Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Скажи, Гелий, кто ныне правит Священной Римской Империей?

– Точно сего не знаю, Владыко, – признался я. – Но один из Габсбургов.

– Францией?

– Один из Валуа.

– Португалией?

– Сие мне не ведомо, Владыко. Знаю, что в Англии правит династия Тюдоров, в далеких землях Китая правит их Император, на которого нельзя смотреть простым смертным, в Индии не знаю кто, но зовется он «падишахом».

Выслушав, епископ спросил:

– А ближние соседи Руси?

– Имя Сигизмунда II Августа здесь известно многим, – ответил я. – Но до попадания на Русь этого имени я не знал.

Кивнув, Евфимий вновь задумчиво постучал пальцами по столу. Долго стучал, а потом принял решение:

– Нарушить клятвы просить тебя не стану, но прошу послушать то, что мы с Его Высокопреподобием поняли. Отвечать не нужно, просто послушай.

«Ответить» же не только словами можно, а физиогномикой епископ владеет.

– Да, Владыко, – согласился я и как бы «незаметно» сжал кулаки.

Я и впрямь нервничаю – мало ли чего средневековая голова надумать может.

– Ты нам и в самом деле не лгал, Гелий, – заявил епископ. – Мы видим в тебе жертву иной, бо́льшей тайны.

Не хочу! Нужно было сразу имитировать провалы в памяти из-за «ушибленности», желательно вообще до полной амнезии, но задним умом-то все сильны.

– Ты, Гелий, не обыкновенный грек из семьи поваров. Ты – потомок знатного рода, коего спрятали от султанова гнева. Спрятали там, до куда его обагренные христианской кровью руки не дотянутся. Воспитывал и учил тебя человек мудрый и знающий, но утративший связи с миром. Учил по книгам. Учил чистому языку предков, богословию, истории великой Империи, которая давно уж пала. Цареград твой от этого – город хроник, а не город турок и униженных христиан. Вот почему знания и речь твои оторваны от жизни. Вот почему ты путаешь обычаи столетней давности с нынешними.

Ну… если исключить «знатность», а «мудрого человека» счесть концептуальным синонимом школы и «шараги», в целом так оно и получается – и впрямь книжные, оторванные от жизни знания получал.

– А теперь я спрошу, – удовлетворенно кивнув на занервничавшего с новой силой (не хочу быть «потомком знатного рода», это же не только пакет привилегий, но и сомнительная перспектива стать фигуркой в чужих играх с высокой вероятностью «размена» моей жизни на что-то) меня, Евфимий задал вопрос. – Все ли твои вещи мы вернули тебе?

– Не с проста спрашиваете, Владыко, – догадался я. – Клянусь – благодаря вам мне вернули всё добро, о котором я знал. Вы нашли что-то, чего не нашли Государевы воины и я?

– Нашли, – с предельно серьезной рожей ответил епископ, и, не прерывая зрительного контакта со мной, достал из ящика стола три мятых куска пергамента, которые положил передо мной. – Видел ли ты письма сии?

– Окромя того письма, что Государевы люди нашли, других не видел, – честно признался я. – В одежку вшиты были?

Очень сильно сожалею, что не прощупал всё как следует на предмет «ухоронок». Спалил бы эти бумажки к чертовой матери от греха подальше, чтобы сохранить устраивающий меня «статус-кво».

– Светлая у Гелия голова, – похвалил меня игумен.

– Светлая, – согласился епископ. – Знакома ли тебе сия печать? – указал на до дрожи знакомого двуглавого орла.

Знакомого, но иного, не как на гербе России будущего. Не видел, но догадаться несложно – с точки зрения той легенды, что выдумал епископ, не видеть такой печати я попросту не мог, а значит говорить «нет» смерти подобно:

– Ромейская печать, Владыко.

– Старинный символ Палеологов, – уточнил Евфимий.

По спине от этой фамилии пробежали ледяные мурашки. Разное я в будущем слышал об этой династии, в основном – нехорошее, но наверняка утверждать нельзя: историю пишут победители, а Палеологи в какой-то момент пали и канули в небытие. Тем не менее, фамилия для меня очень, очень, ОЧЕНЬ нехорошая: малейшая связь с ними, пусть и на уровне «дед сего мальчугана поваром при Палеологах был» превращает меня в лакомый кусок для одних и мишень для других. Судьба моя, таким образом, уже совсем не в моих руках, а в руках вот этих двух уважаемых старцев. А потом и вовсе перейдет она куда-то на уровень «земной оси», сиречь – на уровень высшей светской и церковной власти.

– Не бойся, юный Палеолог, – душевно улыбнулся мне епископ. – Тайну твою мы сохраним.

– Зачем мне-то о ней сказали? – совсем не наигранно простонал я, схватившись за голову. – Я же поваренок! Я вообще не знаю, кто, как и зачем вот это вот все затеял! – кивнул на бумаги. – Я ничего не хочу кроме как на благо людей трудиться, через искусство кулинарное да придумки навроде громоотвода! Молю вас, батюшки, не губите! Клянусь, много пользы Руси и Церкви Святой принесу, только не тащите меня в Москву, позвольте в монастыре остаться!

По щекам потекли слезы.

– Пользу принесешь, верю, – с показавшемся мне вполне искренним сочувствием в голосе и на лице заверил Евфимий. – И в то, что о происхождении своем ты не ведал, тоже верю – опасно тайну сию даже тебе самому доверять было. Берегли тебя шибко, Гелий, от самого себя берегли. Да только не рассказать Его Святейшеству о тебе я не могу.

Хана мне – Митрополит-то, в свою очередь, «не сможет не рассказать» уже Царю. Кто его знает, чего с Палеологом тот сотворить захочет – может златом и любовью осыплет, а может и удавить прикажет, после чего, конечно, до конца своих дней лично за душу мою молиться станет.

– Не бойся, Гелий, – вернулся к старому обращению Евфимий. – Очень хорошо, что тебя в монастыре сем оставили. Места здесь тихие, батюшка Алексей, – посмотрел на игумена. – Тебя покуда при себе подержит, от напастей любых убережет, да пользу, как ты и хочешь, принести позволит. Может и вовсе насовсем здесь останешься, ежели захочешь. Его Святейшество человек добрый и ума великого, не нам, сирым, чета. Я передам ему просьбу твою «в Москву не тащить», – ободряюще улыбнулся. – И о громоотводе с тандыром ему поведаю обязательно, задумки добрые, пользы и впрямь немалой. Его Святейшество оценит обязательно. А чтобы сподручнее тебе было далее пользу приносить, от имени Церкви Нашей награду тебе за придумки твои кладу, в сотню полновесных рублей. Монеты тебе здесь без надобности, поэтому, ежели понадобится чего, просто батюшке келарю скажешь.

– Да чего Николаю-то? – засуетился игумен. – Лучше прямо мне говори, оно и сподручнее будет, один стол делим.

Офигенно тайну собрался хранить настоятель, на самое видное место меня пересадив! Впрочем, в свете череды удивительных совпадений, случившихся в последние дни, такой резкий рост в системе местничества никого особо не удивит.

– Спасибо, батюшки, – уныло поклонился я.

– Не боись, Гелий, – снова подбодрил меня епископ и осенил крестным знамением. – Ступай с Богом, а нам с батюшкой Алексеем о другом, тебе неинтересном, потолковать нужно.

Можно попросить почитать письма, но я уверен в том, что там будет полно незнакомых имен, мутных намеков, а может и тупо схема будущей интриги. Незнание в моем случае благо, и я в лепешку расшибусь, чтобы попытаться удержаться подальше от Москвы.

Ой, да кого я обманываю – через потребный для возвращения в Москву, передачи бумаг Митрополиту и принятия последним решения срок за мной приедут. Не могут не приехать.

– Спасибо, Владыко, – поблагодарил я за благословение и на подкашивающихся ногах направился к выходу из кабинета.

А как хорошо всё начиналось!

Глава 16

На Заутреней я удостоился чести стоять на максимально почетном для мирянина месте, что никого после таких интересных событий не удивило, а у многих на лицах так и вовсе читалось «ну а где еще ему стоять?». По окончании службы, прежде чем нужный мне кадр успел убежать по делам, я подвалил ко плотнику Василию. Прежде, чем я успел что-либо сказать, он сильно удивил меня, отвесив уважительный «поясной» поклон.

– Ты чего, Василий? – не выдержал я. – Ты так не шути.

– Какие тут шутки, Гелий Далматович? – выпрямившись, в свою очередь удивился тот. – Все уже знают, что происхождения ты знатного, за одним столом с Его Высокопреподобием и Владыкою сидеть будешь. А сирота твой человек простой, даже пострига покуда не удостоился.

Каноничное из грязи в князи, причем за пару дней буквально. В демократию играть даже пытаться не стану: времена к ней настолько не располагают, что сам же Василий, ежели я начну упирать на наши вполне приятельские, пусть характер у него и поганый, отношения, меня не поймет в первую очередь. Придется привыкать.

– Забыл о том совсем, – развел я руками. – Работа для тебя есть, и по умениям твоим, и по душе.

– Ежели будет на то воля батюшки келаря, сделаю, Гелий Далматович, – отвесил еще один поклон Василий.

– Будет воля, – уверенно заявил я. – Сейчас выйдет батюшка, я его спрошу. Спасибо.

– Тебе спасибо, Гелий Далматович, что не забыл сироту твоего, – улыбнулся плотник. – Ежели дело «по душе», то и работа в радость.

Случись этот разговор два дня назад, Василий бы сначала запросил подробностей, а потом ушел по своим делам (их у него без дураков много, и я бы и не подумал обидеться), а сейчас стоит молча, глазами бегает, с ноги на ногу старается не перетаптываться. Ждет.

Грустно. Я ведь теперь даже позвать его со мной прогуляться до той же столовой не могу – он-то пойдет, но будет от этого испытывать неловкость и давление от разницы в ранге. Грустно, но знакомо – в прошлом моем мире социальная лестница работала иначе, но и там, трансформировавшись из «Петьки» в «Петра Степановича», я растерял в пути многих хороших людей.

– Далеко не уходи, пожалуйста, – с улыбкой кивнул я ему, получил ответный поклон и пошел обратно ко входу в храм, вполне физически – глазами – ощущая неприятное, но закономерное, оправданное и совсем не осудительное желание окружающих ко мне не лезть.

Рылом не вышли, и тут ничего не попишешь, знать в эти времена воспринимается даже не как в условном XIX веке, когда народившиеся и усилившиеся классы буржуазии и интеллигенции вполне справедливо начали интересоваться почему это знатный алкаш, прелюбодей и социальный паразит в поместье проживать изволят-с за всю жизнь пальцем о палец не ударив, а другие аки черви в грязи прозябать вынуждены, а самое канонично-феодальное. Знать – она от Господа знать, а значит и впрямь «не нам, сирым, чета». Нет, уверен, ежели поговорить с условной сотней простолюдинов откровенно, найдется много таких, кто смирения христианского проявить не захочет и выскажется о знати в максимально грубых выражениях, но лейтмотив именно такой.

Вон он, Ярослав, рядом с подручными своими мимо прошествовал, и, несмотря на короткий поясной поклон в мою сторону, на меня старается даже не глядеть. Вот Василий к своим отошел, и тоже как будто интерес ко мне совсем утратил. И это они еще мастеровые уважаемые, для монастыря и округи ценные. Лапотник Евгений, портной Андрей и прочие специалисты малой квалификации и вовсе мне на всякий случай аж издалека кланяются, ежели в поле зрения попадают.

Что ж, по крайней мере старые мои приятели-монахи, которых я регулярно кормил байками – Павел, Софроний, Андрей да другие – челом мне бить не обязаны, ибо Божьи люди, и с ними я поговорить вполне могу, но сами, первыми, они ко мне нынче с «Гелий, а расскажи о…» не полезут.

– Государь Гелий Далматович, молю – не подставляй холопа твоего под гнев Владыкин, – раздался сзади густой бас.

Принадлежит Тимофею, чернобородому, черноволосому и чернобровому кареглазому мужику лет тридцати. Ростом невелик, на полголовы меня выше всего, да и шириной плеч похвастать не может. Нелегкая у него была судьба. Конкретики не знаю, но отсутствие кончика носа и мизинца на левой руке вкупе с уродливым, рваным шрамом во всю правую щеку говорят об этом лучше любых слов. Движениями он очень похож на Государевых «богатырей», и по сравнению с ним все местные «боевые монахи» выглядят неуклюжими увальнями. Тимофей – из свиты епископа, и Евфимий вчера после Вечерни успел «порадовать» меня новостью о том, что Тимофей останется здесь, «беречь меня как зеницу ока». Телохранитель, конвоир и соглядатай в одном лице.

Снаряжение «мирного времени» – такая же, как у местных боевых монахов, дубинка за поясом. Во времена неспокойные – такими считаются и перемещения между населенными пунктами – снаряга не отличается от обыкновенных воинов и зависит от платежеспособности начальника. Воины епископа упакованы не хуже Государевых «тысячников». Ладно, может и хуже, но мой взгляд чайника не умеет классифицировать кольчуги и шлемы по дороговизне.

«Боевыми монахами» я называю таких чисто для собственного удобства, а на самом деле Православному монаху воевать нельзя совсем, ибо война – дело мирское, а от мирского монахи отрекаются. Де-юре по крайней мере – вот вообще не верю, что ежели сейчас под нашими стенами нарисуется вражеская армия, монахи смиренно будут ждать смерти. Нет, какие-то безусловно будут, и смерть примут с молитвою и безропотно, но большинство возьмет что под руку попадется и приготовится продать свою жизнь подороже. Тем не менее, официальных боевых орденов как у католиков на Руси нет.

«Батюшкой» того же бывшего главного монастырского «силовика» я и другие «погоняли» по большей части из уважения. Нарушение регламента, но на такое закрыть глаза легко и просто. Официально за силовой аппарат Церкви отвечают послушники (они-то от мирского еще не отреклись), наемники (здесь зовутся «монастырскими слугами» или «страдниками») и «детеныши боярские», то есть мелкие дворяне, которые за службу получают поместье на монастырских землях.

Причина Тимофеевых слов проста – он же «телохранитель», а значит должен держаться поближе. Формулы, говорящие о его подчиненном по отношению ко мне положении, обманут только кретина: нифига он мне не подчиняется, а ежели будет на то воля начальства, без лишних сомнений приголубит сабелькой. Фразу его следует понимать как «куда сбёг, придурок? Мне оно надо тебя искать?».

Неприятно, но ничего не попишешь – лично лояльных воинов у меня покуда нет, а Тимофей, с одной стороны являясь моими антропоморфными метафорическими кандалами, в случае нужды жизнь за меня свою положит столь же уверенно, как и голову мне проломит. Ну и солидности добавляет – нифига себе, целый епископ одного из своих мне выделил.

– Не привык я к такому, Тимофей. Буду к тебе поближе держаться, – пообещал я.

Когда почти все кроме Василия (своих он проинструктировал и отправил работать) разошлись, из храма вышли иерархи.

– А чего это ты, Гелий, зубы палочкой ковыряешь да других к этому делу приучаешь? – поинтересовался епископ, прежде чем я успел сказать игумену с келарем, что мы с плотниками идем мастерить новинку.

– Грязь телу вредит, Владыко, – честно ответил я. – Зубам – тож, и ежели не мыть их да не скоблить, гнить, выпадать и болеть быстрее будут.

На лице игумена мелькнула внутренняя борьба между «где ты раньше был с такими советами?» и «да ну, бред какой-то, не могут же все без исключения люди планеты ошибаться в своем незнании важности личной гигиены».

– А ежели мыть да скоблить – не будут? – уточнил епископ.

– Все одно будут, – не стал я скрывать. – Но меньше и не так быстро.

– Откель узнал такое? – спросил игумен. – Мы с Владыкою множество земель чужих объехали, а такого обычая не видали нигде.

– Дед научил, – приписал я чистку все тому же источнику.

Для епископа и игумена «дед» звучит как «тот мудрый человек, который меня учил и прятал». Нету времени у меня лишнего – «таймер» тикает, и до момента, когда за мной приедет тот, кого послать подальше никак не получится, я должен успеть сделать так, чтобы Церковь в случае чего за меня костьми готова была лечь лишь бы уберечь от бояр злых. Епископское «может и здесь останешься, ежели захочешь» можно смело выбрасывать в помойку – это он так, для успокоения моего душевного.

– Дозвольте дело новое прямо сейчас начать, Ваше Высокопреподобие, – отвесил я поясной поклон игумену прежде чем иерархи прикажут идти куда-нибудь с ними да тратить ценное время на болтовню.

Болтать-то мне не меньше, чем им интересно, но у них-то «таймеров» нету.

– Какое же? – заинтересовался Алексей.

– Дом пчелиный, с ним бортники мёду много больше собирать будут.

Василий, даром что стоит далеко, от «мёда» дернулся и загорелся глазами. Винни-Пух средневековый.

– Василия прошу со мною отпустить, без него не справлюсь, – добавил я.

– Ступай с Богом, – перекрестил меня игумен.

– Благословите на дело новое, Ваше Высокопреподобие, – в пару больших шагов подошел плотник с низким поклоном.

– Ступай с Богом, – перекрестил игумен и его.

Поклонившись, я отвернулся от иерархов и быстрым шагом направился от храма, обратившись к Василию:

– Идем к хозяйству твоему, там поди удобнее будет.

«Полигона»-то нету, там теперь возводят еще парочку тандыров, а параллельно, вокруг них, пристроечку к кухне.

– Удобнее, – согласился Василий.

Тимофей и мой Федька пошли за нами. За время пути я успел выдать плотнику заранее заготовленный чертежик и устные пояснения к нему.

– И все? – удивился Василий.

– И все! – подтвердил я.

– Не сомневаюсь в словах твоих, Гелий Далматович, – на всякий случай заверил Василий. – Да только странно оно. Пчела – не корова да не коза, чудно́ как-то для нее загон делать.

– Чудно́, – согласился я.

– Не серчай на сироту, Гелий Далматович, – замаскировал Василий свой «поганый характер». – Но ты же сам говорил, мол, редкость на Оттоманщине пчелы.

– Редкость, – согласился я. – Но чего воду в ступе толочь? Сколотишь улей, пчелок в него заселим, да сам все и увидишь. Как думаешь, бортники шибко плеваться будут?

– Ох будут! – поцокал языком Василий. – Те еще дуболомы, прости, Господи, а тут ведь еще и семейство пчелиное из дупла обжитого в ящик переселять придется, страшно – ну как издохнут?

– Жаль будет, – согласился я. – Но ниче, не издохнут – пчела тварь живучая.

Тут из-за угла, вальяжно переставляя ноги и высоко подняв голову, вышел тот самый монастырский петух, живущий по принципу «слабоумие и отвага». Посмотрев на нас блеснувшим на утреннем солнышке глазом, он грозно заквохтал, и, распушив перья и размахивая крыльями, бросился показывать нам кто тут главный.

Раз – меня обдало волной встревоженного воздуха. Два – сапог Тимофея подбросил возмущенно завопившего петуха в воздух. Три – зловредная птица скрылась за крышей ближайшей «землянки». Телохранитель-то не зря свой хлеб лопает – вон как профессионально угрозу устранил.

Мы и имевшие удовольствие понаблюдать сценку окружающие заржали:

– Так эту нечисть!

– Ниче-ниче, щас он червяком подкрепится и со спины напасть попробует!

– Этакого пинка я отродясь не видывал!

Тимофей, даром что на рожу страшный да жизнью битый, чувство юмора сохранил, и шутливое восхищение толпы принимал со вполне добродушной улыбкой на лице.

«Хозяйство» Василия – плотницкое подворье или как-то так – включало в себя лесопилку, склад готовых досок, просторное рабоче-жилое помещение для работников попроще и небольшой барак для плотников поважнее. Неподалеку – барак «лапотников», куда я потом зайду по пути на завтрак: лаптей мне теперь не надо, но нужны «беговые» поршни, а Федьке – просто поршни. Сапоги здесь заказывать негде – ни в посаде, ни в монастыре профессионального сапожника не завелось в силу экономической нецелесообразности.

Ежели я попрошу, Василий нынче и келью личную под постройку улья отведет, смиренно ночуя где придется, поэтому запрос я выдал аккуратный:

– Найдешь нам местечко потише, но такое, чтобы мы другим работам не мешали?

Место нашлось в «рабочем бараке», где у Василия, как старшего, имелся собственный, огороженный от остальных, рабочий кабинет. Им я невольно залюбовался: четырех небольших окошек хватало, чтобы наполнить светом идеально чистое, пропахшее деревом помещение, на стенах которого, на полках да крючках располагался инструмент, гвозди и прочий профильный инвентарь. Верстак с дырками, из которых торчали клинышки, большой стол, «растопырка» для распилки досок да бревен, большой, лишенный замка сундук, скамеечка вдоль стены, парочка ладных табуреток отвечали за мебель, а за декор – симпатично вырезанные из дерева, небольшие фигурки лошадей, волков, собак и коров на полках. Отдельного упоминания заслуживала с удивительной любовью и мастерством вырезанная из дерева и толково раскрашенная пчелка сантиметров в тридцать длиной, подвешенная на потолке. Реализмом и не пахнет, само собой, но выглядит очень забавно, хоть сейчас брендируй и в качестве символа для упаковки с медом пользуй – мило, ярко, узнаваемо.

При моем взгляде на пчелу Василий от смущения покраснел аки девица.

– Красота какая! – от всей души похвалил я.

Федька тем временем завороженно осматривал фигурки.

– Спасибо за похвалу твою, Гелий Давлатович, – поклонился плотник. – Хошь, возьми, поиграй, только потом на место верни как было, – разрешил Федьке.

– Спасибо, дядька Василий! – обрадовался пацан, бережно снял с полки волка в «воющей» позе и принялся с ее помощью инсценировать «Ивана Царевича и серого волка». – «Фу, фу, тебе на своем добром коне в три года не доехать до Жар-птицы. Я один знаю, где она живет. Так и быть – коня твоего съел, буду тебе служить верой-правдой. Садись на меня да держись крепче».

Перед сном и во время утреннего «моциона» сказки ему рассказываю. Чистка зубов от этого постепенно набирает популярность – и другие дети, и взрослые послушать приходят.

Василий тем временем добрался до противоположной «внутреннему» входу в свой закуток стены и открыл двустворчатые ворота, впустив еще света, но не уменьшив уровня безопасности – выходят они на глухую каменную стену, окружающую монастырь.

– Доски носить удобнее, – пояснил он очевидное. – Вернусь сейчас, по доски схожу, – поставил в известность и ушел.

Мы с Тимофеем уселись на скамейку, и я спросил:

– Откуда сам-то?

– С Тулы, – ответил он. – Батька помер, царствие ему небесное, – перекрестились. – Малой я тогда совсем был, мамку со мною человек добрый в дом служить взял, помещик. Как подрос я, в послужильцы к сыну своему определил. Десять лет при господине служил честь по чести. Крымчаков да иных язычников гоняли, – ухмыльнулся. – Но и они нас порою. Это вот, – указал на нос. – Стрелою снесло, уберег Господь.

Шрамы в эти времена воина украшают как никогда, ибо служат наглядным подтверждением опасности воинской службы.

– Ничего себе! А палец?

Тимофей не без смущения ответил:

– Да это так, отморозил по глупости детской.

– Холодные, говорят, зимы на Руси, – перевел я разговор во всегда уместное русло.

– Холоднющие, – подтвердил Тимофей. – А на Оттоманщине-то и зимы поди не бывает? – вольно или невольно выдал образовавшийся благодаря «событию с караваном» монастырский «мем».

– Снег только на картинках в тех краях видывали, – ушел я от прямого ответа.

Епископов человек, Большую Тайну ему не доверили, но лучше немного поработать на придуманную самим Евфимием легенду.

Тут вернулся Василий с парой несущих доски сотрудников, мы дружно помолились за новое дело, и плотники взялись за работу. Процесс особого контроля с моей стороны не требовал, поэтому я переместился за стол и при помощи чернил и бересты, оставляя многочисленные кляксы (ничего, научусь), принялся набрасывать рецепты, за которые собираюсь взяться сразу же после завтрака. Обед будет – пальчики оближешь, даром что пост.