калорий. И уже одно только это – десятки, сотни, тысячи и миллионы спасенных от голодной смерти жизней, если смотреть на десятилетия вперед…

– Одно, два, три… – дрожащим от груза ответственности пальцем выбрал я из скудной тучки кукурузные зернышки. – … Одиннадцать, – закончил отсчет.

Мелкие, бледные, совсем не такие, как привычные мне монструозные ядрища, прошедшие через многовековую селекцию, но это – определенно кукуруза. Америка-то уже открыта, и почему бы какому-нибудь предприимчивому деятелю не начать торговать «маисом»?

– Одно, два, три… – крохотных семечек помидора набралось аж двадцать три.

– Одно, два, три… – семнадцать семечек подсолнуха.

Четырнадцать – укроп.

Тридцать одно – петрушка.

Восемь семечек тыквы.

Семь зернышек фасоли.

Десяток семян кориандра.

И – последнее – семь семечек перца. Полагаю – острого.

Ненасытна скотская человеческая сущность – мне до дрожи захотелось заполучить еще и картошку. Найдется ли на Руси человек, способный в случае нужды обойти весь мир, обменяв вот эту гору бесполезного серебра на огромный мешок живых и полезных семян?

Пользуясь случаем, выражаю уважаемым читателям благодарность за внимание к моему творчеству. Спасибо! Поставьте, пожалуйста, лайк:)

Глава 23

Привычное чтение Поучений за обедом двенадцатого сентября было решено заменить на рассказ вернувшегося вчера вечером батюшки келаря о его командировке:

– Добрался я, грешный, до Москвы, подати как положено сдал, и угодно было Господу столкнуть меня с Владыкою Евфимием. Велел он вам поклон передать, – Николай поклонился. – Здоров милостью Божьей, и вам того ж желает.

По столовой пробежал оживленный гул – приятно, что Владыко нас не позабыл.

– Владыко оказал мне милость великую, удостоив чести присутствовать на празднике пред очами самого Государя нашего Ивана Васильевича.

– Ишь ты! – такого формата был пробежавший снова гул.

– Какая то была картина! – раскинув руки, многообещающе начал келарь. – Строгая, величественная, сердце умиляющая! Воздух, как и у нас здесь, уж осенний, а солнце сияло, словно Любовью Божьей освещая столицу Святой Руси! Народу – тьма тьмущая! Всех, от бояр в парчовых шубах, будто коврами расшитых, до простых горожан да посадских. В центре всего – помост большой, а на нем два Престола: Царский и Митрополичий.

Мы дружно перекрестились, и Николай продолжил:

– Зазвонили колокола сорока сороков, и вышел из Успенского собора сам Владыка Макарий, Митрополит всея Руси, в ризах златых, с панагией, с ним – весь освященный собор. Лики у всех светлые, да строгие. А следом – он. Государь Иван Васильевич.

– Каков он? – не удержался «батюшка из зала».

– Не описать словами, – сильно подвел нас всех батюшка келарь, впрочем, честно попытавшись. – Лик его не грозен был, но одухотворен, словно у инока-молитвенника. Очи его горели, в них узрел я молитву истовую и могущество Богом данное. Одеяние на нем красоты несказанной, бармы златотканные, шапка Мономаха на челе, что всем царям царица. Стал он рядом с Высокопреосвященнейшим Владыкой, и замерли мы, на площади стоящие.

Мы здесь в столовой тоже замерли.

– Возгласил Владыка «Благословено царство Отца и Сына и Святаго Духа!». И пошел молебен о здравии Царя и всего народа христианского.

– Помолимся за здравие Государя и Владыки, братья! – прервал рассказ игумен.

Помолились, и Николай продолжил:

– Опосля молебна главное действо началось, «Многолетное». Поднял Владыка Макарий руки к небу и громогласно, так, что эхо по всей площади прокатилось: Великому Государю Царю и Великому Князю Ивану Васильевичу, Самодержцу, многие лета!

Громкий крик батюшки келаря прокатился по столовой, протиснулся в окошки с дымоволоками и свободною птицей полетел по монастырю.

– И в тот же миг весь народ, от мала до велика, тысячами уст, единым сердцем, вскричали в ответ: «Многая лета!». Гул такой поднялся, что земля, почудилось мне, задрожала. Голоса слились в единый поток, возносясь к самому Престолу Господню. Стояли мы, и слезы текли из наших глаз – не слыхал и не видал я, братья, никогда ничего столь сильного, столь соборного. Не просьба то была, но исповедание веры в царя, данного нам Богом, и молитва за всю Святую Русь.

Эх, красиво конечно, я бы посмотрел да покричал со всеми «Многая лета!», но ох как в Москву не хочу. А туда мне, походу, дорога скорая. Вчера еще батюшка келарь приехал, и, как обещал, новости мне привез, да не на словах и даже не письмом, а в виде поставившего весь монастырь с округою зловещего предупреждения, что к нам изволят приехать Данила Романович Захарьин-Юрьев. Мой родственничек и Дворецкий Его Величества.

«Дворецкий» здесь – не невозмутимый мужик непонятного возраста в костюме, а глава Дворецкого приказа. «Дядюшка Данила» в нем служит главным судьёй, что, если пренебречь рядом нюансов, можно смело приравнять к главе МВД, ФСБ и Следственного Комитета в одном лице. Это – не просто боярин из вершин общества. Это – важнейший государственный деятель, способный одним ленивым жестом уничтожить любого провинившегося.

Встретить ТАКОГО гостя «как есть» совершенно невозможно, поэтому, за исключением перерыва на обед (завтрак упразднили из-за спешки), все мы тут трудимся (ладно, я ничего не делаю, только шмотки лучшие приготовил) на единую цель – обеспечить уважаемому человеку достойный прием.

По посаду, вдоль маршрута следования «дяди Дани» пробежались «боевые послушники», велев хозяевам немедленно выровнять заборы и привести в должный, опрятный вид просматривающиеся с дороги части дворов. В самом монастыре был отмыт каждый камешек, каждый закуток, а храм в честь такого случая было решено побелить заново. По всему монастырю интенсифицировали и без того ведущиеся в преддверии сезона дождей работы по выстиланию монастырских дорог и тропок досками.

В день торжественной встречи путь Данилы будет устлан коврами, которые сейчас выбивают от пыли и немножко стирают. Батюшка игумен в парадных шмотках крутился у зеркала аки девица, не забывая поучать вызванного «на ковер» меня:

– Ты, Гелий Давлатович, пред Данилою Романовичем не робей. Ты – самой царицы Софьи Фоминичны родич, природный Палеолог, и стало быть самому Государю нашему Ивану Васильевичу родня. Род Захарьиных-Юрьевых корнями вглубь Руси уходит, накрепко с нею самой связан, и Данила Романович – главный Государев судия. Велико могущество рода его, да только тебе, Гелий Давлатович, однова не ровня он – выше ты его по крови.

Охренеть. Я то-думал да, уважаемо, но чтобы НАСТОЛЬКО⁈

– София Фоминична бабкою Ивану Васильевичу приходится, – продолжил Алексей, устало опустившись на скамеечку у стены справа от меня. – Женою прошлого Ивана, прозванного Великим. Племянница последнего императора Ромейского, Константина XI Палеолога.

– Сложно, батюшка Алексей, – признался я.

– Сложно, а разобраться в этом до́лжно, – строго посмотрел он на меня. – Но то потом, а покуда знай: приказать тебе сделать то, чего ты не хочешь, может лишь Государь. Как бы ни стращал тебя Данила Романович, не грозил карами страшными да не подкупал и лестью не умасливал, помни: приказывать тебе он не в праве.

– Спасибо, батюшка, я запомню, – благодарно поклонился я.

– Ежели захочешь у нас остаться, я хоть сам в Москву поеду, Владыке в ноги упаду, чтобы не трогали тебя те, кого ты видеть не хочешь, – пообещал игумен.

– Спасибо за добро и совет, батюшка Алексей, – с еще одним благодарным поклоном я заявил. – Только тесновато мне в монастыре – мне угол нужен, большой, чтобы строить да сажать там чего хочу мог. Рядом здесь – на Запад от монастыря, в половине версты, вдоль речушки поле пустое тянется, до лесочка. Вот туда бы мне, но связи с монастырем, который вторым домом мне стал, терять не хочу – первое время помощь будет нужна с припасами, материалами и мастерами. Данил Романович, полагаю, помочь мне встать на ноги не откажется.

А чего ему, всемогущему? Самому же лучше – буду тут в глуши тихонько сидеть да развивать окрестности в процветающий центр опережающего развития, а не участвовать в боярских интригах и не мелькать лишний раз перед глазами Государя с неизвестными последствиями. Всё, Данила поднялся на самый верх, и дальше ему переть некуда. Теперь только держаться за кресло, отпихиваясь от алчных рук конкурентов. Нужен ли ему еще один паук в банке? Уверен, что нет.

– Останешься – будет, – пообещал игумен. – Земля там монастырская, в аренду тебе сдам, за пять рублей в год.

– Там же пустоши, батюшка Алексей, – расстроился я. – Ну какие пять? И я же на пользу всем стараюсь – монастырю от меня по соседству одни прибытки да слава. Пять денег в год – вот справедливая цена. На двадцать лет вперед оплачу.

Сторговались на рубле в год, но – на десять лет, а потом придется контракт пересматривать. Опытный я вставил сюда «костыль» – подымать выше изначально заявленных пяти рублей арендную плату нельзя. Какая-никакая стабильность получилась, осталась мелочь: выпроводить обратно в Москву уважаемого родственничка.

Вернувшись мыслями в столовую, я принялся за дело.

Мочёная репа – класс! Очень мне здесь специй не хватает, поэтому хотя бы так, на грибках и травках матушкой-природой даденных! И ароматным хлебушком «шлифануть». Ух, хорошо! И квасочек медовый, сладенький, из кувшинчика запотевшего сверху. Благостно!

После обеда я сходил до Ярослава и узнал, что работы над печкою было решено временно прекратить, а наполовину отстроенный прототип №2 прикрыть чистенькой тряпочкой, дабы не видал Данила того, чего ему не надобно.

Не хочет батюшка игумен лишний раз мою полезность подчеркивать, и я его хорошо понимаю: наличие этакого кадра в любом монастыре, начальство которого не впало в маразм, является величайшей ценностью. Многочисленные полезные новинки и само мое довольство нынешней жизнью не могу не капать в репутационную копилочку Алексия. Приятно оно ему очень, ибо выражается в росте богатства и влияния. Слыхал тут – прирезала нашему монастырю Церковь землицы немножко, и я нескромно полагаю, что в этом есть и моя заслуга.

Не может человек без амбиций подняться до высоко поста, если он, конечно, не родственник самого главного начальника. Батюшка игумен не таков, он себя, что называется, сам сделал, из младшего сына сапожника сюда вот прыгнул, а значит с амбициями и умением нарабатывать связи у него все в порядке. Мне наказал перед Данилою «не робеть», и сам робеть не станет: да, за Захарьиным стоит государство, но за Алексеем-то сам Господь…

Знаю уже, чего Данилу сказать – очень вежливо отказаться переезжать. Желательно – не доводя разговор до прямого «ты мне не указ», а аккуратненько, намеками и рассказами о том, как мне хорошо здесь, и как плохо будет там.

Минуя рабочую суету, я добрался до своей кельи, сгреб писчие принадлежности и отправился сочинять список для «дяди Дани» на покрытую свежей соломой крышу – надоело глаза в полутьме ломать, вредно это, лучше на солнышке посижу, зимой-то такой благодати уже не будет.

* * *

– Едут!!! Еду-у-ут!!! – неслась над монастырем и окрестностями весть.

Мы с Федькой, Колькой и Тимофеем стояли на колоколенке и видели, что гости таки действительно «едут». Ох и внушительно едут – давненько уж передовая часть колонны из-за лесочка выглянула, а хвост ее всё никак не появится.

– Видал такие выезды? – спросил я телохранителя.

– Видал, Гелий Давлатович.

– Расскажи, – попросил я. – Как кто называется, кто чем занимается.

– Отчего бы и не рассказать, – пожав плечами, Тимофей взялся за дело. – Енти вот, что впереди едут, отроки да биричи конные, дорогу от людишек криками да плетьми очищают. За ними трубачи да лютники следуют, возвещают о приближении уважаемого человека. Эти вон, – указал дальше вглубь колонны. – С посохами – сотники верные. Ну а далее уж сам Данила Романович с ближниками едут, отсель не разобрать, но шапка темная вишь возвышается? Евойная.

– Вижу, – подтвердил я.

К этому моменту кортеж «дяди Данилы» успешно вывалился из лесочка на дорогу целиком, и стало видно, что большую часть в нем занимают однообразно одетые в синее сукно вооруженные люди. Конные, конечно – пехота в эти времена вообще не рассматривается: ни как атрибут статуса, ни как на что-то способная боевая единица. Ничего, все на круги своя возвращается, и станет пехота однажды «царицей полей», замкнув тем самым тысячелетний цикл, закончившийся когда-то на римских легионах. Просто огнестрела нет пока, а из него по всаднику стрелять одно удовольствие: силуэт очень крупный получается.

– Замыкает дружина боярская, – продолжил комментировать Тимофей. – Саблями да копьями в основе своей вооружены. Кафтаны, кстати, защиты не дают – так, покрасоваться, – добавил профессиональной антипатии к «ряженым», красивым солдатикам. – Ну а далее – обоз со слугами да кони запасные.

Едут телеги груженые да с лошадками к ним привязанными, да. Всего, если очень приблизительно, за сотню человек в «кортеже», а точно считать я не стану – некогда. Ну а с кортежем все понятно – спереди атрибуты власти, в центре – собственно власть, позади – тож атрибут власти, но уже утилитарный, способный защитить, накормить и обогреть «патрона». Полагаю, на местных такие кортежики еще и другое, предельно практического толка впечатления оказывают, демонстрируя грозную мощь самого государства, перед которым каждый всего лишь вошь беззащитная.

– Идем готовиться, – повел я свой маленький отряд к лестнице.

Спустились и направились «домой» – переодеться нужно – наблюдая остатки суеты и спешку жителей монастыря, направляющихся к северным воротам, через которые Данила Романович и въедет. Приходилось пару раз участвовать в организации и проведении некоторых мероприятий в прошлой жизни, и ощущения были очень похожи на нынешние: все с одной стороны в торжестве участвуют, а я – как бы с другой, отчего ощущаю сопричастность к некоторой тайне. Приятно и интересно, и даже почти совсем не переживаю за исход нашей с Данилой встречи. Важный я, и нахожусь в совершенно своём праве возложить на дядю Даню аристократический болт. Очень аккуратно, чтобы сабелькой не приголубил в приступе ярости – давно он рядом с Престолом трётся, уже, полагаю, и забыл, каково это, когда на тебя «кладут».

Мне у ворот дядюшку встречать не надо – не по рангу оно. Вот будь я на службе Государевой, да по должности «под дядей» испомещаясь – тогда да, пришлось бы, пусть и со скрипом зубовным (это ж какое ущемление настоящего Палеолога) да рядом нюансов в виде конфликта двух «социальных шкал»: местничества и должности.

Батюшка игумен тоже тот еще интриган, поэтому мы с ним разработали план встречи. «Рамочный», с широкими зазорами под импровизацию и «всякий случай», и Настоятель под первую его фазу даже выделил мне свою приёмную, чтобы не в келье мне дядюшку встречать, а как положено, причем с позиции хозяина – он же ко мне ехал и в кабинет шел, а не я к нему. Мало, ох мало в корне своем человечество изменилось – базовый набор манипуляций и сигналов уже давным-давно сформирован и активно используется и без засилья учебников по НЛП и прочим коммуникациям.

Во вред они частенько в мои времена шли. Все вроде бы нормальные люди, все понимают, кто и чего пытается «сманипулировать» при помощи всем известных методик, и тут бы к чертям собачьим это все послать, да нельзя – другие-то не пошлют, продолжая раскладывать всех встречных по картотечным шкафчикам, снабжая ярлыками да вырабатывая наиболее пригодную модель поведения. Общаешься такой с новым для себя человеком, а он, падла, тебя «зеркалит» да в голову поглубже залезть пытается. Обидно даже – я тебе что, объект для отработки полученных на очередном потешном тренинге навыков? Тоска зеленая, никакой искренности, одна сплошная атомизация общества. Печально, но честно – здесь малообразованным человеком как хошь вертеть без особых усилий можно при помощи самых простеньких манипуляций, а там… А там тоже можно, потому что когда все вокруг считают себя очень умными, на реальности они точно так же сказывается: от чистой гордыни и с железной уверенностью в том, что его-то такого умного никто не «кинет», бабло в клювике махинаторам аж в припрыжку несли – хотя бы за то, чтобы человек в пиджаке поделился вот этими «тайными» знаниями уровня «повторяй за человеком, от которого тебе чего-то нужно, его слова – всем это нравится!». Тьфу, вспоминать противно.

Форма одежды сегодня максимально парадная, но совсем-совсем не той «парадности», которая нужна. Белая, льняная, новенькая и чистая рубаха классического «рабочего» фасона – такие, с поправкой на материалы и состояние, носят местные трудники. Штаны – под стать, но тоже новые и льняные. Лапти – аж сияют новою дратвою в свете лучины и лучиков из крохотных окошек с дымоволоками. На голову – простенькая, лишенная сакрального значения, шапчонка. Поясок так и вовсе из серой сермяги. Картина «юродствующий Палеолог» завершена!

– Снесите-ка, братцы, яблочки вон те с ножиком в приемную, на стол батюшки Настоятеля поставьте, – велел я маленьким помощникам. – Постоишь аккуратненько в теньке за спиною моей? – спросил у Тимофея.

– Постою, Гелий Далматович, как Владыко и велел, – с поклоном ответил тот.

Вот и хорошо.

Глава 24

Художественная нарезка фруктов – искусство нехитрое, научиться ему можно буквально за день, еще за недельку отточить навыки, и вуаля – можно нарезать всякое на достойном уровне. Этим я сейчас и занимаюсь – разделив яблоко на дольки, легкими движениями ножа надрезаю и поднимаю кожицу, формируя яблочных зайчиков.

– Здравствуй, Данила Романович, – спустя пару потребных для завершения текущего зайчика секунд после появления важного гостя в приемной, поприветствовал я его, подняв взгляд от тарелки.

«Мне мои, даже настолько никчемные дела важнее тебя, дядя» – такой сигнал.

Чувствуется. И должность в дядюшке чувствуется, и происхождение – стоит он на пороге, на меня с каменной рожей смотрит, а аура вокруг него такая, что подсознательно хочется в ноги ему упасть. И падали – видел я, как по устланным коврами дощечкам Данила по монастырю шел, совсем не обращая внимания на валяющихся в грязи по обе стороны своего пути людей: привык, и воспринимает это как неотъемлемую часть своей жизни.

Хреновый из меня аристократ – ногами по грязюке топтаться не гнушаюсь, сам на кухне вкалываю часами напролет, в поту да копоти (и мне это нравится, что самое-то для окружающих странное), поклонов к себе не требую – сами кланяются – и даже регулярно отвешиваю в ответ приветливые кивки. Даниле Романовичу такое и в голову-то не придет, и не потому что он хуже или лучше меня, а просто потому, что родился и вырос он в хардкорном феодализме русского образца.

Прежде всего – глаза. Карие, обрамленные морщинами, холодные, равнодушные, повидавшие – на такой-то должности «повидать» сам Господь велел! – все темные стороны ранней русской государственности, усталые от этого донельзя, но блестящие от могучего, стоящего за ними, ума. Высокий лоб венчался аккуратным пробором, торчащим из-под каноничной, комично-огромной, «боярской» меховой шапки.

Тело Даниилы Романовича было укутано в парчовый кафтан ярко-лазоревого цвета. На груди – золотой нитью вышитые «кружева». Такого же материала и цвета портки, а пояс – кожаный, инкрустированный драгоценными каменьями и золотом. Ступни – в мягких сафьяновых сапожках с загнутыми носами. Это – так сказать «верхнее исподнее», а поверх кафтана Данила Романович изволили носить шубу из меха куницы. Середина сентября – совсем не то время, когда шуба реально нужна, поэтому дядя ее не надел как полагается, а набросил на плечи.

Высокий – под метр восемьдесят. Седины – ни капли, ни в опрятно постриженной и уложенной бороде, ни в видимых из-под шапки волосах. Тем более никакого «солидного» животика – как и положено представителю воинской (а иной в эти времена на Руси считай что и нет) аристократии, Данила Романович сызмальства учился ездить на лошади, махать сабелькой да постреливать из лука, а потом, когда подрос, стал всю эту «физкультуру» регулярно применять на практике, пусть и не во время сечи с татарвой, а на тренировочных поединках и в регулярных, потребных по службе, разъездах по Руси. Здоровенный, жилистый, очень опасный даже как автономная боевая единица, мужик.

– Здравствуй, Гелий Давлатович, – поздоровался гость в ответ, отвесив мне короткий, но все же поклон.

– Присядь с дороги, Данила Романович, – пригласил я его. – А ты чего, батюшка Алексий на дверь глядишь, неужто гостей монастыря твоего без радости Настоятеля лицезреть оставишь? – согласованно «одернул» сделавшего вид, что хочет уйти, игумена.

Сигнала два. Первый – «я здесь самый главный». Второй – «от Церкви в целом и от настоятеля в частности секретов у меня нет».

– Косяк растрескался, – отмазался Алексей и сиротливо пристроился на скамеечке у правой стены.

Устало вздохнув, он прислонил к стене свой парадный посох, с коим и встречал дорогого гостя, перекрестился на Красный угол и изобразил на лице высочайшие смирение. Сигнал – «сами решайте, а я тут типа мебель».

Дядюшка тем временем при помощи придержавшего шубку и шапку, а перед этим смахнувшего тряпицей со стула отсутствующую пыль слуги уселся, а кроме слуги за его спиной встала пара воинов. Немного силового давления под благовидным предлогом соблюдения техники безопасности. Общался однажды с таким, любил парочку «быков» за собой таскать, да как, падла, горесть изображал – ох и рад бы, мол, от гнета охраны избавиться, да враги не дремлют…

– Гостей, я слыхал, на Руси хлебом-солью встречать принято, – улыбнулся ему я и пододвинул тарелку. – Отведай зайчиков моих, Данила Романович, окажи милость.

Сигнал «ты мне вообще доверяешь?». Важнейший, требующий от Данилы великого риска – все они тут под угрозой «потравы» ходят, она в эти времена забава сильно популярная. Не зря яблочки – светленькие они, чистенькие, любой чужеродный элемент на них сразу в глаза бросается, и этим я облегчил Даниле необходимость отвечать.

– Дивно, – оценил он мою работу. – Этакую красоту и кушать-то жаль, – каменное доселе лицо явило улыбку, с которой Данила «зайчика»-то в рот рукою слуги (и ведь даже капелькой жеста не говорил, чего хозяину требуется – не выучка у слуги, а талант!) и закинул, демонстративно-смачно вгрызшись почти лишенными прорех зубами.

Доверяет, получается.

– Спасибо на добром слове, Данила Романович, – поблагодарил я. – Люди вокруг меня нынче добрые, набожные да трудолюбивые, и благодарен я им от всей души за приют и помощь сироте чужеземному. Да только оценить высокой кухни им нельзя – перед Господом за то строже других отвечать будут. Останешься с нами до завтра, Данила Романович? На трапезу, кою своими руками приготовлю, расстараюсь ради человека, что по достоинству ее оценить сможет.

На виске жующего и слушающего меня Данилы задергалась жилка. Приехал ко мне тут, понимаешь, аж из Москвы в глушь нафиг не упершуюся, отложив свои без дураков государственной важности дела, а я в костюме чуть ли не прислуге тут юродствую, под фанатика кулинарного кошу. Бесит так, что хоть сейчас мне хлипкую шею многоопытными руками свернуть готов!

Чистосердечное мое в этой ситуации поведение дядей даже не рассматривается как версия – Палеолог таким быть может только умышленно, невзирая на возраст и былое социальное положение. Это – кровь, в которую дядюшка, как настоящий аристократ, верит еще крепче чем в Бога, ибо крови он своим положением и обязан. Юродствую – значит чем-то сильно недоволен. Значит – обиделся, а обиду себе позволить благодаря происхождению я могу. Не моя она проблема, а очень даже дядюшкина.

– Ежели дозволишь прямо сказать, Гелий Давлатович, – наклонился Данила над столом, укрепляя зрительный контакт и создавая иллюзию доверия. – Недостойно Палеолога самому на кухне спину над котелками гнуть.

– Грех во мне, Данила Романович, – потупившись, вздохнул я. – Бесы чревоугодия крепко в душе сидят. И тщеславен – Господь законы всего нашего мира установил, и даже то, что всё тяготеет к матушке-земле… – для иллюстрации я уронил со стола перо, и мы проводили его падение взглядом. – Есть закон Божий. Пропитывает воля Его все земное бытие, одному лишь Его замыслу природа подчиняется, и та ее часть, что питает наши бренные тела, вызывает у меня любопытство неуемное. Репа, к примеру…

Я со смаком и увлеченностью поведал растерявшемуся от такого поворота Даниле Романовичу и тихонько улыбающемуся настоятелю о способах приготовления репы – от банальной варки до ферментации по недавно освоенному нами рецепту.

Сигнал – «смотри, я же почти блаженный, ну зачем оно тебе?». Когда я замолчал, Данила попытался взять разговор в свои руки:

– Невелики грехи. За тобою я приехал, Гелий Давлатович. Повиниться, что не встретили тебя на Руси как подобает. Не из пренебрежения сие, и не из злой воли – не ведали мы попросту, какой великий человек собою Русь озарит словно солнышко весеннее, – Данила без видимых усилий над собой снял с головы свою смешную шапку и склонил передо мною голову.

А волосы-то чистые – моется важный государев человек, даже в пути далеком себе пачкаться не позволяет.

– Нет у Руси Святой вины предо мною, – ответил я. – Одно лишь добро и желание помочь ближнему видел я здесь. Спасибо, что проделал ради меня такой долгий путь, Данила Романович. Даже думать боюсь о том, насколько тяжела твою служба и насколько ценно твое время.

Доброе слово Даниле было приятно, и улыбка его вернулась на лицо в новом, чуть более искреннем, качестве.

– Поедем в Москву? Чего тебе, прости, батюшка, – вскользь, с высоты своего ранга, повинился перед настоятелем. – В глуши сидеть, Божьим людям беспокойство чинить? Чего люди о нас подумают? Живой родич Государя в монастыре под Москвою словно опальный сидит, да вины-то нет на тебе никакой. Нехорошо это.

Выслушав и сделав вид, что обдумал – давно уж обдумал, я же из времен побыстрее – я сначала спросил у Настоятеля:

– Большое ли беспокойство причиняю я монастырю, батюшка Алексей?

– Беспокойство чинишь большое, – с улыбкой ответил он. – Да доброе, пользу великую приносящее. Ежели и далее такое чинить станешь, от всей души за тебя Господа благодарить стану, как делал это с самого твоего появление в нашей скромной обители.

– Хорошо мне в глуши, Данила Романович, – признался я. – В Москву приеду, и начнут ко мне гости захаживать, разговоры вести душные да коситься нехорошо. Затем другие приходить станут, выведывать, о чем с первыми говорил, да свое, опять душное, предлагать. Прав ли я?

– Прав, – со вздохом признал Дворецкий всея Руси. – А ты и не знаешь никого, кто за кем да под кем стоит, кому чего надобно…

– Не знаю, – согласился я. – И узнавать не хочу настолько, что нутро в узел сворачивается. Не из гордыни, из нежелания навредить. А навредить-то я могу сильно сам того не желаючи – просто аки знамя вздернут над головами буйными, а я буду в тереме золотом сидеть пленником почетным.

– Можешь, – с совсем уж тоскливым вздохом признал Данила.

– На Русь я служить приехал – это главное, – продолжил я. – Кухня-не кухня, это неважно. Государю и державе ему Господом вверенной не токмо беду учинить могу, но и пользу великую, – обозначил лояльность старшему родственнику. – Но – не в Москве, и не через разговоры душные, а здесь, в глуши, – наклонившись через стол, я шепотом на ухо выложил козырь. – Как думаешь, Данила Романович, поможет Государю нашему Греческий огонь?

Дядюшку аж подбросило на стуле – в самое сердечко легендарное «вундерваффе» попало, и в голове нарисовались дивные картины сгорающих заживо татарских племен и пылающие стены условной Риги.

– Не быстро, – сел я обратно. – Через пять лет – слово даю, сделаю, но стараться буду сделать раньше, – обозначил срок негласной просьбы не пускать ко мне важных гостей.

Я – не нефтяник и даже не химик, но методом проб и ошибок да с Божьей помощью…

– Я передам твое желание Государю, – пообещал Данила Романович. – Но, ежели будет на то его воля…

– Подчинюсь, как и всякий добрый житель Святой Руси, – подтвердил я лояльность.

– Не ожидал я здесь отмытого юродивого встретить, – поделился разочарованием Данила Романович.

– Иннокентия-то? – притворился я дурачком. – По пути встретили?

– Тебя, Гелий Давлатович, – фыркнул дядюшка.

Формально – не оскорбление, а даже комплимент, но все всё понимают.

– Жарко в шубе-то поди? – посочувствовал в ответ я.

– Привычно, – не обидевшись, ухмыльнулся Данила и заметил. – Похож ты на деда очень, Гелий. Лет через десять и не отличить будет.

– Не видел, не знаю, – вздохнув, развел я руками. – Но спасибо тебе, Данила Романович.

– Письмо Гелий читать отказался, – влез в разговор батюшка.

– Прям так и «отказался»? – удивился Данила. – Там же…

Быстро прикрыв уши ладонями, я зажмурился и заявил:

– Не слышу и не вижу! – после чего аккуратно приоткрыл один глаз, убедился, что дядюшка ничего не говорит, и убрал ладони с ушей.

– Твоя воля, – признал за мной право на неведение (или просто не поверил) Данила.

А мне и смотреть на самом деле не надо – даже бекграунда очень поверхностно знакомого с историей достаточно, чтобы по начавшейся вокруг меня «тряске» вкупе с фамилией понять, что у меня права на трон есть. Не наш, Византийский, и реализовать это право мне не суждено (да я и не хочу!), но репутационная «плюшка» что надо.

Подумав, Данила сменил тему:

– Скажи – как погиб брат мой?

Настоящий отец этого тела, Давлат. «Брат» не прямо «брат», а слово для обозначения родственности и классовой солидарности. Я этого конечно не знаю, врать на эту тему приходится впервые, но уверенно выдам заготовленную, непригодную к проверке от слова «совсем», легенду: