Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Так только дети умеют: все нормально, спокойно себе проводишь время, на мир светит ласковое летнее солнышко, и тут БАХ – мощным ударом в самое нутро прилетает такой наивный и такой сложный вопрос.

– Смерть – это как родиться наоборот, – осторожно ответил я. – А чего батюшки про нее говорят?

– Что смерть – это просто ступенька на пути к Богу, – ответил Федька. – Только ежели люди к Богу уходят, почему все грустят?

Ну и что с ним с таким делать?

– Потому что людям грустно, когда другие уходят навсегда, – ответил я то единственное, что мог.

– Грек идет, богатства несет! – внезапно раздался сверху голос юродивого.

Подняв взгляд, я увидел склонившийся с монастырских ворот силуэт Иннокентия. Расхохотавшись, тот бросил в меня чем-то, я на автомате увернулся, а когда поднял взгляд обратно, юродивого уже не было. Опустив глаза, я увидел валяющийся в дорожной пыли, ржавый и кривой гвоздь. Шизофреник средневековый, блин.

Глава 11

Пока мы с мужиками сооружали второй тандыр, монастырь переживал очень неприятные для себя и всех его жителей перемены. Сегодняшней ночью доселе не шибко наглевший, трусоватый и надолго «залегающий на дно» после «дела» ворюга потерял голову и слегка «пощипал» жилой корпус, который я для себя окрестил «общежитием монахов среднего ранга». Они тоже у купцов закупались, и по утру обнаружилось аж трое пострадавших.

Крыс ненавидят в любом социуме, и это на взгляд любого здравомыслящего человека единственно правильное отношение к оным субъектам. Кража сама по себе грех, даже если воровать что-то у врагов (хотя тут есть нюансы), а когда внутри монастыря заводится тот, кто обносит своих же… Хуже этого может быть только маньяк.

Епископ, которые скоро нагрянет, по общему мнению всех, с кем я об этом разговаривал, едет не ради инспекции, а лишь прикрывается ею, на самом деле собираясь по просьбе игумена поймать воришку и вернуть монастырю покой. Соверши свой грех воришка один-два раза, никто бы в набат бить не стал, а напротив – постарались бы «замолчать» проблему. Суеты лишней, особенно если в ней участвует начальство, никто не любит, но решить проблему своими силами местные не смогли, а вор, собака проклятая, грешит систематически и униматься не собирается.

Так-то первая кража еще месяца за три до моего здесь появления случилась, но длинный интервал до следующего преступления – аккурат на второй день моего в монастыре пребывания – никого не обманул: тот же это лиходей, как пить дать!

Впрочем, «детективная миссия» епископа не помешает ему и впрямь провести инспекцию. Чего два раза ездить? Удобно очень: в ходе расследования все равно придется шататься по монастырю и опрашивать его жителей, так чего бы заодно отчетик в аппарат не составить?

Ну а ворота монастыря с сегодняшнего утра закрыты наглухо, и не работают ни на впуск, ни на выпуск людей. Если бы местные знали словосочетание «чрезвычайное происшествие», они могли бы называть случившееся «режимом ЧП», а так им приходится грустно шутить про осаду и много разговаривать о воровстве: и чехвостя ворюгу, и ведя длинные диспуты о природе воровства. Это мужики-работяги, с которыми я большую часть времени тусуюсь, люди очень даже рациональные, философии и богословию в целом чуждые, а вот монахи здесь общаются как надо, о Вере, Боге и прочих высоких материях.

Помимо блокады, по воле игумена приняли и другие меры: удвоилась и дневная, и ночная охранные бригады, в кельях и служебных помещениях прошли (и проходят до сих пор) повальные обыски. Причем довольно хитро – чтобы не допустить обид на недоверие, инициативу как бы выдвинули «низы». Прятать нам нечего, братцы, давайте обшмонаемся по доброй воле, дабы старшим батюшкам не пришлось делать это принудительно. Нормальное перекладывание властью ответственности за непопулярное решение на сам «народ», короче.

Ограничили и свободное перемещение по монастырю. Теперь в храм да столовую ходят не как раньше, хаотично собирающимися группками, а колоннами под предводительством старшего батюшки, в соответствии с имеющимися в его голове списками, а вне колонны покидать места работ запрещено. Даже мне запрещено, несмотря на очевидное алиби – из-за того, что я чужак, внимание ко мне с самого начала приковано особое, и при каждом акте воровства я благополучно дрых в своей келье, о чем есть свидетельства «дежурных».

К счастью, вчера, после работы, я успел сделать то, что не получилось бы сегодня – сходить в небольшое крыло каменного «административного» здания, монастырскую библиотеку. Там я ни разу не был, поэтому, сказав «боевому монаху» цель своего визита, с удовольствием крутил головой. Интересное началось сразу за привычно темным и узким коридором: большой зал был оснащен столами, лавками, шкафами с наименее ценными книгами (не так уж их много здесь, но часть, уверен, в будущем будут являться культурно-исторической ценностью) и обладал чуть более большими, чем обычно, окнами – для компенсации зимних температур предусмотрена пара каминов в обоих концах зала. Ну как «каминов» – так, очаги, и коптят они когда работают не хуже кухонных.

Книги поценнее хранятся в кельях и «офисах» старших монахов и специальных, усиленно охраняемых книгохранилищах и ризницах, а здесь – только то, что потребно для обучения или активного переписывания.

Вот последнее – точнее, не само переписывание, а профильный монах – мне и был нужен: выдав ему лист и мелкую монетку, я попросил его соорудить «азбуку». Могу и сам, конечно, там букв не то чтобы сильно больше, чем в привычном мне алфавите, но у него-то получится красивее, а это для неизбалованного каллиграфией и яркими красками Федьки, возможно, послужит дополнительной мотивацией.

Монах-переписчик работу сделал как говорится «не отходя от кассы» – сразу же вооружился кисточкой, макнул ее во флакончик с красными чернилами и показал класс, всего за пять минуток украсив лист аккуратными, украшенными теми же «летописными» завитушками, буквицами. Монетка, кстати, ушла не в карман к нему, а будет потрачена на пополнение канцелярских запасов. Мог и наврать в этом моменте, но народ здесь даже среди не носящих рясы с подрясниками ко вранью не склонен: веруют все, от мала до велика, и даже если за ложь не накажет Господь, за нее крепко спросят окружающие.

За остаток позднего вечера Федька выучил классическое трио «Аз, Буки, Веди», а остальное мы учим прямо сейчас, потому что ни я, ни пацан очень удачно не заняты. После изучения азбуки попробуем научиться читать по слогам, но вообще я подумываю сунуть уже чего-то одному из склонных к учительствованию монахов, потому что даже средневековый педагог, если имеет богатую практику, гораздо лучше в плане облучения азам грамматики и счета, чем кондитер из будущего.

* * *

На кухне было малолюдно: вечер, основная работа давно закончилась, но в свете прибывающего уже послезавтра епископа батюшка келарь передал мне намек от игумена, мол, было бы здорово угостить уважаемого человека чем-нибудь этаким. Ну да, Мясоед закончился, наступил Успенский пост, придется попоститься, но епископ-то нагрянет первого августа, в Медовый Спас, а значит пиру быть, пусть и «веганскому». Мясные, молочные и «яичные» продукты в Успенский пост запрещены, что никоим образом не усложняет мою задачу: много, настолько много в голове блюд, что несколько «слитых» сейчас вообще на мою профессиональную востребованность не повлияют – мне еще многие годы будет чем удивить даже самого взыскательного едока, а когда этот этап жизни останется позади, мне уже и блюда-то «придумывать» будет не надо.

Помимо меня и батюшки келаря, здесь присутствуют повар Михаил и парочка его ближайших и опытнейших коллег. Готовим мы не на всех, как это обычно на кухне происходит, а маленькие порции, чисто попробовать и одобрить в качестве составляющей грядущего пира. В данный момент Михаил под моим руководством варит грибной соус, а я – заворачиваю в капустные листья разную начинку, типа долма:

– Листья любые можно использовать: хошь – капустные, хошь – свекольные, хошь – виноградные, лишь бы не горькими были да не шибко твердыми.

Начинка простая, «веганская»: овощи, гречка, грибы.

Рядом, за отдельным столом, занимаются тестом другие повара. Пирогов не будет, будут пряники, причем не абы какие, а «утилизационные». Сегодня, заглянув на кухню перед обедом – чисто посмотреть как дела идут, вдруг чего посоветую, отчасти мое детище все же – я узрел, как Михаил ругает младшего повара за то, что тот припер негодный, сильно забродивший мед. Полагаю, такой можно перегнать для злоупотреблений, но в целом он даже в медовуху не годится, и его как правило выбрасывают или сбывают кому придется за бесценок, терпя убытки и давление жабы.

Словом – когда я предложил пустить порченный мёд в дело, Михаил был очень рад, а батюшка келарь тем более: повару-то «переводить» продукты мешает природная рачительность, а келарю по должности за это переживать приходится.

Медовые пряники будут, постные, без яиц. С религиозной точки зрения не докопаться, и я был рад, что еще до режима ЧП и до обретения Федьки сносил свои вещи в монастырскую прачечную. Там я нашел поташ, карбонат калия, без которого пряников из такого меда бы не получилось. Эксперименты проведены еще до начала приготовления долмы и грибного соуса – я нагрел немного забродившего меда в отдельных котелках, поэкспериментировал с долей поташа и остановился на образце золотисто-карамельного цвета.

Повторив «образец» в бо́льшем объеме, я добавил туда муки и велел поварам как следует поработать над тестом. Работа механическая, поэтому доверить её «современникам» можно.

Варить, жарить и печь мне искренне нравится, поэтому весь процесс на душе царили мир и покой. Впрочем, переживать мне вообще не о чем. Сундук с ценностями надежно заперт замком, хотя бы один из трех тандыров (не испытывали еще, завтра начнем) заработает и без всяких предсказаний средневековых шизофреников, а даже если нет, я честно предупреждал батюшку келаря о том, что в свете ограниченного прибытием епископа срока лучше не выпендриваться, а соорудить более простой, «земляной» тандыр на основе ямы. Самодурство никогда нельзя исключать, но гнев – это вообще-то грех смертный, а батюшка келарь человек пусть и строгий, но справедливый: в этой оценке единодушен весь монастырь.

Проблема с воришкой меня тоже не заботит: мой сундук надежно заперт на замок, а послезавтра прибывший епископ начнет расследование. Уж не знаю, как работает сыск в эти времена, когда ни тебе камер, ни дактилоскопии, ни прочих прелестей новых времен, но, раз лиходеев ловить умудряются, значит методика отработана. Церковь – это огромная, могущественная структура, чуть ли не государство в государстве, и в ее распоряжении от этого есть любые кадры, от крестьян и разнорабочих до архитекторов и «силовиков». Короче – в детективные таланты епископа я верю так же, как и все окружающие. Не завидую воришке.

В общем, будущее выглядит хоть и мутновато, но в холопы меня даже если вдруг все пойдет не по плану не «разжалуют» и тем более не казнят. В эти времена, в моем положении «чужого среди своих» о большем и мечтать-то нельзя.

Долма с соусом были готовы, вылепленные из теста пряники отправились запекаться, мы с коллегами принялись пробовать новинки, а я – параллельно думать о грустном, но абстрактно-грустном: на душе все еще мир и покой. Пищевое производство – это «производство» в полном смысле слова, со всеми его актуальными для любой сферы деятельности атрибутами. В том числе – стандартизацией готовой продукции и максимально точным ее воспроизводством.

В этом смысле окружающему мир похвастать нечем. Здесь нет нормальных, качественно держащих одну и ту же температуру, печей и духовок. Сырье всегда разное, потому что сельскохозяйственное производство моего времени – это тоже производство, и те же корнеплоды одного сорта в плюс-минус схожих условиях вырастают схожего размера и качества. Да здесь даже технологических карт для каждого блюда нет! Ингредиенты, даром что весы на кухне имеются, почти всегда сыпят на многоопытный «глазок». Короче – даже одни и те же, много лет подряд приготовляемые продукты, «на выходе» прискорбно часто получаются разными как по вкусовым, так и по эстетическим качествам.

Короче – если я хочу вывести современную кулинарию на новый уровень (а я хочу!), мне придется долго и упорно работать. Со временем, когда репутации прибавится, станет попроще с «человеческим фактором» (заслуженные кулинары Руси перестанут настолько сильно сопротивляться переменам), но технически сложнее гораздо. Я с дровяными и угольными печами работал, но… Печка из будущего и печка актуальная – это настолько разные приспособления, что я даже не знаю с чего начать. Ладно, главное – начать, желательно с запасом ресурсов, которые не очень жалко, но до этого еще далеко.

Макнув «долминку» с гречкой в грибной соус, батюшка келарь откусил половину, вдумчиво пожевал, проглотил и вынес вердикт:

– Лакомо.

– Жевать не надо толком, Его Высокопреподобие оценит, – покивал Михаил, закинув в себя «долминку» с мелко нарезанными овощами.

Кстати про «жевать» – ходил я к кузнецу, показывал ему схемку, но тот попросил либо «отмазать» его от регулярных работ на монастырские нужды у батюшки келаря, либо заплатить столько, чтобы кузнец мог взять «отпуск за свой счет», освободив время на долгую и муторную новинку. Я и пытаться пока не стал – на простой путь зажал денег (как-то они быстро кончаются, не привык я каждую копеечку считать, с тридцатилетнего возраста даже на цены перестал смотреть в прошлой жизни – зачем, если мне по-любому хватит на все, что хочется?), а к сложному, когда через доброе слово и обозначение перспектив батюшка келарь сам кузнеца от регулярной нагрузки освободит, репутации мне покуда не хватает. Ценны они очень, человеко-часы кузнечные, и простой в пару недель (а столько «на выпуклый глаз» кузнец и запросил) монастырю обойдется дорого.

Младшие повара тоже попробовали, выводы начальства разделили, и, пока прянички готовились, мы с удовольствием умяли остатки долмы.

– Второй уж раз чего-то в листья заворачиваешь, – вспомнил «рыбные палочки» батюшка келарь. – Неужто только сие отец твой, Царствие ему небесное, – перекрестились. – Тебе и доверял?

Делать выводы на основе наблюдений одно из важнейших умений для человека, но всегда нужно сначала набрать нормальную статистику, а не как здесь. Торопится батюшка келарь, но это из простого, понятного и не осудительного любопытства: ну интересно знать, чего еще этот грек умеет.

– А пряники как же? – улыбнулся я ему. – Их-то заворачивать не будем.

Николай хмыкнул, признав мою правоту и нагло спросил:

– А чего ты тогда токмо для Его Высокопреподобия да епископа чего-то сготовить сподобился?

– На Западе есть слово «актив», – ответил я. – Сиречь – знания, умения или возможность толково управлять теми, у кого хватает первого и второго. Сюда же можно отнести деньги и, скажем так, «средства производства». В нашем случае – это все жизненно важное или хотя бы прибыльное для монастыря. «Активами» монастыря распоряжается Церковь, а у меня, батюшка Николай, из «активов» только остатки добра в сундуке да то, что в голове у меня есть. «Активами» распоряжаться нужно рачительно даже тогда, когда они в избытке, а я – по-прежнему чужак в чужой стране, даром что люди меня окружают добрые. Истрачу все «активы» сразу – придется лишь на милосердие людское уповать. И мы же заранее договорились, что сразу и всего не будет.

– Два блюда с листьями, пряники да убытки из-за тандыра твоего, – подсчитал келарь. – Негусто.

– Кормежку вашу с лихвою отработал, а о большем мы с тобою потолкуем, когда тандыр завтра испытаем, – пожал я плечами. – И ты позабыл о самой этой кухне. Обеды уже сейчас без утраты вкуса быстрее готовятся, а это я еще и не начал. Не гордыня сие, а реальность, батюшка, – сработал на упреждение.

– Не дави на Гелия, батюшка Николай, – неожиданно вступился за меня Михаил. – Любому бы на его месте страшно было, а иные так и вовсе руки бы опустили, в унынии погрязли да сгинули бы от него.

– Так я не давлю, – быстренько включил заднюю Николай.

И вправду справедливый – ежели правду слышит али видит, не стесняется признать. Прискорбно редкое качество для начальства всех уровней в моем времени, надо признать. Да я и сам таким грешил, хотя бы для вида: нельзя начальству ошибаться, это ж получится «Акелла промахнулся». Ой, да что там «начальство» – по пальцам двух рук могу пересчитать людей из прошлой жизни, которым хватало мужества признать неправоту. Не знаю, как с этим в других монастырях, а тем более при Дворах – от самого важного до боярских – но мне с актуальным начальником очень даже повезло.

Глава 12

Ночью я спал плохо – за окном бушевала гроза, струи ливня тарабанили по крышам, подоконникам и ставням, вспышки молний ярко освещали келью даже через крошечные щели в последних, а приходящий за вспышками гром словно сотрясал казавшиеся несокрушимыми каменные стены.

До последнего я надеялся, что смущающая меня, какая-то детская, недостойная взрослого мужика, фобия со мной в эту жизнь не переехала. Дождики я в этом мире уже видел, видел и далекие, слабенькие молнии, слышал растерявшие силу из-за пройденного пути раскаты грома, и это только подкрепляло мою надежду: как и положено взрослому человеку, мне было на это все равно. Но эта буря…

Вспышка молнии заставила пропотевшего от страха меня вздрогнуть и зажмуриться в ожидании грома. Один, два, три…

БАХ!!!

Стало страшнее – в прошлый раз он пришел на «четырех», а значит гроза приближается.

– Господи, спаси и сохрани мя. Аминь, – дрожащими губами повторил я такую короткую, но такую мощную молитву и перекрестился не менее дрожащей рукой.

Завидую Федьке – спит как убитый, хотя по возрасту это ему бояться положено, а не мне! Ох, грехи мои тяжкие…

БАХ!!!

– Господи, спаси и сохрани мя. Аминь.

В прошлой жизни почти пять лет и очень много денег на походы к психиатрам и психологам слил. Без счета «народных» способов перепробовал. Да что там «без счета», а тупо все, о которых знал, а копал в эту сторону я на совесть. Тщетно люди с красивыми дипломами и грамотами на стенах копались в моих мозгах, пытались гипнотизировать, отправляли на процедуры и изо всех сил пытались найти в лечении прогресс – на пятый год терапии я смирился с тем, что с астрафобией мне придется жить до конца моих дней и забил.

Мама рассказывала, что когда мне было три годика, мы семейно, с родным тогда еще отцом, ездили пожарить шашлыки на реку. День обещали погожий, и именно так он и начинался, но потом, откуда ни возьмись, грянула буря. Родители тогда решили, что долго она не продлится – и так оно и оказалось, за полчасика тучки «рассосались» – и мы дожидались ее окончания в машине. Пока мы в ней прятались, молния мощным разрядом превратила в обугленные щепки стоящее в паре метров от нас дерево. Испугался я тогда настолько, что даже сейчас, угодив в чужое тело и в чужие времена, ничего не могу с собой поделать.

Бах!!!

– Господи, спаси и сохрани мя. Аминь.

Гроза закончилась только под утро, и последний ее час я с неописуемым облегчением отмечал увеличивающийся промежуток между вспышкой молнии и приходом грома. Страшнее всего было тогда, когда между ними я даже одной жалкой секунды насчитать не смог. К счастью, ничто не длится вечно, и буйство стихии тоже. Одна секунда, две, три, четыре, пять, и вот небеса затихли совсем.

– Слава тебе, Господи! – перекрестился я в честь окончания грозы, чувствуя, как напряжение покидает мое липкое и мокрое от пота тело.

Ощущение такое, словно с медведем на узкой лесной тропке миром разминулся.

«А ведь громоотводов я здесь ни разу не видел» – пришедшая в голову мыслишка заставила меня вздрогнуть от короткой, но сильной волны вернувшегося страха. Ох малы шансы получить разряд прямо в ставни моей кельи, но ни разу не нулевые! Даже вероятность в 0.00000001% для меня слишком много. Вся моя недвига в прошлой жизни была от молнии защищена всеми доступными мне средствами. Немного помогало, я даже порой поспать в ночную грозу умудрялся, а здесь… А здесь я с голой задницей против буйной стихии!

– Господи, спаси и сохрани мя. Аминь.

Нужно озаботиться громоотводом, и плевать, что заказ большой железной фиговины опустошит мои и без того никчемные капиталы – это для меня жизненно важный вопрос. Батюшка келарь-то на такую чушь (в его глазах) тратить монастырские ресурсы не станет. Решено, сразу после Заутреней к кузнецу пойду.

Я разбудил Федьку, и мы пошли на утренние процедуры. Влажный, наполненный озоном и лишившийся пыли да гари очагов воздух был прохладен, крайне приятен, и в купе с пробежкой и омовением в бочке немного сгладил последствия беспокойной ночи. Я почти свеж, почти полон сил, и очередной раз спасибо Господу за то, что даровал мне новую молодость – хрен бы я в своей прошлой жизни после такой ночки что-то конструктивное сделать смог, а теперь – ничего, только спать хочется. Увы, «тихого часа» монастырский режим дня не подразумевает, а значит придется терпеть до заката.

Ну и ладно, лучше порадуюсь тому, что к пятку чистящих зубки ребят добавился десяток взрослых, среди них – монахи Павел и Софроний, с которыми я сошелся лучше всего, и закадычный друг каменщик Ярослав, который, в отличие от обладателя поганого характера Василия, в потребность ухода за зубами поверил. Авось, так и весь монастырь первенство по сохранности зубов выиграет! Жаль, что такого конкурса не существует.

В неплохом настроении, в окружении приятных для меня (а таковые здесь все, кто не точит на меня остатки зубов) людей я направился в храм, не забыв порадовать спутников рассказом про невыразимо удивительную тварь «утконоса», и привычно отстоял Заутренню, в процессе немного пересмотрев свои взгляды на громоотвод.

Очень много бледных да не выспавшихся лиц в храме. Очень много сбоев в доселе доведенных до автоматизма движениях. Больше обычного искренности в них и шепчущих молитвы губах. Что ж, Средневековье вокруг, и народ буйство стихии в массе своей не шибко любит. Многие этой ночью мучались бессонницей, вздрагивали от раскатов грома и судорожно повторяли «Господи, спаси и сохрани мя. Аминь». Может и не станет вредничать батюшка келарь, а может наоборот, спишет страхи на недостаток кротости и Веры да пошлет подальше. Не спросишь – не узнаешь.

– Беда случилась, Гелий, – едва мы вышли их храма, растерял привычный вид Ярослав.

Теперь он выглядит очень встревоженным.

– Какая? – напрягся я. – И чего сразу не сказал?

– Да чего утро портить? – привел он обезоруживающий аргумент.

– Тандыры залило? – предположил я худшее.

Дождь может случиться в любой момент, поэтому над тандырами в случае нужды сооружаются навесы, а сами изделия укутываются в условно-непромокаемые тряпки. Каучук человечеством еще не освоен, и до настоящей «непромокаемости» местным материалам как до Луны пешком.

– Да не, навесы добро от дождя укрыли, – покачал головой Ярослав. – Оба тандыра сухие.

Начав догадываться и ощутив от этого удушающую волну страха, я спросил, уже зная, какой ответ получу:

– А третий?

– А третий молнией приложило. Навес в щепки, тряпки сгорели, а тандыр чуть ли не пополам треснул.

ДА ОТТУДА ДО КЕЛЬИ МОЕЙ РУКОЙ ПОДАТЬ!!!

Закусив губу, я подавил подступающий приступ паники – всё, не о чем переживать, всё уже случилось, а я цел и невредим – и ответил:

– Посмотрим сейчас. А ты когда посмотреть-то успел?

– Да я и не успел, – признался каменщик. – Мне караульщик сказал, Ерофей – они туда еще ночью сбегали, поглядели быстро и назад. Страшная гроза была, – вздохнул.

Представив себя на месте вынужденных куковать на улице этой страшной ночью стражников, я ощутил пробежавшие по спине ледяные мурашки и постарался выбросить это из головы: сейчас поважнее проблема есть.

– Страшная, – согласился с Ярославом. – Ничего, нам и двух хватит, – увел разговор подальше от обсуждения стихии.

– «Три чаши сложили, да одна для воды мертвой, что не поит», – тихо, с мистическим трепетом в голосе и горящими от соприкосновения с чем-то неземным, процитировал Ярослав «пророчество» юродивого. – «Другая – для вина тихого, доброго. Третья – для мёда пьяного, что опрокинет пьющего в самые небеса, и да покарают они его за дерзость».

Закончив, он с таким же, «потусторонним» выражением лица посмотрел на меня.

– Покарали третий тандыр небеса, получается, – смирившись, развел я руками.

Ну совпало, ну и что? В мире и не такие совпадения случались, от этого даже специальная наука родилась – конспирология. Способен ли средневековый шизофреник время от времени изрекать что-то, на что потом можно «натянуть» какое-то происшествие. Да и в мои времена любителей так делать было как грязи, а здесь, когда мистическое мышление является доминирующим… Ай, ладно, юродивый точно не моя забота, пусть тут сами его культ пестуют, а я своими делами буду заниматься.

«Гвоздик» – напомнила о «знамении» собственная, ответственная за мистическое мышление, часть сознания.

«Пусть себе лежит гвоздик» – отмахнулась рациональная.

Мало ли чем безумцы кидаются. Спасибо, что не тем самым, было бы гораздо неприятнее.

* * *

По прибытии в наш попорченный молнией закуток я сначала еще разок испугался, осмотрев раскуроченный, треснувший и подкоптившийся тандыр, а потом переключился на более конструктивные мысли: просто совпало, юродивый-то прямо по порядку судьбу тандыров перечислял, разрушиться полагалось третьему по счету, а молния угодила во второй. С другой стороны, он не то чтобы пальцем тыкал в каждый в разные моменты «предсказания», а вывалил все скопом, без деталей. Очень, надо признать, удобное «предсказание».

Быстренько покомандовав работниками на тему «убрать территорию рядом с прототипами один и три», мы с Ярославом и Василием убедились в том, что «выжившие» тандыры целы, раствор их высох, а значит можно начинать испытания.

– Сбегай до кухни, – велел я своему маленькому помощнику. – Со всем уважением передай батюшкам келарю и Михаилу наше с уважаемыми мастеровыми…

Мужики горделиво приосанились.

– … Приглашение на проверку тандыров.

– Батюшка Михаил который главный по кухне или по конюшням? – уточнил Федька.

Попадаются одинаковые имена у батюшек, поэтому вопрос не глупый, а вполне нормальный: ну откуда Федьке знать, какой именно Михаил нам потребен?

– По кухне, – уточнил я, и пацан убежал.

– Хорошо учится? – спросил Ярослав и за неимением здесь досок – всё, унесли, строить-то ничего больше не планируем – опустился на корточки, привалившись спиной к стене здания.

Василий опустился рядышком, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать их примеру:

– Не проверял пока, – признался я. – Да и нечего проверять там, его азбуке никто раньше и не учил.

Ребят здесь учат в основном Богословию (в той его части, которую должно знать маленьким русичам) и немножко счету, который полезнее чтения: читать здесь особо нечего, а считать по жизни приходится всем и всегда.

– Правильно ты это придумал, грамотный человек-то никогда не пропадет, – одобрил Ярослав. – Вот ежели бы мы с Василием читать да писать еще маленькими научились… – вздохнул с тем выражением лица, которое я в прошлой жизни порой наблюдал у скорбящих об отсутствии у них высшего образования людей.

Занятно, что почти все из них смогли неплохо устроиться в жизни. Комплексы.

– В самой Москве бы жили, уважаемыми людьми, – согласился с ним Василий.

– С другой стороны забора трава всегда зеленее, – поддержал я разговор поговоркой.

– Как? – заинтересовался Ярослав.

Я повторил.

– И ведь правда! – хохотнул Василий и принялся выговаривать каменщику. – Ну тебя, Ярослав, только душу бередишь зазря. Хорошо мы здесь живем, все нас уважают, и монастырь наш без нас как без рук. А в Москве-то, поди, таких как мы что травинок на лугу – затопчут, сожрут, и поминай как звали.

И такое я тоже в прошлой жизни слышал. Да что там «слышал» – сам в Москву с концами переезжать не стал именно по этой причине: мне в родном захолустье спокойнее было, от мэра всего в трех коттеджах жил, друг к дружке в баньку ходили. А в Москве так можно было бы? Нет, если бы я в большую политику попер – и ведь звали – однажды может и дорос бы до такого уровня, но мне вся эта возня, в отличие от бизнеса, никогда не нравилась. Прости-Господи, но очень хорошо, что до Государевой кухни я с «приемным» отцом не добрался – там волей-неволей придется с разного рода «царедворцами» взаимодействовать, а пешкой в чужой игре я быть не хочу, лучше погуляю где-нибудь подальше, не отвлекаясь от реально полезных дел на средневековые интриги.

Батюшки келарь и Михаил пришли в компании гордого хорошо выполненным поручением Федьки и тройки младших поваров: один нес корзинку с тестом, другой – немножко дров, третий – налегке. Забегая вперед, этот даже не пригодился: полагаю, его захватили с собой ради принципа «Бог Троицу любит».

Первым делом батюшка келарь проявил информированность – мы рассказывали ему о визите на «полигон» юродивого, а кто-то другой успел донести о попадании молнии.

– Видел в Цареграде такие штуки, навроде как длинная палка железная с цепью, что в землю уходит, – воспользовался я возможностью, чтобы попытаться переложить «громоотводное дело» на плечи Николая. – Молния в железо бить любит – треснет в такую, и вся сила ее по цепи безобидно в землю уйдет. Так и называется – «громоотвод».

– Какие еще «отводы»? – удивленно воззрился на меня келарь. – Епископ завтра прибывает, ты делом лучше давай занимайся, а куда молнии бить – то не нам решать.

Ясно, вообще сейчас батюшке келарю не до громоотвода. Начальство монастырское вообще на взводе. Игумен так и вовсе последние дни крайне смурной и неразговорчивый. Понять мужика легко – он, понимаешь, много лет карьеру строил, «поднялся» на зависть многим, а теперь у него геморрой, зубная боль, а на вверенном ему Церковью объекте завелся вор. Будешь тут «смурнеть» – а ну как осерчает епископ да передаст монастырь другому «топ-менеджеру»? Ну а за Его Высокопреподобием вполне логично полетят с должностей его «менеджеры» рангом поменьше: новое начальство любит новую команду собирать, и должность того же батюшки келаря легко может быть передана кому-то другому.

Помолившись, мы принялись проводить испытания. Тандыр номер один после выпечки парочки тестовых лепешек признали исправным, и это всех нас порадовало. А вот тандыр номер три, собака такая, вышел неудачным – в нем тупо гасло пламя, не давая стенкам напитаться жаром.

– «Одна – для воды мертвой, что не поит», – прошептал батюшка келарь, и мы дружно перекрестились.