Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Потный, прокоптившийся до полного безобразия, я опустился на табуретку, вытер выданной мне Федькой мокрой тряпицей столь же мокрое лицо и со вздохом вытянул ноги. Хорошо поработал – и обед разнообразить получится, и ряд долгих процессов запустить получилось.

Гвоздем сегодняшней трапезы предначертано стать тертой морковке с чесноком, солью и льняным маслом. Перцу бы, да масло заменить на оливковое, но не здесь и не сейчас: цена у блюда получится такая, что даже Государь крепко репу почешет прежде чем дозволить себе маленькую тарелочку такого деликатеса. Тем не менее, получилось вкусно, особенно на неизбалованный взгляд современных едоков. Чеснок – вот ключ. Он не только будоражит вкусовые сосочки, но и раскочегаривает поджелудочную, что придает человеку бодрости. Ну и полезный настолько, что оторопь берет! Быть в этой реальности «морковке по-корейски» «морковкой по-монастырски»!

Помогать морковке впечатлять уважаемых едоков будут пирожки с грибной икоркой. Свежих белых грибов на кухне не нашлось (но скоро будут – сезон уже на носу) – поэтому пришлось отварить сушеные. Когда эта стадия осталась позади, мы с помощниками перетерли получившееся в ступке с печеным луком, толчеными орехами и тем же маслом до состояния паштета. Тесто постное, ничего недозволенного в пост в пирожках нет.

На леднике – в монастыре конечно же такой есть – сейчас «доходит» прокачанный мною кисель: взяв пригодный по густоте «пустой» киселек, я добавил в него подслащенное медом пюре из печеных яблок и брусники.

Технологии ферментации предки освоили давным-давно, а вот с технологиями томления здесь сложно – печки примитивные, о равномерности температур даже речи не идет, поэтому до получения (самоличного изобретения) печки получше на томленые блюда я замахиваться не стану. За исключением одного, и, признаться, немного волнуюсь: почитай, на святая святых замахнулся, а именно на кутью. Вон там, в самой пригодной на мой взгляд для этого печке, ячмень томится, местные его называют «жито». Хороший злак, к несовершенству технологий подходит отлично. Скоро дотомится до мягкости, и я смешаю его с медовым сиропом (уже приготовлен), добавлю толченого маку, орешков, клюквы для кислинки и совсем немножко аниса для аромата. Получится сладенько, а ингредиенты обеспечат интересную для едока текстуру. Но это уже на ужин, к обеду никак не успеем.

До ближайшего «скоромного» дня, когда я смогу попотчевать монастырь блюдами с использованием яиц, молока да сметаны с творогом этого так или иначе хватит – и без того разнообразие меню по сравнению с тем, что было до моего появления получается потрясающее. Этак и во грехе чревоугодия всем монастырем погрязнуть недолго да навлечь на нас Божью кару. Вот вроде и шучу, но в глубине души от такой шуточки как-то самому неуютно: а ну как и в самом деле прилетит мне за то, что Божьих людей порчу?

Да ну его, лучше про печку думать буду. Вот казалось бы – чего такого? На картинках да в музеях видели все и по многу раз, а кое-кто даже и пожить в доме с такой печкой умудрился, зимой на ней полеживал, грея косточки. Кажется – бери да складывай, но недаром же существует профессия «печник». Я таким, увы, не являюсь, а монастырские печники привыкли к конструкциям попроще. Да тот же Ярослав местным печным делом владеет отлично, но, когда я в разговоре с ним упомянул слово «дымоход», он решил, что я имею ввиду «дымоволок» – вон те дырочки возле потолка, куда вытягивается поступающий из печей и очагов прямо в зал дым.

Ладно, это все потом, а сейчас надо пойти привести себя в порядок возле моей любимой бочки и зайти к себе переодеться из рабочей сермяги в Оттоманское шмотье. Погода сегодня прекрасная – август едва-едва начался, и солнышко щедро одаривает Святую Русь остатками летнего тепла. Деревья и трава все еще полны зелени, и о скором приходе осени напоминают только пожелтевшие поля в округе.

Омовение прошло успешно, и, проконтролировав чистоту Федькиной рожицы – меня в какой-то степени представляет, чумазым ходить не позволю – я велел ему до обеда делать чего душа пожелает. Увидимся теперь только вечером: после обеда помощник отправится учиться.

В компании моей вооруженной «тени» в виде Тимофея я добрался до своей «общаги», по пути заглянув к «лапотнику» Евгению и подобрав колодку по размеру моей ноги для пошива заказанных поршней. Ну не прямо «по размеру» – моему телу шестнадцатый год отроду, еще расту, поэтому поршни будут немного «на вырост». Но именно что «немного» – сомневаюсь, что когда-то в этой жизни, если, конечно, под грандиозную «опалу» или вообще под нож не попаду, у меня будут проблемы с покупкой обувки.

– Ууу, тварь срамная! – погрозил кулаком мимо бредущий послушник на рыжего, потерявшего в драках кусок уха, отожравшегося на летнем поголовье крыс да мышей, кота, самозабвенно вылизывавшего яйца, с комфортом устроившись на обогретом солнышком крыше землянки.

Котиков в монастыре много, а вот в целом по Руси не так чтобы очень. Дороги они нынче – до рубля порою цена доходит, а потому кот считается ценной частной собственностью со всеми вытекающими, вплоть до суда за его кражу. На государственных объектах и в монастырях все коты учтены и переписаны, ибо более эффективной защиты от грызунов сейчас попросту не существует. Отношение к мохнатым двоякое: с одной стороны очевидная польза заставляет их уважать и ценить, а с другой котик считается этаким воплощением домового, а еще гуляют суеверные слухи о том, что в них могут вселяться бесы. Особенно тяжело, понятное дело, приходится зверюшкам с черной шерстью, и может быть именно поэтому таких в монастыре я не видел.

Нового «коменданта» нашего жилого корпуса зовут Савелием, состоит в ранге монаха. Лет ему около двадцати пяти, и он считает себя частично обязанным мне за свою должность – старого-то из-за моего «обноса» сняли – поэтому кланяется не только «за страх», но и «за совесть». Он же первым делом после вступления в должность заменил наши с Федькой тюфяки да одеяла на новые. Без всякой нужды, но жест я оценил.

– Возьми пряничек, батюшка Савелий, – протянул я ему прихваченный с кухни медовый пряничек. – Полакомись.

Персонал их хорошо освоил, а батюшка келарь велел включить их в разряд регулярно приготовляемых блюд, поэтому пекутся каждый день. Понемножку, чтобы братию монастырскую не шибко разбаловать. Каждый режется на маленькие кусочки, чисто полакомиться.

– Спасибо, Гелий Давлатович, – не став отказываться от угощения, Савелий с глубоким поклоном принял пряничек. – Ежели нужно будет чего, ты заходи, подумаем.

– Спасибо, – поблагодарил я его и пошел к себе.

Дружить с человеком, который может помочь с обустройством жилья и имеет к нему доступ нужно обязательно невзирая на разницу в ранге – «за совесть»-то оно всегда лучше, чем «за страх». Василий тот же: не будь он любителем меда и пчелок, он бы работу так и так хорошо сделал, равно как и любую другую, но выпиливал дощечки для улья он с такой улыбкой на обычно унылом лице, что и у меня душа радовалась. Плохо разве?

Переодевшись, я отправился на обед.

– Так значит из послужильцев ко Владыке в воины попал? – решил скоротать время разговором с Тимофеем.

– Послужильцев при Владыке нет, – с гордостью заявил телохранитель. – На восьмой год службы скопил на коня доброго да арматуру, а господин мой тогдашний словечко за меня замолвил, в помещики вывел.

– И сейчас у тебя поместье есть?

– А то ж, – улыбнулся Тимофей. – Землица добрая, людишек на ней четыре десятка почитай, на Востоке от Москвы, на землях Церковных.

Получается эксплуататор простого люда, но лично у меня его и других виденных мною воинов таковыми считать не получается.

– Тяжела служба воинская поди?

– Тяжела, Гелий Давлатович, – спокойно ответил Тимофей. – У меня-то, слава Богу, – перекрестились. – Судьба добро сложилась, грех жаловаться, а вот иным туго приходится. Арматура дорогая, дорог и конь. По году-другому порою поместья своего не видят и не ведают даже, живы ли родня да людишки. Бывает, возвращаются, а уже и нет никого, поля быльем поросли да дома порушенные опустели. Кого татары в полон угнали, кого убили вовсе, иных – другие помещики да бояре сманили, а кто и к Церкви прибился.

Такая вот эксплуатация – основа русского воинства этих времен, поместная конница, потому и «поместная», что «помещают» воина на землю. Крестьяне там живущие землю обрабатывают да иным способом сельхозпродукцию и ремесленное добро производят. Помещика своего через все это содержат.

– Смотр войсковой каждый год проводится, – продолжил Тимофей делиться классовыми подробностями. – Не явиться туда нельзя, и голытьбою явиться нельзя тож. Помер конь, другого купить не на что – всё, только послужильцем жить али мирным человеком и остается. А на что арматуру да коня покупать, ежели людишки разбежались, а поля быльем поросли? Жалование Государь наш платит честь по чести, да не хватает одного его – никак без поместья.

Такая вот эксплуатация.

– А что же, крестьян сбегших да сманивших их людей не наказывают? – спросил я.

Чисто уточнить – сам знаю, что крепостного права на Руси покуда не завелось.

– Свободные люди все, вольны своей жизнью распоряжаться, – пожал плечами Тимофей. – Хлебопашцы жить не меньше других хотят, за что их наказывать? За то что татарва дома сожгла, поля вытоптала да скот угнала?

* * *

Рассадка была такая: в центре стола Владыко, «одесную» от него – игумен, с другой стороны – я. Большая тройка так сказать. Рядом со мною – юродивый Иннокентий, коего усадили на почетное место за повышенную святость. Вонь ужасная, но аппетита перебить в силу привычности не способна. Рядом с игуменом сидят монастырские шишки – сперва «благочинный» Юрий, дальше батюшка келарь. За спиною епископа стоит один из его «богатырей», который первым пробует все, на что «нацеливается» Владыко. На кухне тоже пробы один из его людей снимал. Мы, «коренные» обитатели монастыря, на это не обижаемся – важный человек Евфимий, врагов у него не быть не может, а правила безопасности работают только тогда, когда их соблюдают без исключений.

Увидев, с каким вниманием я кошусь на лежащую перед ним двузубую серебряную вилку, епископ сжалился и протянул ее мне. С благодарным поклоном приняв редкий для Руси столовый прибор, я намотал на него морковки, отправил в рот, а после чисто ради ощущения причастности к цивилизации при помощи ее и ножа отрезал кусочек хлеба, отправив его туда же. Теперь кисель, его в силу консистенции надлежит аккуратно придержать лезвием ножа снизу – немножко колхозненько, но для очень сельской средневековой местности сойдет. Ага, вижу ваши лица, уважаемые – еще немножко укрепились в вере в мое высокое происхождение.

– Первую вилицу в Европу привезла Ромейская принцесса, столетий пять назад, – поделился Евфимий историческим фактом. – Она вышла замуж за Венецианского дожа, а вилицы католики до сих пор чураются – мол, греховный инструмент. Також говорят, мол, баловство это, роскошь избыточная.

– Из Цареграда сию привезли, Владыко? – спросил игумен.

– Оттуда, – подтвердил епископ. – Ну как? – обратился ко мне и улыбнулся. – Греховности не чуешь?

– Не чую, Владыко, – честно признался я. – Так мыслю – нет инструментов греховных, есть лишь грешное их применение. Роскошь-то оно роскошь, но ежели из дерева вилиц наделать, оно и не дорого совсем выйдет. Рукою благодаря вилице ничего цеплять не нужно, рука не пачкается, вытирать о тряпицы али одежку с бородою собственные ее не приходится. На мыле одном, что на стирку страчивается, уже экономия выходит. Не роскошь сие, а наоборот – рачительность.

– Много о рачительности да чистоте думаешь, – заметил игумен.

– Нечист! – заявил Иннокентий. – Грех мой великий аки червь по мне ползает, вот и грязь его видимая да носом слышимая, дабы и незрячему зримо было!

– Воистину, – кивнул ему епископ и обратился ко мне, глубокомысленно заметив. – Но как отличить чистоту телесную, угодную Богу, от той, что взращивает гордыню фарисейскую? Где грань меж чистым и нечистым?

Вот и начались серьезные разговоры достойного высоких церковных чинов уровня. Не хочу, если честно – что-то не то сейчас ляпну, а епископ меня еретиком заклеймит. Но делать нечего – не затыкаться же теперь. Многого от меня окружающие нынче ждут, а когда тот, от кого «ждут», не соответствует, плохо в первую очередь ему самому становится.

– О высоком думать и говорить не учили меня, Владыко, – на всякий случай я виновато склонил голову. – Дозволишь ли сказать то, что думаю и простишь ли, ежели в скудоумии моем дурное ляпну? Не со зла оно будет.

– Дозволяю и прощу, – благодушно кивнул Евфимий.

– Чистое, с нечистым соприкоснувшись, оскверняется, – прибег я к древней и одной из самых важных дихотомий Христианства «чистый»-«нечистый». – Тело – сосуд души. Ежели сосуд гнилью покрыт, разве не проникает и не оскверняет она то, что в нем? Грязь на теле – это плесень на чаше. Не смирению служит она, но болезни и тлену. Мы отделяем чистое от нечистого в пище и ритуалах, но нередко забываем отделить от нечистого тело. Прости, Иннокентий, – вполне искренне покаялся перед слушающим меня и глядящим на свои грязнющие руки юродивым. – Не жил я твоею жизнью, не видал и не слыхал того, что довелось тебе, и тяжести греха на душе твоей не ведаю, но нечистота тела и душу заставляет смердеть да болеть.

На мои извинения Иннокентий не отреагировал, продолжая пялиться на свои ладошки. Надеюсь, не осерчает на меня – помог мне все же шизофреник средневековый, и, полагаю, слова его о «грехе великом» не пустое сотрясание воздуха. Может и не шизофреник он вовсе в медицинском смысле этого слова, просто сломался от тяжких испытаний так, что уже и не соберешь.

Иерархи же, не забывая кушать, старательно обдумывали мои слова. Первым позицию выработал Евфимий:

– Слова твои не лишены смысла, Гелий.

Игумен, получив «вектор» от начальства, подключился к разговору, глубокомысленно заметив:

– Мы различаем скверну духовную и телесную, но ежели одна влечет за собой другую… Быть может, есть нечистота греха, а есть нечистота смерти, и второе питает первое?

– Быть может, блюсти чистоту внешнюю – не гордыня, а обязанность? – в тон ему добавил епископ. – Дабы не дать ходу нечистоте, что противна Господу и в малом, и великом?

Я молчал, потому что добавить мне нечего – пусть мужики с высшим Богословским образованием разбираются, у них для этого теоретический базис в голове есть, а я лучше попробую вывести Иннокентия из транса:

– Не обиделся на меня, Иннокентий?

– Гниль, – завороженно прошептал юродивый. – Неужто… – не став продолжать, он настолько резко, что охранники Владыки почти бросились его «винтить» вылетел из-за стола и на глазах у офигевших от этакого зрелища обедающих пулей вылетел из столовой, громогласно возвещая лишь одно слово. – Гниль!!! Гниль!!! Гниль!!!

Мы немного посидели в тишине и прострации, а потом, повинуясь отмашке игумена, чтец вернулся к озвучанию Поучений, а сам настоятель, пожевав губами, робко предположил:

– Неужто отмываться побег?

Владыко, смерив меня взглядом, предположил иное:

– Или же «гнилью» своею убоялся осквернить чистейшее?

Не буду больше философских, богословских и вообще любых диспутов вести – вон с первого же раза как неловко вышло. Но ежели Иннокентий помоется, я буду очень и очень рад.

Глава 18

Вспоминая свои переезды из прошлой жизни, я ёжусь даже в этой. Каждый раз, разгребая удивительные по своим масштабам завалы шмоток, предметов, техники и прочего я давал себе слово копить меньше «хлама», но ситуация повторялась снова и снова. Ну невозможно им не обрасти за хоть сколько-то продолжительное время! Каждый раз приходилось сидеть и часами фасовать всё нажитое: это вот в коробку, с собой взять, а это – в мешок мусорный, мысленно подсчитывая общую стоимость последнего. К финалу процесса она как правило достигает очень неприятной величины.

Первый переезд в новой жизни от прошлых отличался настолько, что, когда мы с Федькой и привлеченными мной к процессу трудниками перетащили наше добро в жилой корпус для самых уважаемых людей монастыря за одну ходку, я даже не поверил: а че, всё что ли? Вернувшись назад и под грустным-прегрустным взглядом «коменданта» Петра (покидаю вверенную ему недвигу) осмотрев опустевшую келью, уверился – и впрямь всё!

Тем не менее, имущество мое за прожитое в монастыре время удвоилось. Не в плане стоимости, а чисто по объему. Считаем: запасные «рабочие» шмотки для меня и Федьки, для него же – запасная одежка «парадно-выходная», две пары наших лаптей, его новенькие поршни, две наши личные деревянные ложки, писче-берестяные да бумажные учебно-канцелярские принадлежности и два мешочка – в одном, побольше, сухари, а в другом, поменьше, мясо сушеное. Чисто на всякий случай «заначил» – ворюга, да смилостивится Господь над его поганою душонкой, научил меня быть намного предусмотрительнее, чем раньше. А ну как бежать спешно придется? Вот хоть «паёк» с собой возьму. Вероятность этого маленькая, но никогда не нулевая.

Скоро добавятся зимние шмотки, еще две пары поршней, и пёс его знает что еще – я же здесь недавно, обо всех нужных «по жизни» вещах представления полного пока не имею.

Новенькое, «элитное» жилье на первый взгляд не шибко-то отличалось: те же два каменных этажа, те же крохотные окошки, узенькие коридоры да низенькие дверные проемы. Кельи, однако, здесь имелись качественно нового уровня: просторные, частью даже «двухкомнатные». За исключением батюшки игумена, которому по должности положены совмещенные с рабочим кабинетом и другими помещениями «апартаменты» с отдельным входом, важные для монастыря монахи кокетливо живут в маленьких, типа как моя прошлая, кельях, а «апартаменты» другие здесь предусмотрены для высоких гостей-мирян. «Богатыри» Государевы здесь и жили. Конкретно в моей, «двухкомнатной» келье обитал десятник, но о его ночевках здесь само собой ничего не напоминает.

Размер обеих келий позволил вывести планировку на новый уровень. У стен, как обычно, каменные «полати» с новенькими тюфяками, одеялами и набитыми соломой мешочками – моя привычка спать на подушке местным известна, вот и расстарались. У стен «подоконных», в обеих кельях, простенькие, но ладно сбитые столы с обладающими спинками стульями. Отлично – Федька может делать «домашку» (ему единственному ее задают, у других обучающихся ребят на нее времени из-за необходимости работать на благо монастыря нет, а сама концепция «домашней работы», когда я об этом спросил, вызвала у монахов-педагогов оторопь: ишь ты, чего грек придумал!), а я параллельно делать потребные мне записи. Перенесем потом стол из второй «комнаты» и приставим к этому, для удобства.

Еще здесь имеются личные очаги (и это печально, придется теперь «коптиться» и дома, а не только на кухне), которые сильно помогут нам осенью и зимою и пустой сейчас шкаф с полочками в моей комнате. Сундук я решил оставить прежний, хоть мне и предлагали выдать посолиднее – просто лень выгребать и заново складывать добро было. Во второй комнате тож сундук есть, теперь у Федьки есть собственное место для хранения вещей, и он с очень довольной этим рожицей припрятал в свой сундук подаренную ему Василием деревянную фигурку волка. Жест я оценил, но считаю его ответным – за «образок» тандыра и помощь с его возведением плотнику премия уже обломилась, а за улей добра ему прилетит и подавно. Но не сразу – сперва нужно продемонстрировать работоспособность, а это уже не раньше следующего года: зимой пчелки мёда не дают, отдыхают после трудов праведных.

Отдельно стоит упомянуть кувшинчики для кваса – чтобы не ходить лишний раз, ежели попить захочется – и самые настоящие плетеные из толстых нитей паласы на полу. «Красные углы» отдельно упоминать не стоит, но не потому что я на них внимания не обращаю – просто они есть всегда и везде. Зато заслуживают внимания висящие в нем Образки: в прошлой келье они были крохотные, потемневшие от времени и – прости, Господи – откровенно никудышно написанными, а вот здесь даже серебряная окантовочка есть. Настоящие культурно-исторические и религиозные ценности, ежели смотреть на них с высоты XXI века. Да здесь почти любой предмет какую-никакую, а ценность для историков будущего представляет, хотя бы на уровне «положим в мини-музей при школе». Чудно́ мне об этом думать, и, порою, увидев особо симпатичное изделие, я не могу не остановиться и не полюбоваться мастерством предков.

Но привыкаю – имевшееся поначалу ощущение словно я живу в ожившем музее или там историко-этническом аттракционе с живыми, никогда не выходящими из образа актерами, постепенно уходит в прошлое. Ко всему человек привыкнуть способен, и уже не только тело не обращает внимания на укусы блох, клопов и порою ползающих прямо по лицу во время сна тараканов, но и разум. Речь моя тоже прогрессирует, наполняясь привычными местным словами, а часть их я научился использовать иначе, чем в прошлой жизни: «арматура» та же совсем иное здесь значение смеет, и таких примеров изрядно. Ох и развернулись бы на моем месте толковые филологи да историки! Жаль, что я не из последних, а еще больше жаль, что я не инженер/строитель/врач (вот бы я был стоматолог, это ж какая благодать!) или представитель иной, гораздо более важной для человечества профессии. Ладно, делай что должно, и будь что будет.

Словом – новые хоромы мне понравились, и я благодарен батюшке игумену за то, что он велел мне переехать: сам бы я не попросил, потому что даже не подозревал, что здесь такое имеется. Полагал, что в скромных кельях все живут, а статус определяется добавлением к ним условного квадратного метра и богатством «Красного угла».

* * *

За три коротких дня своего пребывания в монастыре Владыко Евфимий успел полюбиться всем, поэтому к северным воротам, через которые епископ нас покинет, собрались все. Почти все – Иннокентия после его бегства из столовой никто не видел. Народ особо не беспокоится – юродивый частенько так пропадал и раньше, а еще он как минимум жив: то в одной, то в другой части монастыря время от времени можно услышать тихий, наполненный неизбывного горя плач, который сразу же перемещается в другое место, если кто-то активно пытается найти источник. Жалко Иннокентия, но жалко – оно и у пчелки есть, однако она пашет, а значит и мы должны.

Улей был сделан Василием уже к вечеру первого дня, обновленная кутья за ужином произвела фурор, и теперь старая и новая будут чередоваться через раз. Вчера был скоромный день, и я порадовал монастырскую братию двумя новыми лакомствами.

Первое – улучшенные сырники. Сначала мы с помощниками отделили творог от сыворотки, затем творог смешали с яйцами и небольшим количеством муки и меда. Сверху – распаренные зернышки мака и немного сушеных ягод. Из получившейся массы мы вылепили лепешки и запекли в печи с почти дотлевшими угольками. Добиться желаемого мной золотистого цвета не удалось – печь остыла слишком быстро – но лепешечки все равно получились офигительно вкусными, нежными и пористыми. Батюшка игумен в восторге – дави по нёбу языком да наслаждайся, жевать вообще не надо.

Второе – «сметанник безысходности», как я его про себя назвал: нормальный сметанник, а тем более чизкейк, сейчас приготовить невозможно. Взяв самую жирную, отстоявшуюся сметану, медок погуще да яйца, я добавил в смесь немного ржаной муки и запек в печке, придав форму высокого пирога. Блюдо получилось рыхловатым, норовило развалиться, из-за несовершенства печки не удалось добиться идеальных текстуры и цвета, но пирог все равно получился по современным меркам удивительно нежным и вкусным – последнее не стал бы отрицать и гурман-сладкоежка из будущего. Впрочем, хвалить он бы тоже не стал, ограничившись скупым «жрать можно».

Еще я хотел сделать грушево-сливовый взвар, но из-за все того же убожества печки потерпел первое и от этого оказавшееся весьма для меня болезненным поражение. Изо всех сил пытаясь выдержать пригодную для томления сливово-грушово-медовой смеси температуру, я добился не сладкой, насыщенной густой массы, а блеклого, невнятного вкуса жиденького варева. «Пипл», что называется, «схавал» бы и так, причем с удовольствием и не заподозрив подвоха (нормальный компот уровня казенной столовки будущего получился), но моя профессиональная гордость такое убожество на столы подать не позволила. А еще я ощутил просто невыносимую потребность признаться начальству в том, что накосячил. Мог бы варево тихонько утилизировать и заявить, что так и было задумано, но… Это же вранье, грех, а я в этой жизни и так вру да лицемерю на каждом шагу. Тяжело быть циником, когда вокруг безусловно Верующие люди, поэтому, погоревав над котелком, я набрался мужества и дошел до батюшки келаря, как на духу признавшись ему в том, что перевел-таки продукты впустую.

Утешив меня, Николай сходил со мною посмотреть на варево, снял пробу, посмотрел на меня как на умалишенного, повздыхал, попробовал снова, крякнул и признал мое право кулинара не потчевать людей тем, что я сам не считаю достойным. Далее он дал мне право решать – либо варево отправляется на корм свиньям, а я, как мы изначально и договаривались, плачу штраф, либо утилизирую неудачу иным, но пригодным для употребления людьми, способом.

Я выбрал второе: смешав варево со ржаной мукой, я оставил кадку у теплой печки. Среду варево создало какую надо, опара получилась весьма активной и ароматной, и уже на ужине братия по достоинству оценила пышный, влажноватый хлебушек с приятно-сладкой, фруктовой кислинкой.

Параллельно, силами Ярослава, двух лучших монастырских печников и приданных к ним рабочих, рядом с руинами кузни (уже не руинами, впрочем, крышу и стены починили быстро, но работы в ней покуда приостановлены), где нашлось достаточно свободного места, идет сооружение экспериментальной печи «по образцу тех, что в холодных провинциях Ромейской Империи пользовали» (консерваторам оно понятнее, чем «я придумал»). Всё, что знал, я печникам рассказал и начертил, а дальше только методом проб и ошибок. Экспериментируют, короче, и под это дело я выделил десять полновесных рублей из открытой для меня епископом «кредитной линии». Долгий процесс будет, и я очень надеюсь, что мужикам удастся собрать работающий прототип хотя бы до зимы.

Собравшиеся у ворот жители монастыря молились, грустили, кое-кто даже плакал от избытка чувств, и дружно мокли под противным, холодным мелким дождиком. Словно тоже решив погрустить, небо спряталось за унылыми серыми тучками, лишив мира красок и тепла: прохладно сегодня. Не так чтобы очень, но совсем не та благодать, что стояла на дворе еще вчера. Неприятно швыряющий влагу во все стороны несильный, но порывистый ветер трепал начавшие желтеть кроны деревьев, ворошил солому на крышах и заставлял братию придерживать скуфьи с рясами.

Серая хмарь скрывала привычные глазу «дали» за мутной пеленой, наполняла мир мириадами порождаемых дождем и ветром, тревожащих звуков, и, как оно в такую погоду и бывает, невольно возникало чувство словно окружающий мир сжался до маленькой области из монастыря с ближними посадами, а Владыко со своей свитою собирается не в относительно короткую дорогу в сотню верст (это в моей голове оно так, для этих времен дорога очень даже дальняя), а за саму Ойкумену.

Даже в мои времена любое расставание могло стать последним – человек-то, как говорил классик, «внезапно смертен», а здесь и сейчас понимание этого накрепко зашито даже не в головы, а самые сердца людей. Многие из тех, кто успел прикипеть ко словно воплощающему в себе все лучшие Христианские качества, безукоризненно вежливому, умному и не отказавшему в благословлении никому из просивших несмотря на плотный график визита епископу более никогда его не увидят. Не потому что умрут, прости Господи, а потому что никогда не знаешь, кого куда и зачем «разведет» такая плохо прогнозируемая штука как Жизнь.

Епископская подвода уже запряжена лошадками и готова к долгому пути. Стоящий сапожками на мокрой, но не успевшей покуда превратиться в грязь земле Евфимий благословил возницу и повернулся к нам. Возглавляющий нас игумен сделал шаг вперед:

– Владыко… – голос его слышали все, но при этом он казался парадоксально тихим и наполненным светлой печалью. – Три дня – срок малый для Ока Грозного, но великий для сердца. Не судию в тебе мы обрели, но брата. Прости нам наши немощи земные.

Мы вслед за настоятелем поклонились и перекрестились. Лицо Евфимия озарилось печальной улыбкой, и мягким, но звучным, полным самой настоящей любви к ближним голосом он ответил:

– Полно тебе, батюшка игумен. Не немощи видел я здесь, но рвение. Не упущения, а тихий, как этот дождь, труд во славу Божию.

Растроганная братия издала почти синхронный всхлип, и слезы на глаза навернулись не только у самых чувствительных. Взгляд епископа тем временем скользил по лицам, на краткий миг останавливаясь на каждом.

– Видел я, как батюшка Митрофан в трапезной Поучения выводил дрожащим не от старости, но от усердия голосом. Видел, как там же батюшка Варлаам страннику лучшие куски отдавал, а сам малым довольствовался. Видел, как добрый послушник Кирилл, едва глаза ото сна отворив, по дрова бежал, словно не ко труду тяжелому, а на праздник.

Отмеченные епископом люди залились краской, заплакали с новою силой и опустили глаза в землю от скромности.

– Труд и усердие каждого из вас видел я, братья, – продолжил Евфимий. – Каждому из вас доброе слово сказать желаю, да не станут труды ждать. И теперь вижу вас я, под холодною моросью стоящих аки овечек смиренных, не желающих с пастырем своим расставаться. Сердце мое сжимается от зрелища сего.

Епископ взял небольшую паузу, чтобы перевести дыхание, продумать дальнейшие слова и дать старым проникнуть в сердца стоящих перед ним. Даже я проникся, хотя прекрасно осознавал риторические приемы, коими оперирует умница-Евфимий, чего уж про местных говорить?

– Но послушайте меня, чада мои возлюбленные. Разве от того, что луч солнечный скроется за тучей, свет его исчезает? Нет! Даже невидимый согревает он землю! Я уезжаю в Москву, но дух братолюбия, что мы здесь вкусили, останется со мной, согрев остаток века моего земного и вечность Небесную. И, верю, с вами.

После еще одной небольшой паузы Евфимий перешел к заключению:

– Не печальтесь же о временной разлуке! Радуйтесь тому, что Господь сподобил нас встретиться здесь как братьев во Христе! Сегодня вы проводите меня, а завра али послезавтра кто-то из нас отойдет ко Господу, и мы встретимся в Селениях Праведных. И там уж не будет ни слез, ни дождя, ни горьких прощаний!