Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– И то правда, – признал я. – Спасибо за рамник, Василий.

– Тебе спасибо, что не забываешь сироту твоего, Гелий Давлатович, – улыбнулся Василий и отправился по своим делам.

Ну а мы с Тимофеем отправились в «офис» батюшки келаря. По пути я за половинку медового пряничка подрядил первого попавшегося пацана отыскать Федьку и передать ему, чтобы шел туда же и ждал нас. Николай на рабочем месте нашелся, и следующие сорок минут мы с ним торговались так, что у меня аж голосовые связки и уши заболели. Пусть и Палеолог я, пусть и одесную от самого Настоятеля сижу, но такого понятия как «честная рыночная цена» батюшка келарь принципиально не признает. Хочешь «рыночные», на рынок и ступай, милый человек, а здесь у нас монополия.

Впрочем, если бы игумен с епископом не относились ко мне вот так, я мог бы и забить, тупо отсыпав Силуану денег с напутствием скататься куда-нибудь на ярмарку, а так – ничего, получилось сторговаться, пусть и дороговато.

Обратно в посад мы ехали настоящим маленьким караваном из пяти телег, за которыми шествовали две коровы и лошадка. В телегах – греча, рожь, овес, немного ткани на пошив одежки детям, «пачка» волчьих шкур для пошивки того же, но на зиму (на всех не хватит, но как-то же они без меня зимовали, значит какая-то одежонка имеется), а остальной «объем» добил сеном: нечем Силуану коровок и лошадь зимой кормить, их же в хозяйстве не было, а значит и толку заготавливать корма тоже не было.

Федька ехал с нами – он мне нужен, во-первых, для демонстрации Силуану с попадьей в качестве успешного «кейса», а во-вторых для успокоения младшего коллеги. Психика в эти времена у людей покрепче, потому что привыкли с самой смертью рука об руку жить, но все равно шестилетний пацаненок не может в этой ситуации не бояться и не грустить из-за разлуки с семьей. Пусть его Федька тормошит да забалтывает, так оно лучше будет.

Глава 21

Наше возвращение произвело в деревне фурор. Я не удивился – мало ли чего там уважаемый человек наговорил, что мы ему, сирые да убогие? Поговорил да из головы выбросил, в лучшем случае – из-за непонятных «сирым и убогим» важных дел. Силуан и тем паче односельчане напоминать бы не стали из смирения и страха.

Нафиг, зрелища устраивать я не подряжался, поэтому лучше направить толпу мужиков на доброе дело. Поднявшись в телеге на ноги, я обратился к собравшимся:

– Двор батюшки Силуана в упадке. Тем, кто поможет ему крепость вернуть, по денге заплачу. Управиться нужно до заката.

Взрослых мужиков у телеги сражу не осталось – все как один ломанулись вперед нас к батюшкиному двору.

– Зря ты денег предложил, Гелий Далматович, – заметил Тимофей. – Теперича без них ничего делать не станут.

– Много они без них делали, – фыркнул я.

Не осуждаю мужиков – может и рады бы батюшке своему помочь, да своё хозяйство не пускает, а самоорганизоваться толпой людям как правило сложно: для этого нужен тот, кому «больше всех надо», и кто не убоится служить аккумулятором раздражения мужиков, которых «заставили» вкалывать там, где самим им ну вообще не уперлось.

– Тож верно, – согласился воин. – Только ежели человек однова хозяйство по миру пустил, другое пустит також.

– Может быть, – кивнул я. – Но это уж не моя беда будет.

Тимофей понятливо замолчал. Молодец, у меня своего пессимизма столько, что хоть вой, чужого даже с доплатою, а не то что даром, не надо.

Чисто одетый и обутый в новенькие поршни Федька тем временем наслаждался вниманием сверстников – по надувшимся щекам это хорошо было видно, и я буду последним, кто станет его одергивать и учить «не высовываться». Нельзя не высовываться, особенно сейчас, в строго иерархичном обществе. «Чувство ранга» здесь входит в число жизненно необходимых навыков. Система такая, а бороться с системой может и увлекательно, но победить ее невозможно в принципе – раздавит и не заметит. Нет уж, Федька – плоть от плоти современной Руси, и отвешивать ему подзатыльники я стану только если он начнет кусать кормящую руку или борзеть на тех, кто может чисто физически перерезать нам глотки.

К моменту, когда мы добрались до батюшкиного двора, там уже кипела работа – почти не обращая на хозяина внимания, мужики ровняли забор, снимали дверь с проема, починяли ставни, мазали оси телеги дегтем, а парочка даже забралась на крышу, чтобы снять с нее прогнившую солому и покрыть новой.

Увидев нас, попадья с громкими, нечленораздельными рыданиями бросилась к телеге и бухнулась около нее лбом в дорожную пыль, и разобрать получилось только отдельные слова:

– … Господь послал…Не думали не гадали…Кормилец…Доля нищая…

Радуется и благодарит Евпраксия, а у меня от этого ком в горле только крепчает.

– До конца дней своих за тебя молиться буду, Гелий Давлатович! – кланяясь на каждом шагу, направился до нас и Силуан. – Не чаяли мы удачи такой для нашего Кольки! – он ломанулся в дом и через десяток секунд вышел оттуда, волоча за руку плачущего «последыша».

Что я вообще делаю? Может тупо оставить добро под видом подарков, отдать мужикам оплату и вернуться в монастырь без чужого ребенка?

– Батя, я с вами хочу! – полные отчаянной мольбы слова мальчика больно резанули по самой душе. – Я репу таскать могу! Дровец подкладывать!

Можно мне проснуться в келье и понять, что это – сон?

Словно среагировавшая на жалобное мякунье котенка мама-кошка, попадья бросилась к сыну, схватив того в охапку, начав покрывать заплаканное лицо поцелуями и успокаивать:

– Родной мой… Не бойся. Гелий Давлатович добрый человек, он тебя в люди выведет… – голос ее сорвался, и шумно, с надрывом, всхлипнув, Евпраксия тонким, дрожащим от слез голосом, продолжила. – При нем в тепле да достатке жить будешь, а не пахать, как мы, грешные.

– Мама, не отдавай меня!!!

Устроил-таки зрелище – вон деревенские стоят, глаза на мокром месте, и я даже не хочу думать, какая именно часть действа цепляет их особенно сильно: не зависть ли к маленькому Николаю?

К черту! Я вообще-то доброе дело делаю, и все это понимают еще лучше меня! Ну поплачет попадья с Колькой, ну и что? Не помрут же от этого, а напротив, заживут сильно лучше. Малыш так и вовсе – непредставимо для той же попадьи лучше! Сейчас – очень больно и грустно, поэтому лучше укоротить этот момент и отвлечь пацана новыми впечатлениями.

Жестом указав Федьке следовать за мной и спрыгнув с телеги, я направился во двор, где Силуан напоминал «последышу» о важном:

– Не за тридевять земель тебя жить посылаем, в монастырь! Вон он, рукой подать! Помнишь же, как ходили туда, еще до обеда дело сделать и домой обернуться успели! Считай – вон, в дом Юркин переезжаешь, – указал рукой на двор через дорогу. – Рядом жить будем, просто дом у тебя будет большой!

Я подошел, опустился на корточки и поймал взгляд пацана:

– Жить в поле, в нужде вечной, не для светлой головы, Николай. Ты – смышленый, уважаемым человеком станешь, мамке с батькой да братьям с сестрами поможешь. Хочешь, чтобы не голодали они более?

Всхлипнув, «последыш» кивнул – хочет.

– Молодец, – похвалил я его. – Семья родная – она Господом одна дарована, нельзя забывать ее. Рядом жить станем, считай – соседи. Сделаешь чего нужно будет, да беги к семье на здоровье. И сам будешь сыт, одет, обут – как Федька вон, старший над тобою, – указал на помощника, заодно обозначив его ранг.

Маленький начальник приосанился и отрекомендовал меня своему первому подчиненному:

– Дядька Гелий добрый, работы не много дает, только учиться заставляет.

Что-то на этом моменте в голове жителей деревни перемкнуло. Позабыв обо всем на свете, они принялись выхватывать из толпы своих малышей и на вытянутых руках нести мне, многогласно и на все лады повторяя просьбу даже не купить у них «кадры», а взять просто так и даже под обещание «отслужить» со стороны родителей. Пока я готовился отступать и прятаться в доме Силуана, спрыгнувший с телеги и бегом направившийся ко мне, безжалостно расталкивающий людей перед собой тумаками, пинками и «тычками» дубиною Тимофей зычным криком заставил крестьян остановиться:

– Охолоните, окаянные!!! Чего прете дуром⁈ Никак бесы одолели? – загородив меня, он выписал дубинкой в воздухе пару угрожающих пируэтов. – Так я их мигом повышибаю – а ну подходи, кому не в мочь!

Сублимировав тестостерон в невнятное бурчание формата «пошел ты», крестьяне таки «охолонули», решив не приближаться, но взамен удвоили громкость и интенсивность просьб вывести в люди и их детей.

Ох, и рад бы, люди добрые, да не могу!

Шагнув из-за спины Тимофея и не веря, что это поможет, я поднял руку, прося возможности сказать. Народ, тем не менее, замолк.

– Не нужны мне помощники неграмотные! – заявил я. – Но вижу – люди вы добрые, посему… – повернулся к Силуану. – Четыре рубля в год буду платить тебе за то, что деток посадских грамоте да счету учить станешь!

«Зазор» в моих словах был достаточно широк, чтобы люди сами вписали между строк то, что хотели услышать: «когда научатся, тогда и возьму». Но чужие надежды – не моя проблема, достаточно и того, что маленькие крестьяне научатся крайне редким и ценным в эти времена навыкам. Кто захочет – реально захочет, это когда любые риски признаются ничтожными перед целью – тот сможет правильно их применить. Кто вообще для этих людей сделал больше, чем я?

Народ поставил своих малышей на землю, и гомон, приняв благодарный тон, возобновился с новой силой и оброс земными поклонами.

– Все, хорош! – попросил я. – Работа – не волк, в лес не убежит!

– Как? – заинтересовался батюшка Силуан.

– Не слыхал что ли? – удивился я. – Работа – не волк, в лес не убежит. Сиречь – перед глазами будет маячить несделанная, совесть бередить.

Объяснение помогло достичь понимания, и мужики вернулись к работе, а заодно, осознав, что Силуан теперь, коли уж учить детей станет, станет и «связующим звеном» между ними и мной (значит способен повлиять на скорость переезда ребенка в монастырь), а значит нужно проявить энтузиазм, в огород брызнули дамы.

Далее я припахал помощника:

– Бери шмотки, – кивнул на телегу. – А потом помоги матери Кольку переодеть, – указал на дом. – Евпраксия, слышь?

– Слышу, батюшка-кормилец Гелий Давлатович! – бросившись на землю, попыталась поцеловать мне сапог попадья.

– Да хорош тебе! – чертыхнувшись, отступил я. – Силуан!

– Ну-ка вставай, дура, куды ртом своим поганым сапоги иноземные поганить лезешь? – совсем неправильно меня поняв, батюшка за платок и волосы под ним рывком поднял супругу на ноги.

Хардкорный средневековый патриархат, что с него взять?

«Вразумив» попадью звонкой пощечиной, Силуан установил внешний контроль:

– А ну быстро Кольку переодевать!

Схватив сына за запястье, Евпраксия шмыгнула в дом, следом со свертком вещей туда вбежал Федька, а я решил немного позаботиться о своей репутации:

– Не как за вещь за Кольку плачу тебе, батюшка, – отвесил Силуану легкий поклон. – А показываю – не голытьбе ребенка на обучение передаете, да в благодарность великую за работника доброго!

Да пофигу оно на самом деле окружающим – не на органы, да и ладно.

* * *

– Ты только, слышь, – авторитетно наставлял Федька маленького подчиненного. – Хозяина позорить не смей, сопли не рукавом вытирай, а тряпицею – приедем, я те такую, как хозяин говорит, «спыцальню» дам! А по утрам, Колька, бегать у нас с хозяином заведено. Ты – маленький, много не пробежишь, но это ниче, подрастешь – больше сможешь…

Не верю я, что что-то «зашито» прямо в гены. Просто правы были коммунисты, когда говорили, что «бытие определяет сознание». Пресловутое чувство ранга Колька неосознанно впитывал с момента, когда начал понимать хоть что-то. В этой связи, облачившись в чистую, пусть и сильно «на вырост», рубаху, новенькие лапти и умывший рожу в бочке при помощи явно узревшего в действе древний мотив метафорического перерождения Силуана, мальчик попросту не мог не ощущать на себе завистливо-восхищенные взгляды остающихся жить в деревне ребят и не испытывать от этого приятные чувства.

Они, вместе с Федькиным «забалтыванием» и вдолбленным нами пониманием того, что семья-то вот она, рукой подать, помогли «последышу» успокоиться и перестать грустить о разлуке с мамой, папой, братьями и сестрами. Вот те грустить прямо сейчас продолжают, потому что они вообще-то тоже грамоте и счету обучены, а я забрал самого младшего, сиречь – бестолкового.

Ох, грехи мои тяжкие. Ничего, уже привыкаю, и может даже в какой-то момент научусь спокойно стоять, пока кто-то «поганит сапоги своими губами». Социальный строй и его обычаи меняются долго. Естественным образом – за столетия. Ценой большой крови – лет за двадцать-тридцать в эпоху газет, железных дорог и телеграфа. Здесь… Здесь – вообще никак, и даже пытаться глупо.

В монастыре Колька, как ясно из слов Силуана, раньше бывал, но лишь в малой, нужной отцу «по делу» части, поэтому, когда мы въехали в ворота и спешились, он крутил головой с широко открытым ртом.

– Жизнь в монастыре трудная, но Богоугодная, – на правах старожила объяснял порядки Федька. – Я тебе потом все покажу и расскажу, главное – сопли об себя не вытирай, слышь?

Быстро убрав доселе тянувшийся к носу рукав за спину, Колька шумно втянул сопли поглубже и заявил:

– Слышу.

– На, – вынув из сумы тряпицу, Федька прислонил ее к носу малыша.

«Последыш» высморкался к веселью проходящих (уверен, умышленно) мимо нас группок монахов и послушников. Улыбаются, по-христиански радуясь за нового помощника.

– Идет грек, богатства ведет! – вдруг раздалось справа, из-за угла землянки вышел Иннокентий.

Чистый! Драная, нуждающаяся в заплатках, грубая сермяга еще влажная – недавно отстирывал в какой-то бочке. Лишенное слоя грязи, но не копоти – это нормально, долго и кропотливо, с мылом и горячей водой оттирать нужно – лицо юродивого не больно-то отличалось от грязной версии себя, но мокрые, неопрятно висящие остатки волос и борода лишились копившихся годами колтунов и остатков всего подряд. Не блох – от них спасения нет. Даже торчащие из-под сермяги запястья и торчащие из рваных штанов коленки сияли условной, видимой только на контрасте, чистотой. Верхние, густо покрытые седыми волосами части ступней успели запылиться, а нижними Иннокентий ходит по нашей грешной Земле.

– Здравствуй, Иннокентий, – от души поклонился я юродивому.

Он помог мне с епископом, а теперь проделал ОЧЕНЬ серьезную работу над собой, смыв многолетний слой грязюки. Я полагал, что он на такое неспособен, но, похоже, я нечаянно послужил неким «триггером», от которого Иннокентия проняло до глубины души.

– Здравствуй, Гелий, – поклонился он в ответ. – Спасибо тебе мое сердечное! Думал, грехи мои ношу, а выходит душу свою плесенью гноил.

– Господа благодари, Иннокентий, – перенаправил я благодарность. – Грехи твои Господь давно простил, ибо каялся ты крепко. Прости и ты себя.

– Тяжел грех мой, – посмурнел лицом юродивый. – Сказать тебе?

– Федька, веди Кольку домой, – велел я помощнику и выдал пару денег. – Попроси у батюшки Федора тюфяк, одеяло…

– И подушку! – перебил он, сцапал монетки с руки, схватил «последыша» за руку и быстро зашагал дальше. – Все сделаю, дядька Гелий! Мы сейчас к батюшке Федору пойдем, ты – слышь – поклонись ему уважительно, а он те за это тюфяк помягче отыщет! – продолжил наставлять маленького подчиненного.

Скучно Федьке было: от бывших друзей да ровесников из принятых монастырем сирот он оторвался из-за статуса. Нет, играет с ними в свободное время, подкармливает чем Бог послал, но не более – чужой он им теперь. Еще есть соученики из «элитного» класса местной школы, но даже они для Федьки «мелковаты». А здесь – готовый младший брат. Еще один мой ходячий «гештальт». А дальше что будет? Сеть школ-интернатов, ПТУ и учебно-производственных комбинатов? А что, нормально звучит.

– Дети – что солнышко в небесах, – улыбнулся юродивый. – Но и солнце, бывает, по голове что камнем бьет, – посмурнел снова. – Камнями воробьев с поля нашего гонял я малым. Соскользнула рука, проломил я Юре камнем голову, – судорожно вздохнув, замолчал.

– Царствие небесное рабу Божьему Юрию, – перекрестился стоявший неподалеку монах.

– Царствие небесное! – откликнулся другой.

– Царствие небесное! – поддержали остальные пятеро.

– Велик грех, – не стал я обесценивать копившиеся десятилетиями чувства Иннокентия. – Но не стоит он жизни такой, Иннокентий. Простил тебя Господь давно уж, – повторил, положив руку на худое плечо юродивого. – Поживи по-людски срок жизни земной оставшийся… – о, идея! – Многое ты повидал, со многими людьми беседовал, в голове твоей – вся Русь Святая тобою виденная. Я батюшку писаря помочь попрошу – ты ему расскажи чего видел и слыхал.

– Житие мое? – с ужасом отшатнулся Иннокентий. – Куда мне, убивце грешному да сирому! – перекрестился. – Червем жил, прости, Господи, грязью да нечистотами душу свою травил.

– Да не житие! – поспешил успокоить я его. – Просто рассказы твои, память – не о тебе, а о людях, коих ты повидал и о случаях интересных, что видел и слышал. Не житием сие зваться будет, а «Рассказы странника Иннокентия».

А еще мне нужно записать и заказать перепись сказок для передачи Силуану и местным монахам-учителям, потому что сказки и вообще литература много способствуют формированию личности.

– Рассказы, стало быть, – успокоился юродивый.

– Рассказы, – подтвердил я. – Господь простил, а они станут твоим искуплением в мире земном.

– Спасибо, Гелий Давлатович, – отвесил мне Иннокентий низкий, земной поклон.

Будет потомкам литературный памятник.

Глава 22

Дни становились короче и холоднее, небеса все чаще роняли на грешную землю противные, долгие, надолго остающиеся влагою в воздухе, дожди, задули зябкие, пахнущие опустевшими огородами ветра. Доселе неплохо державшиеся перед наступлением осени деревья как-то стремительно, словно решив отдать миру все оставшиеся в запасе краски, оделись в желто-красные цвета, пожухли сорные травы, и трудникам с послушниками каждый день приходилось сгребать и сметать красивые, но безнадежно мертвые листья.

Жизнь в монастыре шла своим чередом: монахи молились, постились и вкалывали, не отставали от них и недостойные пострига мы. Первый прототип печки ожидаемо нас подвел, и пришлось строить второй, с учетом наделанных ошибок, часть которых установить чисто физически невозможно – дело-то новое. Проблема – там, где и ожидалось, в системе дымоотведения и «растягивании» того же дыма по разным уголкам печки ради равномерного ее нагрева и остывания. Будем дальше шишки набивать, тут уж ничего не поделаешь.

Первые дни мой новый «гештальт» втягивался в наш общий быт, лазил по монастырю в компании «начальника-экскурсовода», пару раз сбегал до дому, откуда возвращался в смешанных чувствах, а потом, поняв, что возможность «сбегать» у него никто не отбирал, не отбирает и не собирается, счел это не такой уж важной опцией.

Интересно в нем, в монастыре. Огромная, огороженная каменной стеной территория, бесчисленные укромные и не очень закоулочки, кипящая, пусть и в размеренном ритме, жизнь… Маленькому мальчику это намного интереснее тесной, закопченной горенки и тяжелого даже в таком возрасте, однообразного труда, конца и края которому нет.

Да, к маме и папе очень хочется, но хочется как бы в «фоновом режиме». Проснулся, сходил с нами на «моцион», покушал, побегал по монастырю с моими немногочисленными поручениями, просидел почти весь световой день в «школе», снова покушал, и вот уже и спать пора. Некогда скучать – вокруг новый, интересный мир, а там… А там никогда и ничего не меняется – это маленький Колька уже сейчас понимает.

Новую – совсем новую – жизнь всегда начинать страшно и больно, но стоит хоть немного втянуться, как прошлое неизбежно начинает меркнуть и терять свою притягательность, в лучшем случае подергиваясь розовой дыркой ностальгии, но какая нафиг ностальгия у первоклашки? Вот потом, когда немного подрастет, детские воспоминания возьмут свое, а пока у Николая нет времени на такие пустяки – вокруг целый новый и интересный мир, отличающийся от его прошлого как небо от земли.

Покуда строилась печка, я не бездельничал, большую часть времени экспериментируя с ферментацией всего подряд во всем мне доступном, не стесняясь проверять местных, которые уже что-то из этого пробовали, и у них не получилось. Основным достижением и я, и окружающие считаем «монастырский квасной хлеб». Добавив в качестве разрыхлителя во ржаную закваску хмельной квасной «рассад», я добился недостижимых ранее пышности и ароматности, сдобренных легкой кислинкой. А этот хлебушек еще и хранится дольше! Обоснование процесса для окружающих – «Грибки это маленькие, но деятельные, что пчелки. Во славу Божию трудятся, тесто подымают».

Второе важное ноу-хау – это открытие местным глаз на самый настоящий кулинарный закон: ферментация при должной сноровке и соблюдении технологий применима вообще к любым овощам. Солить грибы с огурцами да квасить капусту русичи научились еще столетия назад, а вот фантазию в этом направлении как минимум в нашем монастыре применять стеснялись. Благодаря моим знаниям и серии опытов, мы с помощниками выявили и записали несколько особо удачных рецептов.

Первый – «Салат монастырский суровый». Белокочанная капустка с репой, морковью, луком, хреном, кореньями пастернака, семенами горчицы и укропа, подвергнувшись «квашенью», получилась как надо: остренькая, пикантная, немножко кислая, а главное – офигенно полезная в силу компонентов. С кашей идет так, что у жителей монастыря за ушами трещит! Много бочонков на зиму с этой прелестью заготовили, а часть по воле батюшки игумена отправили в Москву, чтобы начальство тоже полакомилось. Обоснование – «Сила соления умножается, когда овощи в единстве томятся. Горечь корений способствует крепости духа».

Не обошлись без моего внимания и огурчики – поэкспериментировав с пропорциями, я смог получить разбавленный мед («сыто») пригодной для медовой лактоферментации консистенции и качеств. Вкус огурчиков, когда мы достали их из бочонка, произвел в монастыре фурор – сложный, глубокий вкус наложился на пропитавшие огурчики пузырьки углекислого газа, отчего они получились почти «газированными» со всеми вытекающими. Тоже передали немножко в «Центр» вместе с рецептом и указаниями, что блюдо сие привез на Русь грек Гелий. Обоснование техпроцесса – «Благодать пчелиная не только сладость дает, но и насыщает овощи живою силою».

Ну и огромная часть усилий была направлена на улучшение отрады всякого свято блюдущего Посты человека – скоромные дни. Молоко – благо для человечества великое, но есть у него неприятная особенность очень быстро киснуть. Способы направить этот процесс в благое русло у русичей есть, но я решил пойти дальше.

Первое – берем самый обыкновенный творог, выдерживаем в крепком рассоле, запуская этим дополнительную ферментацию, и на выходе получаем солененькую, пикантную творожную массу (этакую «прото-брынзу», в моем, греческом, случае – «прото-фету»), которая хранится очень долго и пригодна для добавления куда хошь. «Соль вытягивает лишнюю влагу и дух тления, оставляя лишь крепкую молочную суть».

Второе – «прото-йогурт», очень похожий на опять-таки «греческий» из моих времен. Молоко для этого заквашиваем не как обычно, при температуре окружающей среды, а сначала слегка подогретое в печке, а потом укутанное в войлок и помещенное к той же самой печи, «доходить» в тепле при помощи термофильных бактерий. Удалось с первого раза, и теперь таким «йогуртом» будут заправлять постные блюда. «Томление в тепле, как душу в молитве, делает снедь сию особенно нежной и для чрева целебной».

В свободное от дел кулинарных время я при помощи нанятого переписчика записывал сборник «Русские народные сказки в пересказе грека Гелия». От такого названия все выпали в такой мощный осадок, что никто даже не решился спросить очевидного – «а откуда грек знает 'русские народные» сказки настолько лучше нас, что мы их вообще впервые слышим?«. Привычка – все время Гелий чего-то 'мутит», на все странности вопросов с ответами не напасешься, ну его, лучше своими делами заняться.

Шла работа и над «мемуарами» Иннокентия. Ох тяжко шла – даже сбросивший тяжелый груз греха юродивый не то чтобы целиком здравомыслящим человеком в одночасье сделался. Мысли плавают и путаются, ноги норовят пойти привычно прогуляться часиков этак пять, а усидчивостью даже отдаленно не пахнет. Мается с ним переписчик батюшка Евлогий, из последних христианских сил смирение демонстрирует, но – демонстрирует, потому что и деньги я ему плачу хорошие, и батюшка игумен мою просьбу поддержал из уважения ко мне и юродивому.

Не одними этими будущими памятниками русской словесности ограничился мой вклад в народную культуру: от посада, через деревеньки, села и города, пролетая над лесами, полями, болотами и реками, наскипедаренными соколами неслись по Руси две поговорки. Первая, про волка и работу, и другая, зародившаяся уже в XXI веке – «Дал Бог зайку, даст и лужайку» – ею я на прощание подбодрил народ, и всем многодетным она сразу же очень понравилась.

В таких вот заботах пролетели остатки августа, и мы вплотную подобрались к первому сентября, дню, который откроет миру новый, 1554-й, год.

Ёлки с игрушками, утренники и тем более Дед Мороз – это явления гораздо более поздних времен, а сейчас Новый Год празднуют совсем иначе. Подарки, однако, имелись – не друг дружке окружающие их дарили, а по большей части чужим людям. Есть в деревнях и городах символическая забава у деток, «осевание» называется: ходят ребята и девчата по дворам, «засевают» избы зерном, желая тем самым хозяевам богатого урожая в грядущем году, а те их в ответ одаривают вкусными кусочками.

Занимались этим и наши, монастырские ребята, «осевая» жилые и ремесленные помещения, а детки посадские приходили «осевать» в гости, за это получив доброе угощение. Взрослые крестьяне к этому моменту собрали в полях и огородах все, что можно, и успели выплатить подати – аккурат первого сентября местный годовой «налоговый период» заканчивается, и даже наш батюшка келарь в компании батюшки казначея поехал в Москву с отчетностью и мешочком денег – подати с окрестных земель стекаются в монастырь, а потом, за вычетом положенной доли, отправляются дальше, вливаясь в исполинского размера церковную казну.

Заодно обещал батюшка келарь каких-нибудь новостей мне привезти, и я жду его с нетерпением: тяжело планировать реально качественно, когда в любой день за тобой могут приехать и увезти на новое место жительства. В Москве обо мне, однако, знают, и знают настолько, что тридцать первого августа ко мне прибыли нежданные, но безусловно приятные подарки.

Привез их «богатырь» Василий. Выглядел он не очень – уставший, осунувшийся, со свежей, немного подзажившей царапиной на щеке и грязный настолько, что лошадкой и самим собой разило от него за версту. Ну так «татар гонял», то есть – в долгом походе боевом находился, и прямо оттуда до нас и прибыл, потратив, по собственным словам, на дорогу целую «седмицу». Мешочек мне привез:

– Прости, Гелий Давлатович, не разобрались мы сразу. Сам понимаешь – сеча лютая была, а мы о приказе Государевом думали тогда. Посчитали неправильно добро у тебя купленное, токмо недавно и спохватились. Прошу – прими разницу, мы люди честные, и прости, что не сразу сообразили.

Кинуть на деньги спасенного сироту «без роду и племени» – это одно. Останься мой «отец» жив, они бы так не поступили: к Государю следовали же, специалисты значит ценные. А одного меня на Двор кто пустит? Значит можно «пощипать» – все равно даже если гречонок на это пожалуется, на защиту его никто не встанет. А теперь несется над Русью Святой весть о юном Палеологе да расположении к нему реально важных людей, и малая коммерческая операция может «богатырям» выйти великим боком, вплоть до отчисления их родов из Избранной Тысячи. Такой высокий и передающийся по наследству статус терять никак нельзя, поэтому я не удивился, насчитав в оставленном сразу же свалившим от греха подальше Василием мешочке почти сотню рублей серебром. Дорого мое «наследство» стоило, но совсем не настолько – просто «богатыри» на всякий случай накинули сверху солидную «компенсацию за неудобство».

Деньги – это прекрасно, что бы там не говорили коммунисты, но сидящий в своей келье на топчане в окружении кучек с гривенками да монетами я радовался совсем не им, а маленькому кожаному мешочку, найденному в большом «богатырском мешке». Золотистой нитью вышит на малыше тонкий изящный вензель «Д». Аккуратно развязав туго стянувший горловину кожаный же шнурок, я заглянул внутрь – здесь радость и нахлынула – и изо всех сил контролируя алчно задрожавшие руки бережно высыпал величайшую драгоценность на стол.

Мало! Настолько мало, что жаба своими ледяными лапами крепко схватила меня за горло и вызвала острый приступ ярости.

– Дебилы!!! Жадные ***!!! Имбецилы!!! Дегенераты средневековые!!! – сотрясали мои щедро сдабриваемые отчаянными матюгами крики стены кельи.

Хорошо, что пацаны в «школе» – напугались бы сильно, потому что утратить самоконтроль я позволил себе впервые.

– «Богатыри», *** сказочные!!! – решив на этом закончить, я сделал глубокий вдох и велел себе успокоиться.

Уверен, уважаемые защитники земли русской наложили руки на мешочек в первую очередь: выглядит дорого, приехал на Русь из Царьграда – известного торгового центра планеты – и набит семенами. Как выглядят семена, уверен, в этом времени знают даже самые закоренелые, потомственные вояки, но так хотелось им верить в то, что семена эти потребны для выращивания чудовищно дорогих специй, что либо впарили часть кому-то способному их вырастить, либо тупо смололи драгоценность и попытались сдобрить ею свою убогую жратву.

В том, что мешочек был именно «набит», я не сомневаюсь – не специи же, ценность в местах повсеместного выращивания этого добра совсем невелика, но высокоуровневый повар не мог не позаботиться о том, чтобы под рукою у него всегда было то, к чему он привык – вез семена нужных ему растений на Русь папенька мой, и вез много, чтобы иметь пространство для маневра и право на сельскохозяйственные ошибки в специфическом здешнем климате.

Ох, грехи мои тяжкие. Попросив прощения, я снял лампадку с Красного угла. Не корысти ради одной задницу рву, Господи, сам видишь как предкам несладко живется, болит за них сердце, неужто свет перед иконою важнее света потенциального сельскохозяйственного рывка? Точно не важнее – не знаю, во что бы на моем месте верил сильно образованный богослов, но мой Господь добр к чадам своим, ибо любит безмерно. Голод – страшный, хронический, вечной черной тенью следующий за предками моими – это не только физические страдания и повышенная смертность. Это – грандиозные, сдерживающие само развитие Руси кандалы, и работает он на всё.