Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Владыко широко перекрестил нас.

– Мир сей – лишь притвор пред вратами Царствия Небесного, и обитель ваша – один из светлейший и прочнейших углов в притворе этом. Храните этот свет, братья. Храните друг друга. И молитесь обо мне, грешном.

Евфимий обнял игумена, отвесил нам поясной поклон – мы конечно же низко поклонились в ответ – и, решительно отвернувшись, ловко вскочил на телегу. Возница тронулся, подвода со скрипом выехала за ворота. Глядя ей вслед, мы с подачи Настоятеля затянули тихую, почти сливающуюся с шумом дождя, молитву, и стараниями Владыки ничего, кроме радости от неизбежной встречи в Царствии Господнем не было в наших голосах.

Глава 19

Так далеко от монастыря я не забирался с самого своего появления здесь, ограничившись посещением «гостевого каравана», расположившегося тогда у северных ворот. Глядя на посад издалека – с монастырских стен, куда я пару раз чисто из любопытства забирался – да с колоколенки точной картины жизни местных крестьян да ремесленников не составить, ибо получалась вполне пасторальная картинка. А вот так, с телеги с запряженной в нее лошадкой…

С одной стороны, я мысленно крестился и благодарил Господа за то, что меня не «закинуло» в крестьянского ребенка, а того хуже – в крестьянина взрослого, да еще и обремененного женою, детьми и немощными старшими родственниками. Уровень ответственности чудовищный! Оплошал – всё, сидящие по лавкам дети смотрят на тебя голодными глазами, а жена тоскливо плачет, пытаясь отыскать в доме хоть что-то, чем можно их накормить. И что, что для «подселенного» меня они как бы чужие? Мрак!

Поежившись, я решил больше никогда не фантазировать на такие темы и вернулся к активному кручению головой. Епископ уехал вчера, а дождик закончился ночью. Август вспомнил о том, что он вообще-то месяц летний, разогнал тучки, раскочегарил солнышко, поднял легкий, теплый ветерок и расписал небо пронзительно-синими цветами. Едем по узенькой, извилистой грунтовке между налепленными без генерального плана поселения (то есть как Бог на душу положит, то есть – кривенько) домиками. Сохранивший остатки вчерашней влаги воздух пахнет землею, лошадкой, дымами кухонных очагов и – без этого никак – немного пованивает составленным из перегнивающих отходов, навоза и содержимого срамных ям купажом. Словом – всем тем, что и зовется «жизнью».

Низенькие, приземистые срубы были сложены из толстых, почерневших от времени и непогоды бревен. Крыши крутые, чтобы снег зимой не залеживался. Крыты соломой и дранкой, кое-где прямо на них росла жизнерадостно-зеленая травка. Окна даже на контрасте с монастырскими совсем крошечные, чтобы не выпускать тепло, затянуты бычьими пузырями, а снаружи оснащены ставенками.

Обязательный атрибут – сени, неотапливаемый «буфер» между суровым климатом Руси и теплой горницей. В них сушат и хранят травы, грибочки и прочее необходимое добро. Почти везде при избе, под единой с нею кровлей, имеется «хлупь» – хлев для скотины. От такого соседства зимою тепло и людям, и зверушкам. Пригодное для выпаса скотинки время года еще не закончилось, поэтому из «хлупей» доносится в основном хрюканье: коровы с козами да овечками сейчас лакомятся последними перед долгой зимой травами. Третий непременный объект во дворе – «поветь»: навес для хранения под ним телег, сох, борон и прочего нехитрого скраба.

Взирал я на обнесенные плетнями да «просеками» (горизонтально закрепленные между столбиками жерди) дворы почти с благоговением, которого никогда не суждено испытать местным. Не потому что они глупее и грубее меня, а просто потому, что им и в голову не могут прийти подобные мысли и чувства. Эти избы, простые, невзрачные, грубо сколоченные и лишенные за исключением редких «коньков» украшений, полны своей, особой «крепостью». Стоят они прочно, годами врастая в землю подобно своим хозяевам, их отцам, дедам и прадедам.

Чего стоят боярские интриги, войны и прочие кажущиеся неотъемлемыми атрибутами человечества «шалости» без крестьянина, на худых, сутулых плечах которого они и произрастают? На что способны они сами, без изработанных, покрытыми мозолями, словно пропитавшихся самою землею, крестьянских рук? То-то и оно.

Вот оно – извечное русское вневременье. Вот они, люди, на чьих трудах держится сама человеческая цивилизация. «В каждой горбушке пот хлебороба», и при этом до боли, до судорог душевных больно и обидно осознавать, что на долю крестьянина выпадают самые тяжелые испытания и лишения. Удивительно, но вместе с тем пробирает до печенок и ничем вроде бы необоснованная гордость за хлеборобов да гречкосеев и еще более необоснованная зависть к ним же: лето сменяется зимою, та – снова летом, идут года, складываются в десятилетия, те – в века, грабят и тянут из крестьянина последние жилы думающие о странном, сами в жизни и колоска не вырастившие, но хорошо умеющие махать острыми железками люди, а русская деревня живет своим, одним лишь ей присущим укладом, и меняются время от времени только технологии (печи, плуги и прочее) да строительные материалы.

Неправильный я капиталист какой-то. Мне так-то положено смотреть на этих людей на как минимум потенциальных потребителей с никчемной покупательной способностью, а как максимум – с презрительной ухмылкой, как на неспособный «начать с себя» и «прийти к успеху», лишенный «предпринимательской жилки» скот.

Не получается. Вон со двора своего, прервав починку тележного колеса, кланяется нам мужичок бородатый да волосами «клочно» подрезанными, в рубаху серенькую с заплатами на локтях, такие же, но с заплатами на коленях, штаны да лапти одетый, и я совсем не против приветливо кивнуть ему в ответ. Вон детки на дороге прямо в городки (ох древняя это забава!) играют, им мне жаль, что наша телега заставила их временно прерваться, уйти с дороги да склониться в поклонах. Возраст у деточек тот, что и не понять, кто мальчик, а кто девочка. Босые все, из одежки только рубахи безразмерные, латанные-перелатанные, а горящие на чумазых мордашках глаза смотрят на чистых и хорошо одетых нас так, как не смотрят их ровесники из будущего даже на своих любимых суперзвезд из интернета. Не игры прерванной жаль, а времени детского: в этом времени все, кто способен ходить, способен и трудиться, и на игры времени остается с гулькин нос.

Мы – это я, управляющий телегой Василий (он в местных краях человек авторитетный, поможет бортнику везомый нами улей «презентовать»), Тимофей и еще один местный авторитет – батюшка Силуан, «хозяин» местной церквушки. Монастырь – он для отрекшихся от мирского «черного» духовенства или хотя бы достойных его приюта гостей, а окормлять крестьян на местах должно духовенству «белому», вот и занимается этим батюшка Силуан во вверенной ему небольшой деревянной церквушке, которая на фоне монастыря с его каменными стенами, зданиями да добротным храмом выглядит словно вон та копающаяся в огороде женщина в сереньком платочке и стареньком, испачканном землёю домотканом платье среди пышного бала образца Петербурга XIX века. И не в том здесь дело, что монастырь из посадов да округи все соки выпил, а в том, как распределяются дотации из Центра.

Лет Силуану глубоко за сорок, а точно я не спрашивал. Обветренное да загорелое лицо его изрезано морщинами, многое говорящими о батюшкином характере: «птичьи лапки» и глубокие борозды в уголках губ – склонность к улыбке. Глубокие канавки на лбу – умение хмуриться на накосячившего прихожанина. Из-под могучих седых бровей смотрели на мир глаза цвета спелой ржи. Смотрели устало, но удивительно живо – давно здесь батюшка, многое повидал, но выгореть до автоматически воспроизводящего одни и те же действия биоробота не захотел. За высокими залысинами начинались когда-то темные, а теперь густо украшенные сединой волосы. Такого же цвета была и широкая, окладистая, длинная борода. Я в бородах людей Божьих уже поднаторел, поэтому считал вложенный в нее батюшкой посыл «умеренного аскетизма».

Заслуживает внимания и выправка – такую я видел и буду видеть у монахов с опытом, нет в ней ни капли гордости (это как у меня и аристократии местной), но полна она привычным достоинством перед лицом Господа. Поношенный, но чистенький подрясник из грубого темно-коричневого сукна проглядывал из-под простой черной ризы, вылинявшей в районе плеч от солнца и дождей. На шее поблескивал наперсный крест из бронзы, явно доставшийся батюшке от предшественника. Ноги батюшки покоились в стареньких, потертых, но все еще добротных поршнях.

– Карпом его звать, – проследив мой кивок, «заочно» познакомил меня с мужиком батюшка Силуан. – Работник добрый, хозяйство справное, шестеро детишек у них с Марфой. Вон, – указал на вернувшихся к игре ребят. – Меньшой их, Андрейка, палкою метит.

Мы посмотрели на Андрейку – да, действительно «метит палкой» в другие палки.

– Добро́, – порадовался я за семейство Карпа, решив не думать и тем более не спрашивать о том, сколько деток они бы имели без страшного в своей казенности словосочетания «детская смертность». – А тот, что у забора стоит? – спросил, отследив задержавшийся на самом маленьком игроке взгляд батюшки.

– А это последыш мой, – расплылось в улыбке лицо Силуана. – Николай. Умненький он у нас, хоть и последыш – шестой годок пошел, а уже буквицы выучил да счет какой-никакой.

– Молодец, – похвалил я средневекового первоклашку. – А всего у тебя деток сколько?

– Пятнадцатью нас с попадьёй Господь благословил, – перекрестился батюшка. – Девять сыновей да шесть дочерей. Сперва три девки народились, ныне уж дом наш покинули, а дальше и первенец подоспел, ныне во Владимире при Храме дьяком служит, у самого двое деточек, – Силуан вздохнул, но улыбка его стала только шире. – Не видал их покуда, но да ничего, ежели Господу угодно будет, еще на этом свете свидимся.

– Куды прешь, дурная⁈ – шикнул на выбежавшую прямо под копыта тощую курицу Василий.

Много здесь кур по дворам да улицам бегает, и я даже не представляю, как… Впрочем, а зачем «представлять»?

– Батюшка, а как эти добрые люди отличают своих кур от чужих? – спросил я Силуана. – Вот эти две, например, одинаковые, – указал на роющихся в земле около скамейки, идентичной окраски и размера, «пеструшек».

– Да то кажется, будто одинаковые, – с улыбкой ответил батюшка. – А ежели она при тебе цыпленком еще бегала, ни в жизнь не спутаешь.

Ну да, логично.

– Споры бывают, конечно, – продолжил он. – Да то со скуки больше, по осени поздней да по весне ранней – летом скучать некогда.

Дом бортника, в отличие от моих ожиданий, не больно-то отличался от окружающих. Ну дранка на крыше посвежее, ну ставенки кокетливою резьбою украшены, а так… Огород – в наличии, хлев – тем более. Наслушавшись Василия, я считал бортников едва ли не элитой современного общества, но забыл сделать в голове оговорку «современного крестьянского общества». Живет-то бортник явно лучше других, медком имеет возможность гораздо чаще других лакомиться, но продукт-то важный как для внутреннего рынка, так и для экспорта – последнее так и вовсе переводит мед в разряд продуктов «стратегических», а это всегда и во все времена приводило к повышенной налогооблагаемости оного. Не может бортник себе позволить «с профессии» жить, вот и приходится хозяйством заниматься не меньше, чем другие.

– Анастас! – позвал бортника Силуан, когда мы остановились у калитки.

Вокруг тут же началась суета – захлопали входные двери домов да хлевов, из-за построек, с огородов, выбрались на дворы соседи: надо ж посмотреть, чего тут делается. Не осуждаю – если в несоизмеримо более безопасные и сытые времена такое поведение можно списать на одно лишь любопытство (что тоже не порок), то здесь любая нестандартная ситуация в родной деревне может обернуться смертельными проблемами. Хорошо, что у нас не такой случай.

– Чаво тебе, батюшка? – раздался откуда-то из-за бортниковского дома лишенный всяческого уважения к «пастырю», тонкий, но определенно мужской голос.

– Сюды иди, гость иноземный с монастыря до тебя приехал, – не обидевшись, ответил Силуан.

Я начал что-то подозревать – может не такой уж батюшка для местных и авторитет?

– Грек чтоль? – продолжил расспрашивать невидимый бортник.

– А у нас чего, иноземцев в округе много? – спросил в ответ батюшка.

Василий с Тимофеем начали тихонько похрюкивать в бороду от смеха.

– Других как будто нет, – неуверенно ответил Анастас.

– Мне что, с палкою до тебя самому идти? – начал расстраиваться негостеприимством батюшка.

– А и иди! – гоготнул Анастас. – Третьего дня в яму срамную гвоздь обронил, авось отыщем палкой твоей, я все одно здесь.

– Тьфу, срамник, – сплюнул батюшка. – Обождать нужно, – добавил для нас.

Начавшее было подниматься в душе негодование от такого пренебрежения нами улеглось обратно в спячку – такое важное дело как «сидение на яме» прерывать нельзя, здесь я целиком на стороне Анастаса.

– На солнышке чего бы и не подождать? – с удовольствием потянулся я, подставив лицо теплым лучикам.

Из-за дома, на ходу завязывая поясок, вышел одетый в такие же, как и у всех, домотканые серые рубаху да портки, тощий низенький – метра полтора росту наберется, не более – молодой, лет двадцати пяти, рыжий мужичок со скудной, навроде моей, бороденкой. Фасон одежды такой же, но заплат нет, а на ногах – не лапти, а поршни. Такая вот разница в достатке между бортником и его односельчанами.

– Доброго дня, гости дорогие, – с поясным поклоном поздоровался он с нами. – Простите за встречу неподобающую.

– И тебе доброго дня, Анастас, – ответил за нас Василий. – Спутников моих Гелием и Тимофеем звать, по делу мы к тебе.

– Не осталось мёду, Василий, – моментально среагировал бортник.

– У тебя-то и «не осталось»? – хохотнул тот.

Машинально – старые знакомцы же. Опомнившись, плотник добавил:

– Да и не по него мы в такую даль перлись. Ворота отворишь, али нам к Никанору ехать?

Конкурент, видимо, потому что услышав его имя, Анастас тут же метнулся к «воротам» – куску плетня – приподнял его, сняв с крючков, и отнес в сторону, позволив нам въехать на двор.

– Да чего к Никанору? – делая дело, бубнил бортник. – Зачем старика беспокоить? Тяжко ему, колодку ели волок нынче, скоро и вовсе дела старшому своему передаст, а тот хоть и старшой, да бестолковый.

«Колодка» – это современная разновидность улья. То же самое дупло, но выдолбленное в срубленном и потому пригодном к переноске бревне.

– Колодки-колодками, а гостей поди с голой жопой не встречает, – заметил Василий.

Мы заржали, батюшка Силуан хмыкнул в бороду, а Анастас и не подумал смутиться:

– Так незваных гостей и жопой голой не спугнешь.

Мы не обиделись и с удовольствием поржали снова.

– А норовом дурным – запросто! – ухмыльнулся Василий. – А ну-ка, Сивка, назад давай, к Никанору поедем.

– Да ты чего, обиделся чтоль? – вновь убоялся Анастас имени конкурента. – Я думал шутим мы – что тебе, что батюшке, что гостям иноземным, – отвесил мне отдельный поклон. – А тем паче воином Церкви Святой мы завсегда рады. Аксинья! – рявкнул в сторону дома. – А ну быстро стол накрывай, да не жалеючи! – подтвердил «радость» на практике. – Медку нету, да кувшинчик малый, как знал, для гостей дорогих сберег, – подмигнул Василию.

– Ну, коли «кувшинчик», – смилостивился плотник.

«В ногах», конечно, «правды нет», но, ежели за потенциального партнера поручились достойные доверия люди, можно переговоры и побыстрее провести, чтобы время не терять. Я бы так в этом случае и сделал, чтобы поскорее вернуться в монастырь, но в этом времени так не принято – пришлось идти в дом Анастаса.

Мы миновали сени с пучками сушеных трав на потолке, ларями с добром и некоторым количеством сельхозинвентаря и вошли в пропахшую гарью горенку, стены и матица – несущая балка – были покрыты гладкой, блестящей копотью, особенно концентрированной в районе «волокового» окошка под потолком. Копоть – это не только беда этих времен, но и польза: она бережет дерево от гнили и убивает насекомых. Убивает так себе, но без нее было бы хуже.

Помимо гари, горница пахла остатками вчерашней трапезы и человеческими телами. Повезло мне все-таки с местом жительства: общие помещения в монастыре большие, из-за чего вонь как бы «размазывается», а в келье не воняет вовсе: я ж там только сплю, а остальное время никто потом и прочими телесными выделениями топчан не пропитывает.

Помимо лавок, здесь имелись полки с кухонной утварью, пара простеньких сундуков, конечно же Красный угол с настоящей лампадкою (у людей победнее ее заменяет лучина), а на полу лежала немного потрескавшаяся от времени и нагрузок глинобитная печь, пламя в которой прямо сейчас раздувала «наряженная» в подкопченное длинное платье, платочек и те ж поршни женщина лет двадцати трех. Узрев узкую полоску белой шеи, я моментально вспомнил о том, что физиология у меня подростковая со всеми вытекающими и перевел взгляд на иконы, вознеся Господу благодарность за то, что в монастыре женщин нету. Лучше не буду на хозяйку дома смотреть, так оно спокойней будет.

Глава 20

Отроились в этом сезоне пчёлки, переселять в новенький улей их нельзя, нужно ждать – к этому я был готов, потому что об этой особенности мне еще давненько рассказал Василий. Хорошо, что рассказал, иначе я мог бы опозориться, заявив, что Анастас просто боится или того хуже – ленится проводить эксперимент. Уговаривать его, тем не менее, пришлось больше часа – дорожит бортник унаследованными от погибшего два года назад от когтей и зубов волка отца пчелками, и правильно делает. Улей он осматривал пристально, пальцами по дощечкам водил, вопросов ух много задавал, и даже, кажется, лизнуть умудрился, но это мне могло и показаться. Но «уговорился».

Да не только «уговорился», но и умудрился оставить свой след в самой истории Руси, отпечатавшись не в какой-то там летописи, или учетных Государевых книгах, а там, куда просто так ни в жизнь не попадешь: в самом русском языке. Не понравилось ему слово «улей» применительно к «ящику» – «улей» от старославянского корня, обозначающего пустоту происходит, а в «ящике» не она, а рамки, вот и предложил Анастас называть это изделие «рамником». Попробовав слово на вкус, я согласился, внутри себя заодно порадовавшись – бортник теперь не просто приглашенный для эксперимента работник, а, считай, в разработке поучаствовал, а значит тоже будет трудиться не за страх, а за совесть.

Улей-«рамник» мы ему оставили прямо так, как привезли – с призванными сберечь дерево от влаги и зимнего холода условно-непромокаемыми тряпицами, не забыв стребовать слово беречь изделие как зеницу ока. Попрощавшись с Анастасом, мы поехали обратно и не стали отказываться от приглашения Силуана заглянуть в гости и к нему.

Ох и тяжелое осталось от этого визита послевкусие! Батюшка при всех своих несомненных достоинствах хозяином оказался никакущим: забор покосился, перекосилась и ведущая в дом дверь. Печка в доме дышала на ладан, а скудность накрытого заранее предупрежденной при помощи убежавшего вперед «последыша» Кольки заставила неуютно ворочаться совесть – это ведь лучшее, что есть в доме – и поэтому я ограничился кусочком киселя и глиняной чашкой кваса.

Так же поступили и Василий с Тимофеем. Хорошо, что бортник накормил нас как надо, но, справедливости ради, то густое настолько, что хочется назвать его «дубильным», варево, коим он нас потчевал в качестве основного блюда, с понятием «вкус» вообще никак не соотносилось, существуя словно в параллельной нормальной кулинарии реальности. Нет, не потому что приготовлено плохо, просто плюс-минус так же сейчас питаются вообще все, кроме социальной верхушки.

Пока мы сидели за столом, в дом сбежались узнавшие о гостях дети Силуана и Евпраксии, сформировав вокруг нас живописнейшее воплощение присказки «семеро по лавкам». На самом деле больше – одиннадцать, потому что старшие дочери и старший сын покинули родную деревню. Все-погодки, и мне грустно от того, что такое обилие помощников не больно-то помогает семейству Силуана вести хозяйство покрепче.

Впрочем, батюшку понять можно: поп деревенский с прихода жить должен, потому что прямые должностные обязанности без шуток отжирают ОЧЕНЬ много времени. Службами ведь они не ограничиваются – квалифицированный, верующий в свое дело (а Силуан именно такой) батюшка обязан все время держать пригляд за паствой, не гнушаться ходить по деревне и проводить беседы душеспасительного и воспитательного толка.

Тяжело ему – паства предпочитает не батюшке своему дары носить, а в монастырь: там-то благодати поболее, связь с Богом покрепче, а значит и молитва до Него доберется быстрее. Короче – Силуан вынужден окормлять паству в условиях жесточайшей конкуренции. Грубая аналогия из будущего – построили жилой комплекс, и заранее подсуетившийся коммерс открыл в одном из домов ларёк. Другие коммерсы, у которых денег и возможностей побольше, тоже не дураки, и появились рядом с ларьком два-три сетевых супермаркета, где цены ниже, а товарного разнообразия побольше. Сколько ларёк продержится в таких условиях? То-то и оно.

Батюшка, однако, крест свой нелегкий несет смиренно и с достоинством, равно как и попадья его, Евпраксия. Ей тоже ох как непросто: седенькая, высохшая аки веточка срубленная, ссутулившаяся от тяжелой работы и груза прожитых лет. Ей лет-то еще немного по «будущим» меркам, чуть за сорок, но лицо ее словно собрано из одних лишь морщин, суставы рук раздуты артритом, во рту не осталось ни единого зуба, а в глазах едва-едва теплится жизнь. Всю себя в детей вложила без остатка, и не только метафорически, а вполне физически: попробуй-ка пятнадцать лет к ряду детей рожать, при этом вкалывая по хозяйству и скудно питаясь, посмотрим, сколько здоровья останется.

Ни слова жалобы от батюшкиной семьи мы не услышали, одну лишь лейтмотивом звучащую в их словах и молитвах благодарность Господу за то, что все детки выжили и растут здоровыми, хоть и сказывается на их телах недостаток питательных веществ и повышенная трудовая нагрузка.

Доселе я полагал, что обилие детей (сыновей, дочери-то, прости-Господи, в убыток идут, «за ними» же приданное давать нужно) способствует процветанию крестьянского хозяйства, но… Но ежели у главы семьи времени и навыков на хозяйство не хватает, откуда у детей, как говорят в народе, «тяма» возьмется? Вон Илья, шестнадцать лет ему, работник уже хоть куда, но… Но не научили его толком ничему, а из неоткуда ничего не берется. Я-то знаю, я-то в прошлой жизни тоже о сыновьях на месяцы цельные забывал, и получил закономерный результат. Эх, чего уж теперь.

Хорошие, добрые, верующие, всегда готовые помочь ближним всем, чем могут, люди. Им бы пособие какое по «многодетности», хотя бы в виде приданного для девок, вплотную к возрасту «на выданье» подошедших, да нет ничего подобного и в помине. С голоду не помрут, ибо поля с огородом возделываются хоть как-то да односельчане с монастырскими помогут, и Слава Богу.

Я сломался на моменте, когда батюшка уверенно заявил, что Господу было угодно наказать его за гордыню (которой нет) гибелью старенькой кормилицы-коровы. Новую, ясен пень, им купить не на что. Неправильный я капиталист, мне бы батюшке с попадьей выдать что-то в духе «на кой нищету-то наплодили» или «почему бы не попросить у Церкви перевода на другой приход», а то и вовсе полномочия с себя сложить, начав уже уделять все свободное время личному хозяйству, но…

– Говоришь, батюшка, грамоте Николай ваш обучен да счету?

– Обучен, голова золотая у него.

Лично лояльных людей у меня нет, а жить я здесь собираюсь долго. В этом мире «лично лояльных» купить можно, и те же наемники будут строго придерживаться условий контракта, послушно умерев за «патрона» в случае нужды, но лучше взрастить тех, кому можно спокойно доверить спину, интересы и имущество самому. А этот еще и грамотный.

– Один я на Руси Святой, благо Господь за всеми чадами своими пригляд держит. Дела мои множатся, и со временем оных станет так много, что сам уследить не смогу никак. И дела сии не благородны и просты, как труд добрых землепашцев, а грамоты да счета требовать станут. Отпусти со мною Николая в монастырь. Слово даю – в обиду не дам, грамоте учить продолжу, а как подрастет – в уважаемые люди выведу, станет мне опорою. Тяжко вам будет без работника, знаю, и за помощника грамотного да счету обученного добро уплачу: коровою, конем да припасами на зиму.

Репутация у меня в этих краях уже сложилась – одесную от самого Настоятеля сижу, отмечен вниманием епископа и «суперзвездного» юродивого, относительно богат, загадочного, но однозначно знатного происхождения – но меня все равно поразило до глубины души быстрое согласие батюшки и попадьи. Им и в голову не пришло, что я могу оказаться садистом, маньяком или другой какой мразью. Впрочем, я ж в монастырь Николая забираю, рукой подать, а ежели «чудить» начну в дурную сторону, никакая репутация не убережет – добрые средневековые русичи мразей давят без всяческих сожалений. Тем не менее, чудно мне это, а еще было чудно, что батюшка Силуан – первый в этой жизни человек, который со мной торговался в сторону уменьшения своей прибыли. Я, однако, был неумолим, и, ударив по рукам, отправился со своими в монастырь, пообещав вернуться с оплатой вечером.

И пошли вы к псу под хвост, никчемные в эти времена рудименты из будущего – не торговля детьми это, а инвестиция в кадры с одной стороны, и забота о лучшем будущем для «последыша» с другой.

* * *

Телега везла нас домой, а я изо всех сил старался не смотреть на провожающих нас взглядом жителей посада. Сильно меня бытом семьи Силуана приложило, и абстрагироваться при помощи мыслей о «русском вневременье» уже не получалось. Живые люди вокруг. Монастырь-то, несмотря на необходимость без дураков серьезно, а не как мы с Василием да Ярославом, трудиться, почитай что санаторий – кормят, поят, выделяют койко-место, одевают. Жизнь такая, конечно, на любителя, но вести даже не «полу», а совсем голодное, как крестьянам, существование не приходится.

Силуан-то такой не один, по всей Руси «худых» хозяйств ничуть не меньше, чем «средних» али «крепких» (это как у бортника) рассыпано. Сидят пресловутые «семеро по лавкам», одну буханку хлеба на всех делят, причем растягивая на два-три дня, остальное время в лучшем случае пробавляясь репой да жиденьким кваском.

Вон пацаненок лет четырех на нас смотрит, пальцем в носу ковыряет. Одет как при неолите – в одну набедренную повязку, что дает прекрасную возможность рассмотреть торчащий из-под грязной, загорелой кожи скелет и нездорово-выпуклый живот. Вырастет он метров до полутора (если не помрет, прости-Господи и пошли малышу здоровья и многих лет жизни!), в двадцать пять будет считаться уже пожилым, и к этому времени, ежели Господь будет к нему милостив, будет у него своих таких «кроманьонцев» не меньше трех-четверых. В тридцать – уже старик, здоровье ни к черту, и каждый день может стать последним. И вся жизнь – здесь вот, в сельхозработах и животноводстве. Что он увидит в этой жизни? Максимум – ближайший городок, а в остальном – горе и нищету в самых жестоких их проявлениях.

Ох, грехи наши тяжкие. Вспомню-ка лучше крепкое хозяйство бортника, его щекастеньких да нормально одетых деток, посмотрю вон на тех, получше питающихся малышей, у которых пусть и плохонькие, но рубахи – а нафига ребенку новую выдавать, он же ее быстро в негодность приведет – и поговорю со спутниками:

– Тимофей, а какой с твоего поместья прибыток, ежели не секрет и ежели за год посчитать?

Немного в местном ценообразовании уже разобрался, но нужно продолжать собирать статистику – мне в какой-то момент придется много торговать и платить людям зарплаты.

– Да какой там секрет, – отмахнулся Тимофей. – Довольствие денежное мне Владыко положил два рубля на год. С поместья… – он пожал плечами. – Год от году по-разному, бывает и те ж два рубля, а бывает и все семь. Точно, ежели начистоту, не знаю – хозяйством жена занимается, да старший мой, Алексей, я туды шибко не лезу, служба у меня нынче легкая, коня с-под меня да арматуру портить, слава Богу, считай и не кому, пущай копится деньга, у меня три дочери вслед за старшим народилось, будет им приданое, – оживившись от пришедшей в голову мысли, он ухмыльнулся. – Тебе-то, Гелий Давлатович, ужо жениться пора, может Алёнку мою возьмешь? Я тебе за нее десяток коз с козлом, корову да десять рублёв серебром дам.

– Мало! – примерил на себя роль свата Василий. – Жених-то, чай, не калика босоногий, а уважаемый человек! Сам подумай – кого попало Его Высокопреподобие с Его Преосвещенство рядом с собою сажать не станут. И это на шестнадцатом-то годе жизни! Далеко пойдет Гелий Давлатович, не удивлюсь ежели однажды и впрямь, как собирался, при кухне Государевой трудиться станет, да не абы кем. Уже сейчас – богат. Норов, опять же, добрый, зазря дочку твою поколачивать не будет, а жить она станет в тереме красивом, с обслугою. Какие тут десять коз? Да за такого жениха семье твоей веками расплачиваться придется!

– Двадцать коз, три коровы и одиннадцать рублёв? – добавил Тимофей.

– Да ты что! – возмутился плотник. – Он же ж грек! Много ль греков на Руси? Ни у кого такого зятя не будет, токмо у тебя!

– Четыре коровы?

С удовольствием слушая шутливый торг, я обдумывал одну важную, совсем упущенною из виду поначалу вещь. Я со своей «вскрывшейся» родословной и неизбежными в будущем капиталами являюсь одним из завиднейших женихов на Руси. Это одновременно и высочайшего уровня козырь, если я смогу его удачно разыграть, и еще одна «черная метка» на моей бедовой голове. Не удивляюсь, если дня через три – столько Владыке требуется, чтобы добраться до Москвы, поговорить обо мне с начальством, тому – поговорить еще с кем-то, а что знают трое, то знает и вся Русь – московская элита встанет на уши. Недельки две нужно уважаемым средневековым русичам, чтобы переварить новость, а после они начнут подыскивать мне невесту, привычно плетя паутину интриг и крепко почесывая в затылке придумывать как разыграть столь интересную фигуру, как вынырнувший из небытия Палеолог. На тандыры с кухнями им плевать, будут охотиться чисто за фамилией.

– Десять коров и тридцать два рубля серебром, – пошел «ва-банк» Тимофей. – Нету больше.

– На «нет» и жениха нет! – ехидно завершил торг Василий.

Мы со смехом въехали в северные ворота монастыря, отдали телегу с лошадкой на попечение «дежурному» труднику, и я обозначил цель:

– До батюшки келаря надо.

– Прости, Гелий Давлатович, – плотник отвесил поклон. – Сходил бы я с тобою хоть на край света, да сделано дело, другими теперь заняться надобно.