Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

– Да как будто можно строить, – задумчиво вынес вердикт Ярослав, потыкав палкой в фундаменты.

– Давайте так – сегодня строим на одном, завтра – на другом, послезавтра – на третьем, – решил я.

Батюшка келарь под мою команду мастеровых отдал однозначным наказом меня слушаться, поэтому Ярослав с Василием спорить не стали, а нагнали работников и принялись контролировать постройку тандыра номер один. Солнышко уже целиком встало, и я рассчитывал успеть к обеду хотя бы половину – получив живительный нагоняй от Николая, работники стали гораздо расторопнее, а я радовался тому, что на кухне теперь и без меня справляются – всё, смирились работнички с обновлением, набили руку, и продуктивность, что батюшка келарь с Михаилом честно признали, выросла. Уже есть чем порадовать «ревизора»-епископа, но ежели тандыр рабочий сложить и «обкатать» до его приезда успеем, будет вообще замечательно: и для меня, и для начальства монастырского, а может и для Руси целиком, ежели будет на то воля Церкви.

Жаба по привычке из прошлой жизни меня душит. Тандыр – это не эргономику кухонную поправить. Это – полноценное, очень полезное и довольно простое в изготовлении, доселе не пользуемое устройство. Такое нужно патентовать, но какое нафиг патентное право в Средневековой Руси? Здесь достаточно и того, что народ будет рассказывать друг другу о том, что тандыр на Русь привез какой-то грек, а еще в какой-то момент мне не хуже, чем носителям государственной тайны моих прежних времен, запретят выезд за рубеж: на днях разговор пары монахов краем уха услышал, они как раз обсуждали какого-то «немца»-пушкаря, которому вернуться домой уже не суждено: слишком ценный специалист.

«Немец» в устах предков – это не прямо вот пруссак, баварец или другой уроженец Священной Римской империи германской нации, а синоним любого чужеземца, говорящего на «немых», сиречь неведомых древним русичам, языках. Меня «богатыри» тоже по первости «немцем» погоняли, но, когда поняли, что я худо-бедно умею изъясняться на их языке, записали в «греки». Отношение к грекам чуть лучше, чем к «немцам» – сказывается общее вероисповедание.

Интересно здесь, как ни крути. Не столько изучать быт средневековой Руси, на каждом шагу делая удивительные лично для меня открытия (с лейтмотивом «предки-то не тупее потомков!»), а размышлять чуть более абстрактно. Вот в Европе, например, к этому моменту уже даже Империя Карла Великого развалиться к черту успела, на ее осколках гремит Реформация, уже открыта Америка, стали сырьем для славных и не очень страниц в летописях Крестовые походы, а мы тут сидим на окраинах Европы, у нас – совершенный феодализм, во врагах – степняки, поляки да прибалты (шведов сюда же отнесу, все равно способных это поправить историков в ближайшие века не найдется), а Православным Расколом еще даже не пахнет.

Вот пытается Иван Грозный государственные интересы отстаивать, но если спросить какого-нибудь важного боярина о его мыслях на этот счет, тот пожмет плечами и ответит, что это вообще не его дело, а царское. Хочет – пущай из своей казны армию оплачивает, что-то там реформирует да воюет, а «нам», в сущности, все одно – что под Иваном в вассалах ходить, что под польским королем Сигизмундом II Августом. На Западе в этом плане немножко «прогрессивнее» в силу набравших силу классов буржуазии и интеллигенции, но и там само понятие «нация» еще не сложилось как таковое.

Натурально на центральную власть уважаемые люди болт могут класть, и делают это с завидной регулярностью. Но с уважением, конечно – король все же, не ярыжка околоточный. Мне, пришельцу из совсем других времен, это странно, но это мои проблемы: если Иван Грозный на борьбу с этим нехорошим явлением всю жизнь положил, мне-то куда лезть? Я вообще-то пекарь, и цели у меня простые: стать очень богатым и важным, а параллельно готовиться к тяжелым временам, которые навлекут на страну длинные войны со всеми соседями сразу (кроме Сибири, там своя атмосфера) и династический кризис. На старости лет, когда до них доживу – а я доживу! – нужно будет не забыть проинвестировать Минина и Пожарского, до Смуты-то еще долгие половина века.

– Куда прешь, юродивый? Не пущать велено! – разрушил наполненную стуком кирпича, шелестом мастерков по раствору и негромкими разговорами рабочих идиллию голос стоящего за калиткой «боевого послушника».

От обыкновенного отличается физическими размерами и дубинкою за поясом. В ночное время к инвентарю добавляется факел.

– Ох, беда-беда! – нараспев ответил ему оставшийся тонким несмотря на сорванные связки, хриплый голос. – Стоит медведь у ворот деревянных, сторожит палаты златые, сторожит келии строганые!

Голос этот знаком всем обитателям многих монастырей по всему Подмосковью – старенький, лысый обладатель седой бороды завидной, до самого живота длины, юродивый (он же «блажной», но не «блаженный») с плохо с ним сочетающимся интеллигентным именем Иннокентий является широко известной в местно-монастырских кругах личностью. Загорелое, закаленное ветрами и дождями до никогда не слезающей коричневой корочки лицо было густо испещрено морщинами, во рту давно уж не осталось зубов, а с крючковатого носа все время бежали на его словно вросшую от бесконечной носки в тело власяницу. Как и положено уважающему себя юродивому, Иннокентий словно носил с собою ауру выдающейся даже по современным (средневековым) меркам вони.

Находиться рядом с Иннокентием никому не приятно, но более крепкие в Вере люди охотно пренебрегают бренным комфортом ради возможности поговорить со старцем неизвестного никому доподлинно возраста и происхождения. Не по своей инициативе – большую часть времени юродивому люди не интересны, и он где-то пропадает днями напролет, чтобы порою выбраться на свет Божий и сказать кому-нибудь чего-нибудь невразумительное, но почитаемое в качестве Знака.

– Господи, пусть этого доброго человека пронесет мимо, – перекрестился на храм Ярослав.

– Не к добру это, – поежился Василий. – Ты его не пущай, слыш! – тихонько шепнул в сторону калитки.

Страх перед юродивым сильнее, чем желание быть услышанным – я-то едва этот шепот разобрал, чего уж про мир за пределами ограды говорить?

– Стою, сторожу, – подтвердил «боевой послушник». – Ступай своею дорогой, Божий человек, говорю же – не велено пущать.

– То человеком, не Господом велено, – справедливо заметил Иннокентий.

– Спроси сперва у батюшки келаря, ежели он разрешит – я впущу, – переложил ответственность на начальство стражник.

– А ведь батюшка игумен велел Иннокентию дозволять бродить где тому вздумается, – буркнул орудующий мастерком подручный Ярослава.

– Цыц, бестолочь! – шикнул на него начальник, но было поздно.

– Слыхал? Ступи-ка влево.

В следующее мгновение калитка открылась, и теплый, пахнущий раствором, землей, легкой ноткой копоти от кузнечных и кухонных очагов и почти совсем не вонючий воздух развеяла волна удушающей вони юродивого. А ведь это он еще не подошел.

– Чего тебе, старче? – изобразил радушие Ярослав.

Спасибо, что принял удар на себя.

– Печи для хлебов, – поведал Иннокентий известный всему монастырю с посадами «секрет».

– Не мешай, зачем они тебе? – встал навстречу приближающемуся юродивому каменщик.

Коротким взглядом из-под седых бровей усадив здоровяка обратно жопой на доски, юродивый молча направился дальше, остановившись у первого «прототипа». Рабочие замерли с мастерками и кирпичами в руках. Жаль – хорошо шли, пятый ряд уже клали, а теперь пока ритм опять нащупают продуктивность просядет.

Постучав костяшками пальцев по верхнему кирпичу, Иннокентий приложил к нему ухо. «Послушав» десяток секунд, скривился от отвращения и смачно плюнул в самый центр будущего тандыра, отправившись ко второму.

– Тьфу, нечистая! – ругнулся себе под нос Ярослав.

– Принесла же нелегкая, – вздохнув, уныло опер подбородок на ладони Василий.

Второй и третий прототипы на данный момент представляют собой фундамент с опалубками, и старцу пришлось опуститься на корточки да потыкать застывший раствор второго пальцем, а третий и вовсе лизнуть. Энергично вскочив на ноги, Иннокентий, даже не глянув на нас, спокойно направился к калитке, бурча на ходу:

– Три чаши сложили, да одна для воды мертвой, что не поит. Другая – для вина тихого, доброго. Третья – для мёда пьяного, что опрокинет пьющего в самые небеса, и да покарают они его за дерзость.

Возвестив пророчество, юродивый замолчал и бодрым шагом, дергаясь головой аки голубь, покинул наш закуток.

– Не закрывай, Гриша, – попросил стражника Василий.

С открытой калиткой небось быстрее проветрится.

– Ну че, Ярослав, бросать? – спросил у начальника послушник с мастерком.

– Мож второй выстроим да и все? Чего время терять, ежели Божий человек все уже рассказал? – с надеждой на безделье и обмывание тандыра заглянул мне в лицо Ярослав.

– Я словам Божьего человека не менее твоего верю, – соврал я. – Да только батюшке келарю было обещано три тандыра. Так-то можно было бы поведать ему всю эту удивительную историю, – решил для оптимизации дальнейшего общения «спалить» собственные навыки стратегического планирования. – Да только мы уже разок его сильно расстроили. «Единожды соврав, кто тебе поверит?».

– Это которое Евангелие? – заинтересовался Василий. – «Кто поверит», – уточнил запрос.

От Козьмы Пруткова.

– Не Евангелие это, – покачал я головой. – От богатырей Государевых слышал, – перевел стрелки на невозможный к проверке источник. – В общем, – хлопнул ладонью по доске, отсекая дальнейшие прения. – По плану работаем, заодно цену слова Иннокентия проверим.

Поежившись, Ярослав предался самобичеванию:

– Не нам, сирым, слова юродивого проверять.

– Правильно, – поддержал «подельника» Василий.

– Может и так, – пожал я плечами. – Но работать будем на совесть – слыхали же сами, юродивый о трех тандырах нам рассказал. Из них один исправным будет, а ежели мы один всего и построим, только Господу одному известно, что будет.

– Правильно! – поддержал плотник в этот раз меня.

– Работаем как работали, – повторил я.

– Чего встали? Работаем, – продублировал работникам Ярослав.

Мужики заняли позиции, а мы с мастеровыми остались сидеть.

– Принес, дядька Гелий! – появился в калитке Федор с запотевшим кувшинчиком в руках.

Не сидеть же ему весь день на теплом солнышке с нами, он же наемный работник, а значит должен работать.

– Спасибо, – забрал я у него кувшин. – До обеда че хошь можешь делать.

Работать должен, но очень щадяще – ребенок все-таки.

– К друзьям сбегаю, они в поле сейчас, и сразу же обратно, – предупредил меня Федька и убежал.

Пригубив холодного кваску, я поделился кувшинчиком с мастеровыми.

– Благостно, – крякнул Ярослав, вытер с бороды попавшие капли и передал посуду Василию.

Сперва понюхав, тот ненадолго приложился к горлышку и с удовольствием заключил:

– Ммм, медовый! – после чего приложился уже как следует.

– А может того… – блеснул глазами Ярослав. – Покрепче?

– Не, – отмахнулся я. – Хошь, сам пей, а я лучше поостерегусь.

– Нет, батюшка келарь точно перед обедом обнюхает, – вздохнул каменщик.

– А мёд у монастыря свой? – перевел я тему.

Ульев в привычном мне виде я в этом мире не видел, а там еще проще тандыра. Припасу пока, мне здесь жить долго, и «ухнуть» все ценное, что есть в голове во славу и процветание Церкви, конечно, богоугодно, но мне же тоже не только для себя родного надо.

– И свой, и караваны гостевые возят, – ответил Василий. – Из Черниговских земель самый лакомый, – облизнулся.

– Из Брянских, – поспорил Ярослав.

– Из Черниговских.

– Из Брянских.

– Из…

– На Оттоманщине пчелы редкость, – выкатил я выдуманный факт, чтобы перевести спор в конструктивное русло. – Как вообще мёд с воском добывают?

– Ну как же!.. – приосанился Ярослав, приготовившись объяснять.

– Ты щас расскажешь! – пренебрежительно перебил его Василий и принялся объяснять сам, игнорируя обиженно сопящего напарника. – Угодья бортные по семьям бортницким расписаны, по наследству передаются…

– Это у людей, не у монастыря, – пояснил для меня Ярослав, проигнорировав обиженно насупившегося плотника.

– А как угодья обустроены-то? – не услышал я главного.

– Так дырка в дереве, – пояснил Василий, недоуменно посмотрев на меня. – Ты чего, совсем дурачок, Гелий?

Не буду его больше квасом поить. Ничего личного – просто характер у него поганый.

* * *

Батюшка келарь, которого я «поймал» после обеда, торговался аки самый бессовестный рвач на рынке, и я уже почти смирился с утратой изрядной суммы, но помог старый-добрый свободный рынок: сидящие на скамейке перед «офисом» батюшки келаря и торгующиеся мы услышали стремительно несущуюся по монастырю благую весть:

– Караван гостевой приехал! Караван гостевой!..

Купцы в монастырь да посады приезжают регулярно, но на моей памяти впервые. Интересно.

– Ну а чего, отрока грамоте учить – дело благое, – засуетился Николай. – Треть уступлю, – «расщедрился» на скидку.

Суетится, значит купцы его монополию на писчие принадлежности подрывают. И подрывают сильно, если аж на треть этакий жлоб подвинулся. Но жлоб, поэтому один черт получится сильно дороже, чем у «гостевого каравана».

– Негоже монастырь объедать, батюшка, сам говоришь – мало их, чернил, – поднялся я со скамейки. – Пойду до гостей, может у них хоть уголек да дощечки найдутся, – горько вздохнул, имитируя острый приступ совестливости.

– А работать кто будет? – не без ехидства спросил Николай.

Пушкин в эти времена еще не родился, поэтому отдуваться приходится самим.

– Ярослав с Василием тоже чай не дураки до каравана не сходить, – сослался я на цеховое право лениться. – Работы немного осталось, до заката всяко управимся, батюшка, а других строить покуда нельзя. Федьку учить нужно, я на то зарок дал.

– Ну, когда цену непомерную тебе загнут, вертайся, авось и сговоримся. Только трети уже не будет, – великодушно предложил он.

– А вам не нужно разве для нужд монастырских поторговать? – спросил я.

– То не твоя забота, Гелий, – пробурчал в ответ батюшка.

Сердится, что не выгорело гастарбайтера облапошить.

– К батюшке келарю купцы сами приходят, с подарками да уважением, – похвастался стоящий перед входом в келарскую обитель «боевой прислужник».

– Спасибо, – поблагодарил я его за ответ и пошел к источнику суеты – северным воротам.

Шел не один, а в степенно, без всякой суеты, шагающей к воротам группке монахов и послушников десятка на три человек. Жизнь здесь Богоугодна, но скучна – ежели и не купить чего, так хоть поглазеть. Это – еще и причина того, почему везде, где я попадаю в скопление народа, начинается:

– Гелий, расскажи про это!

– Нет, расскажи про то!

– Ишь, насели! Нет уж, Гелий, рассказывай лучше про…

И я рассказывал, мне же тоже скучно. Как вариант – даже скучнее, чем другим, потому что часами сидеть без дела, вести медленные разговоры и много созерцать окружающую меня Русь я не привык, а они с этим родились и выросли.

– О, Федька! – прервав рассказ, заметил я спешащего ко мне, ловко обходящего обтянутые рясами да подрясниками ноги, помощника. – Это вот, братья и батюшки, Федор, помощник мой. Ежели прибежит к кому с просьбою от меня, прошу в шею сразу не гнать, а хотя бы выслушать.

– Да ты чего, Гелий, мы ж к тебе со всей душой, – обиделся на такое предположение Павел.

– Мы, конечно, не греки, да своим помогать приучены, – вроде как поддел, а вроде как и приятно сделал изначально недолюбливавший меня Андрей.

Народ покивал и позитивно побурчал на нас с Федькой. Не только я привык к монастырю и его обитателям, но и они привыкли ко мне. Привыкли, приняли, полюбили – за исключением отдельных представителей – и в разумных пределах постараются мне помочь, если что-то случится. Гостеприимный мы, русские, народ, и это, как и многие другие достоинства (и недостатки, чего уж там), у нас от предков.

Глава 10

Наличие в этом времени «локальных брендов», сиречь общепризнанно хороших видов товара из определенного региона, стало для меня еще одним открытием.

– Кожа да мыло из Ярославля!

– Тульские лопаты, топоры, гвозди!

– Масло, сало да мясо из Вологды!

– Псковский лён!

– Меха с холодного Севера!

– Волжская белуга! Севрюга с Каспия!

И ведь тоже открытие то еще: торговля существует столько, сколько существует сама цивилизация, и существует она лишь потому, что в разных землях хорошо растет/добывается/удобно обрабатывается какой-нибудь ресурс, а всего остального всегда не хватает. Тут и без всяких учебников по экономике, чисто ради выживания соберешь караван да до соседей двинешь, поменять чего-нибудь на чего-нибудь ко всеобщему процветанию.

Русь – страна торговая, и таковой всегда была, есть и будет, но в мои прежние времена это как-то подзабылось: сначала, с подачи Императора, стала «Россия – страна военная», а потом, при СССР, торговать вообще стало стыдно, зато колоссальная военная мощь только прибавилась.

Но торговля-то была, и какая! Нифига себе – вторая экономика мира! Зародилась Русь когда-то в качестве крышующего торговый путь «из Варяг в Греки» ЧОПа, занималась этим да грабежом более богатых соседей, и ни о какой государственности даже не думала, но в какой-то момент оказалось, что «более богатым соседом» для беспокойных степняков стала уже она. Неприятно, пришлось сплачиваться и обзаводиться нормальными государственными институтами. Слово «суверенитет» здесь не в ходу, но понимание значимости оного как минимум в правящую верхушку уже зашито.

Что было дальше, известно всем, но торговли от этого меньше не стало. Занятный факт – Русь уже сейчас под санкциями со стороны западных соседей. Прибалты с поляками сильно не любят пропускать сюда нормальных лошадей, ценных специалистов и высокотехнологичную (особенно военного назначения) продукцию. Иронично, но, как и полтысячелетия спустя, «обходить санкции» помогает Турция. Получается сильно дороже, отсекается изрядная часть кадров – ну кому оно надо в далекие ледяные земли на работу ехать, да еще и «транзитом» через магометанские земли – но это несоизмеримо лучше, чем ничего.

Да и такие себе «санкции», если честно – западные соседи то самое класть на своего сюзерена умеют не хуже наших бояр. Там, на Балтике, столетиями складывались торговые, дружеские и семейные отношения. Там, на Балтике, по обе стороны границ обязанные торгово-человеческому трафику могущественные аристократические и торговые кланы. Когда начнется Ливонская война, полагаю, торговлишка в тех краях захиреет, но пока, по рассказам монахов, Балтика представляет собой главнейшую торговую артерию Руси.

Но долой это все, лучше сосредоточиться на торговле конкретной, а обо всяких «торговых артериях» пусть у Царя голова болит, ему по должности положено!

Караван к нам прибыл солидный, из десятка запряженных степными, больше похожими на пони, лошадками телег и с сопровождением из пятка воинов. Больше не нужно – места здесь обжитые, дороги полны путников и разъездов стражи, а дальше Подмосковья караван не ходит.

Писчие принадлежности, в силу их дороговизны и малой востребованности, голосами купцов не рекламировались и даже не выставлялись на обозрение, но как минимум запасец для ведения бухгалтерии у купцов иметься должен, может и отольют чернил за разумную цену.

Миновав популярные телеги – соль, вяленые рыба и мясо, холстяные да сермяжные ткани, мыло, масло, котелки, ножи, гвозди (монастырский «кузнечный закуток» в основном работает на интересы самого монастыря, ковать «левак» им некогда) и прочие вкусные и полезные вещи – я добрался до скромно сидящего на предпоследней, нагруженной сундучками, ящиками да мешками телеге дородного дядьки лет сорока с густой, кучерявой до безобразия бородой, одетого в красный кафтан поверх белой косоворотки и подпоясанного настоящим кожаным ремнем с золотой вышивкой.

– Здравствуй, добрый торговец, – приветственно поклонился я.

– Здравствуй, добрый грек, – с отчетливой иронией в голосе и довольной ухмылкой на роже поклонился он в ответ.

Кто-то уже про меня растрепал. Возможно, уже даже всей Руси.

– Гелий, сын Далмата, – с улыбкой – умыл, признаю, – представился я.

– Матвей, сын Андрея, – представился он в ответ. – У нас, конечно, не Цареградов базар, но товар добрый да разный. Но тебе же не рыбы с гвоздями надо?

– Караван добрый, – похвалил я бизнес Матвея. – Прав ты, не их. Мне чернила нужны.

– А батюшка келарь чего же? – хохотнул Матвей. – Цену ломит?

Велика Русь, да все равно как-то умудряется оставаться деревней.

– Да не так чтобы прямо «ломит», – не попался я в простенькую ловушку. – Но отец мой, Царствие ему Небесное, – перекрестились. – Наказывал ни краешка денги попусту не тратить – мало их.

– Мудрый человек твой отец был, – ничем не выдав разочарования, Матвей поднялся на ноги, отодвинул ящик и достал из-за него небольшой деревянный ларец, поставив его на край телеги и спрыгнув на землю, чтобы не глядеть на клиента свысока.

Профессионал.

– Хартий, полагаю, тебе не надобно, – предположил он, открывая ларец. – Потому и не показываю.

Здесь пергамент так называют. Его мало, он очень дорогой, и используют его в основном процветающие бояре – для понта – или высшие органы церковных, земских и государственных аппаратов.

– Не надобно, – подтвердил я и шагнул поближе к ларцу.

Слева направо, в специально для этого обустроенных «отсеках»: два большие банки чернил, под ними – отделение с несколькими небольшими пачками гусиных перьев. Дальше – три отсека со стопками листов бумаги. Формат похож на А4, но размер каждого листа отличается, а края – неровные. Разнится и цвет: от бледно-бледно-желтого до почти древесного.

– Верже! – проследив мой взгляд, отрекомендовал бумагу Матвей, аккуратно достал листочек и показал его мне на просвет. – Гляди – линии. Из самой Франции привезена.

Хочется. Тупо как символ цивилизации – настоящими чернилами по настоящей бумаге чего-нибудь написать красиво и на стену кельи повесить – но лишних денег пока нет и не предвидится.

– Да мне вон, мальчонку, – кивнул на залипшего на телегу с яблоками, грушами да орехами Федьку. – Грамоте учить, «верже» твою только портить. Бересты надергаю, гусей пощипаю и будет.

– Тады уж угольком по стенке пущай малюет, – фыркнул Матвей. – Смотри чего есть, аккурат для грамотеев. – Дотянувшись до открытой крышки ларца, отодвинул тонкую перегородку и достал из тощей стопки листочков один, заполненными красиво, с завитушками, выполненными красной краской буквицами. – Аз, Буки, Веди… – пальцем перечислил начало. – Вся азбука здесь, учить одна радость.

Кириллица. Самому тоже запомнить бы не помешало.

– Дорого поди.

– Очень дорого, но тебе уступлю – мальчонку учить дело благое.

– Сколько?

– А чем платить будешь? Ежели Цареградскими деньгами, уступлю еще сильнее, – оживился Матвей.

Спекулянт валютный, блин.

– Пара маленьких монет султановых найдется, – преуменьшил я. – Но расставаться с ними, ежели честно, не хочу – память о старой жизни.

– Старую жизнь помнить нужно, – уважительно кивнул купец. – Но «пары мелких монет» всё одново на азбуку не хватит, а больше ты платить не хошь.

– Не хочу, – без обиняков признался я.

– Но на бутылку чернил да пару листов бумаги авось и хватит, – убрав «азбуку», переключился на товар попроще. – Ежели покажешь, о чем толк ведем.

Я достал из сумы – купец очень ловко сделал вид, что НЕ заглянул в нее – и показал одну акче, основу денежной системы Оттоманщины в эти времена и попросту треть грамма серебра. Здесь и сейчас имеет и дополнительную ценность. В глазах купца реальную, в моих – заявленную:

– Вторая – на память.

– Только чернила, – мощно торганулся Матвей.

– Только чернила даже у батюшки келаря дешевле, Матвей, – пожал я плечами и сделал вид, что убираю монетку.

– И один лист. Вот этот, – «расщедрился» он на самый темный и грубый.

– Две бутылки и один лист, вон тот, – указал я на средний.

Шибко наглеть тоже не надо – ему эта сделка не настолько интересна, чтобы не послать меня в сердцах обратно к батюшке келарю. Так, экзотика: грек с магометанскими деньгами, интересно оно Подмосковному купцу.

– Тю-ю-ю, – протянул купец. – Уж не знаю, как у вас там на Оттоманщине торгуются…

Торг занял минут десять, и по его итогам я получил две бутылки чернил и два плохоньких, кривеньких, но все-таки листа настоящей бумаги. Монетки, правда, пришлось отдать обе. На одном я попрошу монастырских писарей начертать для Федьки Кириллицу, а второй покуда полежит в сундуке. На радостях от удачной покупки я решил гульнуть и на мелкую отечественную денгу купил корзину груш и пару пирожков с малиной для помощника. Велев Федьке умять пирожки сразу, а потом сходить поделиться грушами с друзьями и не забыть вернуть корзину уважаемым купцам, я направился поглядеть, чего там покупают Ярослав с Василием.

Будучи монастырскими мастеровыми, материалами и сырьем лично им заниматься не нужно – говорят батюшке келарю, чего не хватает, а тот закупает потребное централизованно, в моменты, когда «к нему сами приходят». Короче – мужики «шопились» на свои и для себя.

– Ох развалятся они за две зимы, – торговался за варежки заячьего меха Ярослав.

К зиме готовится, осмотрительный. Но транжира – монастырский швей за пошивку из принесенной ткани всяко меньше денег возьмет, чем готовая продукция у купцов стоит. Хорошая, кстати, идея – к зиме готовиться, сезонный товар «в сезон», как известно, дорожает, поэтому лучше сейчас.

– О, Гелий! – обрадовался мне каменщик и протянул варежки на оценку. – Скажи ж развалятся.

Приняв варежки, я покрутил их в руках, проверил на прочность швы – очень даже добротные! – и соврал:

– Развалятся.

– Да тебе откудова знать, ты ж с Оттоманщины, у вас там зимы и не бывает! – справедливо заметил торгующий шкурами, тканью и готовыми изделиями паренек лет двадцати с куцей русой бороденкой и большими зелеными глазами.

Сын Матвеев, глаза одинаковые, а бизнес – семейный.

Окружающие поддержали его хохотом – умыл грека!

– Зимы, может, и нету, а товаров всяких, при всем уважении к каравану вашему доброму, повидал поболее твоего, – ответил я чистую правду.

С высоты моего уровня потребления окружающий мир ничего кроме удивления не вызывает: это вообще что? Продукт? Ох, знали бы вы…

– Ежели не беречь, так и любая вещь развалится, – не менее справедливо заметил купец.

– А нам «любую» не надо, нам хорошую, – ответил ему Ярослав.

Вернув ему варежки, я счел свою помощь достаточной и пошел левее, к телеге со шкурами, одну из которых чуть ли не обнюхивал своим крючковатым носом Василий. Тоже к зиме готовится. И другие бы готовились, да денег нет, только на «казенные», монастырские одёжки уповать и приходится. От холода никому помереть не дадут, но латанные-перелатанные, сменившие десятки владельцев, намертво пропитавшиеся их потом, вонью и блохами шмотки не наш путь.

Волчья шкура в эти времена стоит недорого, и является основой зимних одежд многих простых людей. Я пока в числе таких с поправкой на иностранность. Круговорот меха в природе – волк охотится на овцу, а охотник – на него. В стране, где очень много лесов и не так много животноводства, как хотелось бы, волки представляют собой изрядную проблему. В регионах, где волков слишком уж много, за их убой даже доплачивают из казны. В общем – волчий мех по карману всем. Недороги и заячьи шкурки – ушастой живности в лесах хоть отбавляй. Дороже – бобр с лисой. Очень дорогие, и поэтому идут в основном на экспорт, куницы и соболя – здесь их вовсе нет, кому продашь?

– Осенью-то мех погуще будет, – вынес вердикт Василий.

– Осенью и цены погуще будут, – пожал плечами тот же купец, умудряясь параллельно торговаться с Ярославом и другими покупателями.

Опыт.

– Помочь тебе мож, Гелий? – в кои-то веки решил показать другую сторону своего поганого характера Василий. – У вас-то там, чай, зимы и нету.

Народ поржал. Полагаю, скоро мне придется выслушивать «у вас же там зимы нету» от каждого второго в любой минимально подходящей ситуации.

– Спасибо, – не стал я отказываться. – Зимы и впрямь нету, но меха с Руси видал не раз, они по всему миру славятся.

И без того радостные от вносящего в жизнь разнообразие мероприятия русичи стали еще довольнее – национального самосознания еще толком нет, а национальная гордость есть.

– Меха у нас славные, – подсуетился купец. – Да и другой товар добротный, ничего за две зимы не развалится! – продолжил торг с Ярославом.

– Вот эти хороши, – подсказал мне Василий, указав на третью, пятую и седьмую в первой стопке, а потом на вторую, четвертую и шестую во втором. – А эта еще лучше, да ее я себе заберу, – похвастался той, что в руках.

Ошибка.

– Эта дороже, – оценил интерес плотника купец.

– Сговорились же уже, – напомнил Василий.

– То мы за эти и эти сговорились, – показал на те стопки шкур, которые не удостоились внимания плотника.

– Пёс с тобой, – буркнул Василий и бросил шкуру на телегу. – На рынок через две седмицы поеду, там небось три шкуры за шкуры не дерут.

Врет, нечего ему там делать, по рынкам да городам с поручениями штатные монахи ездят. Нет, теоретически может на хвост упасть, но батюшка келарь летом его точно не отпустит, работы полно, а тут еще и тандыр.

– Да оно не больно-то отличается, – пошел клиенту навстречу купец. – От уговоренного-то. Ты не ярись, авось и сговоримся.

Я тем временем, отдельно отложив указанные плотником шкурки – ежели человек «шарит», чего бы не послушать? – зарылся в шкуры остальные, надеясь найти золотую середину между качеством и ценой.

Тщетно – кроме того, что уже нашел Василий, ничего реально достойного не нашлось, но добрать шкур до потребного объема удалось. Десять минут торга, и мы с плотником получили сырье для зимних нарядов. Он – одну шкурку, потому что из нового ему только штаны нужны, а в запасе еще некоторые меха есть, а я – десяток, что Василий и некоторые окружающие монахи признали достаточным для двух комплектов: для взрослого и ребенка, количеством. Дополнительно – шкурки заячьи, на шапки да варежки.

К этому моменту довольный Федька успел вернуться, отдать корзину купцу, и за это получить награду в виде чести тащить шкуры. Тяжеловато, но жизнь в эти времена вообще не сахар. У Ярослава с Василием еще остались дела, поэтому мы договорились встретиться у тандыра, и мы с Федькой пошли «домой».

– А это на зиму тебе, дядька Гелий? – прокряхтел пацан вопрос в закрывшую его голову стопку шкур в руках.

– Нам, – поправил я. – Зима близко.

– Зима всегда близко, – ответил Федька абсолютной истиной. – А это у тебя чего в руках, дядька Гелий?

– Чернила да бумага, будем тебя грамоте учить.

– А! – ответил пацан.

Помолчали.

– А что такое «смерть», дядька Гелий? – тихо спросил он.