Текст книги "Кондитер Ивана Грозного (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Окружающие рассмеялись, и я посмеялся вместе со всеми. Сплачиваемся, русичи!

– А что же, Гелий, плохо под султаном-то живется? – спросил другой монах.

Этот молодой, явно недавно постриг принявший.

– Прости, батюшка, имени твоего не знаю.

Молодому монаху такая вежливость понравилась, и он с удовольствием представился:

– Софроний, Димитриев сын.

– Так вот, батюшка Софроний, – начал я ответ. – Султан, даром что магометанин, наследие Византийское старается беречь, и храмы Православные тоже. Двор султана роскошен, но роскошь это чужая, награбленная. Христианам под ним живется несладко – нас считают людьми… – а как заменить слово «второсортный»? – … Низшими, – пойдет. – И относятся соответственно, почти как рабам или слугам. За право жить в Оттоманской империи мы платим особый налог «на веру» деньгами и кровью, отдавая своих детей в услужение султану: они становятся воинами или слугами.

– Помоги им Господь, – сочувственно вздохнул Павел, и мы все вместе перекрестились.

– Мой дед говорил, – продолжил я. – «Первый Рим впал в ересь и был разграблен варварами. Второй Рим – наш Царьград – взят и попран магометанами. Но есть далекая северная страна Русь, хранящая веру в чистоте. Там будет Третий Рим, и четвертому не бывать».

Известная каждому русскому человеку в моем времени формула привела монахов в восторг. Есть у моего народа одна черта – он очень любит, когда его хвалит иностранец. Я вижу в этом некоторые коллективно-бессознательные комплексы: живя по сути на окраинах Европы, русским людям очень хочется, чтобы их перестали считать дикими северными варварами.

А «третий Рим»-то и вправду не пал, как не пытались другие «наследники Рима» его уничтожить. Ежели пережил он страшный XX век, значит и дальше, вплоть до выхода человечества в космос и колонизации либо до самой гибели человечества как такового и подавно дотянет.

На самом деле я могу вообще ничего не делать, а Русь с миром вокруг нее будет жить как жила: Иван Грозный будет крепить вертикаль власти и строить коварных бояр, воевать с Ливонией вплоть до страшного слова «оскудение» и еще более страшного «смута». Будет литься кровь, крестьяне будут сажать хлеб, недобитые царем бояре бороться за трон, а потом, спустя пару столетий, случатся три страшные войны – Первая, Гражданская и Вторая. Затем, к исходу СССР, то же самое «оскудение» примет новую форму, а оставшаяся в глуби веков Семибоярщина сменится Семибанкирщиной, но Русь, та самая, унаследовавшая Православную веру от самой Византии, будет жить!

Воистину – четвертому Риму не бывать, и здесь, в этом времени, в окружении свято верующих в Господа и Русь, не испорченных более сытыми, гуманными, но при этом, как ни странно, более бесчеловечными временами людей, я впервые по-настоящему осознал истинную мощь этой формулы: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать!».

Глава 6

Напечь хлеба – дело нехитрое, поэтому кухонный персонал, несмотря на откровенно нарочитые проволочки одних, «испанскую забастовку» – это когда все делается правильно, но очень медленно – других и недовольное бурчание третьих к завтраку успел с запасом в час. Перебдел все-таки батюшка келарь, а монастырские повара, насколько бы им ни были противны перемены, себе не враги, и откровенно саботировать процесс на глазах Богоданного начальства не стали.

Батюшка келарь в Бога верит крепко, а вот в людей, походу, не очень, потому что на оставшийся час мы с ним и Михаилом осели на табуретках в уголочке с видом на готовый хлеб, отправив соответствующих работников подальше – на другой конец кухни, к обеду приготовления вести – а остальных и вовсе выгнав «до времени».

– Обед смотреть надобно, но покуда работает, – осторожно оценил батюшка келарь.

– Сейчас братья привыкнут, и станет намного лучше чем было, – повторил я то, что уже многократно озвучивалось. – А когда вы добро на другие придумки дадите, станет и вовсе благостно.

– Давай чего-нибудь простое, – не утерпел батюшка келарь. – Чтобы уклад привычный не ломать покуда.

Человек все же, не говорящая функция, а любопытство не только не порок, но и неотъемлемая черта человеческого характера.

– Можно этакую печку сложить, у нас она «тандыр» называется, – выкатил я предложение. – Простая штука: нужно в земле яму вырыть особую, глиною огню не поддающеюся снутри обмазать, тряпицей мокрой накрыть и оставить дней на десять, чтоб высохла. Сейчас лето, тепло, поэтому даже хворост для просушки жечь не придется.

– А дальше? – спросил Николай.

– А дальше можно в ней лепешки печь, – пожал я плечами.

– Как-то оно в земле хлеб выпекать… – пошевелил в воздухе руками батюшка. – Чай не черви. Может иначе можно?

– Можно, – не был я против. – Кирпич нужен навроде того, что в горнах железоделательных пользуют, чтоб жар держал хорошо, да раствор под них такой же, от жара не рушащийся.

– Это у нас есть, – похвастался Николай.

– По вашему слову готов помочь каменщикам сложить, – вызвался я.

– Некуда спешить, – одернул келарь. – И что же, хороши ли с этого «тындыра» лепешки?

– Очень, – не стал скрывать я. – Корка получается хрусткая, румяная, низ – потверже. А запах какой! – втянул носом, зажмурившись от удовольствия.

И без лепешек аромат на кухне, если пренебречь гарью очагов да лучин, прекрасный – свежих хлебушек вам не ароматизатор химический, от его запаха на самой душе теплеет!

– Опосля обеда строить начнем, – решил келарь. – Илюшка, подойди, – повысив голос, вызвал к нам монахов. – Ступай к Ярославу, каменщику, путь готовит раствор да кирпичи кузнечные.

– А арматура? – влез я.

– А зачем тебе арматура? – удивился келарь. – С кем воевать собрался?

Не понял.

– Слово неверное подобрал видать, батюшка. Что на Руси арматурою зовется?

– Сбруя воинская – шелом, доспех, наручи да прочее все вместе арматурою зовется, – пояснил Николай.

Ясно. Стоп, а с чего я решил, что арматура в строительном смысле здесь вообще используется? У них же не такой бетон, мало стали, и вообще – тот раствор, что применялся в моем времени не даром «железобетоном» звался. Эх, мне бы Васильича сюда, он про строительство все знает, недаром самый уважаемый девелопер нашего района.

– Неверное, – покивал я. – Я о другом спрашивал – о том, чем раствор крепят в основании зданий.

– А, деревяшки в фундамент! – поразил меня келарь знанием термина.

С другой стороны, чему удивляться? Обряд у нас тут греческий, но латынь вполне известна – мастера-архитекторы и прочие не первый год на Русь поработать приезжают, вот и принесли.

– Они, батюшка, – подтвердил я.

Нету арматуры, только «деревяшки». Запомним.

– У нас чаще «основанием» или «подошвою» фундамент называют, – продолжил урок древнерусского языка Николай. – Свои-то слова они как-то привычнее да правильнее.

– Запомню. Спасибо, батюшка келарь.

– Батюшка Николай уж тогда, – шутливо приосанился келарь. – А то я-то тебя по имени зову, а ты мне «келарь» да «келарь».

Репутационный левел-ап, как в тех богомерзких японских играх, в которые играл мой горе-сыночек: там девок рисованных на свидания водить нужно, называется – «романсить». Нет бы с живой девушкой уже сойтись, тьфу! Ладно, я сам виноват – надо было воспитывать нормально.

– Спасибо, батюшка Николай, – поблагодарил я келаря за оказанную честь.

Под дальнейшие разговоры про тандыр и его преимущества – дрова экономит, хлебушек запекается быстро и так далее – время до завтрака пролетело быстро, и мы втроем проконтролировали процесс нарезки, сервировки и «подачи» хлебушка на столы. Запивается это все квасом да киселем. Первый плюс-минус такой же, потому что рецепт почти не изменился, а вот второй отличается от привычного мне совсем. Здесь он не сладкий, потому что «квасится» (точнее – «киселится») из злаков. В нашем случае – ржи, но на Руси в большом почете и овсяный с гороховым. А еще он не вязкий, а густой настолько, что его впору резать ножом. Проходит по категории «еда», и насчет «запивать» это я по привычке: кисель можно найти почти в каждом доме, и он составляет изрядную долю рациона средневековых русичей. Монастырь – не исключение, и кисель здесь сопровождает каждый прием пищи. Кисель настолько важен, что я пару раз слышал от окружающих в обоих временах (пусть в XXI веке кисель свои позиции и сильно утратил) поговорку «с ним и в могилу».

Ну а квас столь же повседневен, как и кисель, но является полноценным напитком. По всей Руси его пьют цистернами, гораздо охотнее, чем воду – предки люди наблюдательные и конечно же заметили, что шанс подхватить желудочно-кишечное заболевание от воды куда выше, чем от кваса.

А какое разнообразие! Только в одном нашем монастыре варят хлебные (очевидно), ягодные – сейчас, кстати, сезон ягод, и мы регулярно ими лакомимся – яблочные, грушевые и несколько видов «пряного» кваса: с мятой да хмелем. Отдельные, склонные ко греху послушники да трудники (а еще крестьяне, за которыми никто особо не присматривает) порою перегоняют квас, получая алкогольный его вариант, который так и называют – «крепкий квас». Но это уже, конечно, не ежедневный напиток для всех от мала до велика.

Завтрак прошел как обычно, под чтение «поучений» дежурным монахом. В отсутствие «богатырей» право сидеть за одним столом с самим игуменом я утратил, но батюшка келарь, не забыв своего обещания подтащить меня повыше по социальной лестнице выбил мне местечко за вторым по почету столом, где сидят важные для монастыря ремесленники да опытнейшие повара во главе с Михаилом. С краешка сижу, да, но это лучше, чем коротать трапезы с послушниками. Нет, они отличные, добрые люди, но мне бы к элите, там мне привычнее. Да я самому Президенту на бизнес-форуме руку жал, грамоту от него имею за вклад в развитие района, и это не считая совершенно неприличного количества наград от губернаторов и мэров, а меня с голытьбой в один ряд ставили! Нет уж, мне надо вон туда, «одесную» от самого Его Высокопреподобия, да чтобы он сам мне в тарелку лучшие кусочки подкладывал!

Хотя бы потому, что сам их прожевать не может из-за проблем с зубами – батюшке игумену специально нарезают и трут продукты помельче. Улыбнувшись, я с удовольствием вгрызся в краюху хлеба – есть у меня одна идейка как сильно понравиться Его Высокопреподобию, нужно только с кузнецом потолковать, справится он или нет.

* * *

К моменту, когда мы уселись обедать, я был мокрый как мышь, привычно-«копченый» от дыма очагов и уставший настолько, что с ужасом думал о том, что завтра этот кошмар повторится.

Хороший запас времени позволил нам не опозориться, заставив Его Высокопреподобие ждать обеда. Но какой ценой! Ладно, «ценой»-то невеликой: так, немного стандартных порезов, парочка закончившихся синяками столкновений между непривыкшими к новой планировке послушниками, обильное бурчание опытных кухонных работников, которым все эти перемены вообще не уперлись и все мои ментальные и физические силы.

Если бы отдельные бородатые личности меня откровенно не стебали, прося помощи в нахождении висящего прямо перед их глазами инвентаря и по другим надуманным поводам, я не вымотался бы так и на треть. Стебут, сволочи, валенками топорно прикидываются, но приходится держать лицо и делать вид, что я этого не замечаю. Батюшка келарь на происходящее взирал отстраненно, то ли как своеобразное испытание меня воспринимая, то ли армейский принцип «инициатива имеет инициатора» зародился нифига не в Красной армии.

Сейчас Мясоед, а батюшка игумен имеет некоторую склонность к чревоугодию (уверен, он очень усердно отмаливает этот грех), поэтому питание сейчас трехразовое. С ужином проблем не будет – там в меню хлебушек с киселем да остатки овощей с обеда. Нормально, жить можно – по паре часиков борьбы с толоконными монашьими лбами в день я легко выдержу.

После обеда обитатели монастыря работают, как, в принципе, и все остальное свободное от Служб, сна и приема пищи время. Наша закадычная троица новаторов и рационализаторов пищевого производства – не исключение. Батюшка келарь привел нас на внутренний двор «столового» здания, где послушники при помощи досок, столбов и жердей огораживали дальний уголок, чтобы никто тандыра не увидел раньше времени. Правильно: дела тишину любят, особенно новые и полезные.

– Ярослав, Ярослава сын, – представил низкорослого, но компенсирующего это завидной широтой плеч и очевидной с первого же взгляда силой волосатых ручищ русоволосого бородача лет тридцати батюшка келарь.

Натуральный дворф!

– Лучшего каменщика во всей округе не сыскать, – отрекомендовал «дворфа» Николай. – Отрока сего, – кивнул на меня. – Гелием зовут, он на «грека» обижается.

Каменщик ухмыльнулся, а я фыркнул – юморист, блин.

– Здрав будь, Гелий, – протянул мне каменщик лапищу.

Не сломал бы.

– И ты здрав будь, Ярослав, – протянул я в ответ.

Каменщик сжатием мою тщедушную ладошку проверять на крепость не стал – полагаю, потому что неспортивно.

Одет Ярослав в классическую одежду послушника – длинный, до пят, наглухо застегнутый подрясник с узкими рукавами и стоячим воротником из некрашеного сукна-сермяги темно-серого цвета. Статус лучшего каменщика, тем не менее, в его одежде подчеркивался: поясом с почти незаметными узорами тонкой золотистой нитью и поршнями на ногах. Это такие современные кожаные ботинки, средняя по стоимости и статусу обувка между лаптями и нормальными сапогами или чоботами.

Как и все остальное в Церкви, одежда послушника имеет символическое значение. Во-первых – демонстрация смирения через согласие носить то, что выдали. Грубость и износостойкость ткани в совокупности с практичным кроем служат «знаком труда», ибо такая одежда трудиться не мешает. Та же грубость ткани еще служит этаким испытанием – ежели способен ее безропотно носить, значит готов к лишениям монашеской жизни. Ну а простые, темные цвета напоминают о тленности земного бытия.

– Гелий из Оттоманских земель к нам прибыл, – продолжил знакомство Николай. – Привез оттуда печку иноземную, сказывает, хлеб в ней изрядный получается.

– А где? – посмотрел по сторонам каменщик.

– Вот сложишь, тогда и найдешь, – хохотнул батюшка келарь.

– А, в голове принес! – догадался Ярослав. – Начертить сможешь? – кивнул на землю.

– А уже, – ответил батюшка келарь и извлек из сумы берестяной свиточек.

В промежутке между суетой «завтрачной» и «обеденной» нацарапал «в разрезе».

– Печка, значит? – одной рукой держа чертеж перед сощуренными – «резкость наводит» – глазами, а другой задумчиво поглаживая бороду, уточнил Ярослав.

Пока мы знакомились между собой и с чертежом, трудники с послушниками успели натаскать в наш уголок кирпичи, доски, деревянные кадки со следами прежде замешанных в них растворов и все остальное из того, что «заказывал» батюшка келарь.

– Печка, – подтвердил я. – Но очень жаркая.

– Долгая работа, батюшка Николай, – выдал заключение Ярослав. – Ежели благословишь, до Вечерни образ из дерева при помощи Василия-плотника справлю, а завтра уж с молитвою за основание примемся.

– Добро, – кивнул келарь. – Гелий тебе в помощь да подсказчики остается, а нам идти пора.

И они с Михаилом покинули продолжающий обрастать изгородью закуток. Следом за ними отправился трудник, которого Ярослав отправил за плотником.

– Подержи-ка, чтоб ветер не скрал, – вручил мне чертеж Ярослав и направился к штабелю досок и брусков, к моему удивлению не став в них копаться, а тупо усевшись сверху. – А ты, стало быть, грек.

– Грек, – не стал скрывать я и уселся рядом.

Устали ноги, чего бы не посидеть.

– И много печей ты этаких видывал? – спросил каменщик.

– Изрядно, – не стал я скрывать. – Да сам не складывал и складывать не помогал. Но с Божьей помощью, даже если поначалу оплошаем, справимся.

– Справимся, тут одна сложность-то всего, – Ярослав отжал бересту обратно и указал красующимся ушибленным, лиловым ногтем пальцем в нужное место. – Тут вот, придется кирпичи хитро класть, чтобы, значит, купол вышел.

– Ежели говоришь так, Ярослав, стало быть так оно и есть, – не стал я сомневаться в квалификации каменщика.

Он же прав.

– А чертежик-то ладный, – похвалил Ярослав Ярославович. – Может и дом какой али крепостицу начертить сможешь?

Такой себе чертежик, выше «трояка» в школе за такой бы не поставили, но несколько веков развития инженерной графики и моя личная прилежность свое дело делают. А вопрос понятен: любопытство не порок, и средневековому мастеру интересны пределы моей компетенции.

– Поваренок я, Ярослав, – признался я. – Делу ни воинскому, ни строительному не учился. Печки, плиты варочные, посуда всякая да хлеба с похлебками – этому только и учился.

– Хорошо, видать, учился, – похвалил меня Ярослав. – Батюшка келарь у нас строгий и с кем попало днями напролет лясы точить не станет.

– Пользу через меня хочет монастырю, а то и самой Церкви принести, – ответил я. – Доверие батюшки келаря мне приятно, и я не подведу.

– Ты уж не подведи, – хохотнул Ярослав. – Нето мигом за ворота выставит.

«За ворота» мне не надо. Точнее – когда-нибудь будет «надо», но только со стартовым капиталом, солидной репутацией, рекомендательными письмами да с четкой целью: зачем мне куда глаза глядят брести? Это не наш метод, мы себе цель достойную выбрали и аккуратно к ней движемся.

– Василий плотник добрый, – добавил Ярослав. – Но норов у него, прямо скажу, поганый, но незлобливый.

– Это как? – заинтересовался я.

– А он обидит кого просто потому что такой вот он козел, – хохотнул каменщик. – А потом сам из-за этого виноватится, епитимьи себе просит да виниться по три раза на день приходит к тому, кого обидел.

– Тяжело с таким норовом жить, – посочувствовал я.

– И не говори, – согласился он.

Тут в проем изгороди вошел высоченный, метр семьдесят пять где-то «на глазок», тощий до безобразия послушник с такой же как у меня, «козлиной» бородкой и очень грустными зелеными глазами.

– Знакомься, Гелий – сей муж великих плотницких дарований Василием зовется, сыном Ивана, – представил новое действующее лицо Ярослав. – Знакомься, Василий, это грек Гелий, сын… – посмотрел на меня.

– Далмата.

– Далматов сын, – закончил каменщик.

– Будем знакомы, – ничем не выдав своего «поганого норова», подвел итог знакомству плотник. – Чего делать будем?

– Помолимся за дело новое, – предложил Ярослав.

Ну что, пора за работу.

Глава 7

У монахов и послушников – Полунощница, а у меня – утренние процедуры перед Заутреней. Ночные звезды еще не покинули неба, прохладный утренний воздух – чистейший, несмотря на легкие нотки нечистот и извечной копоти, от которой в монастыре некуда спрятаться. Ноги быстро промокли – роса легко проникла внутрь моих «беговых» лаптей, купленных у плетущего их трудника за мелкую монетку. Сильно переплатил, кстати, но альтернативой был бартер, а пригодные для него предметы гораздо дороже. Жалею сапоги, они у меня одни, а цены на обувь в этом времени такие, что я собираюсь при первой возможности обзавестись поршнями, чтобы и статус какой-никакой показывать, и нормальные сапоги поменьше «убивать».

Вчерашние мальчишки, которым я заплатил за чистку их собственных зубов, конечно же о случившемся растрепали, поэтому пробежку по периметру стен я совершал в компании двух десятков ребят возраста от пяти до двенадцати примерно лет. Дети молодцы: маленьким на такие дистанции бегать тяжело, поэтому ребята постарше им помогали. На самом деле бегать-то необязательно, впроголодь живут, худющие все, а тут столько калорий впустую, но как-то постеснялся отправить деток к «умывательной бочке». Спорт в любом случае полезный, а ребята, раз уж до своих лет дожили, здоровьем обладают отменным. Не будучи извергом, я изрядно замедлился, на втором «круге» – почти до обыкновенного шага, и это позволило всем преодолеть дистанцию.

Дальше – омовение, и здесь ребята разделились: самые отважные плескались в бочке, а остальные решили, что им и чумазыми неплохо. Зубки, однако, чистили все, и я уверен, что палочки для этого они готовили весь вчерашний день. По завершении процедуры я впервые обратился к ним:

– Зубы, други мои… – «други» расправили плечи. – Господь нам дважды за жизнь дает. Сперва – маленькие, они у вас выпали или скоро выпадут, и вторые, кои на всю жизнь с нами останутся. На зубы грязь не хуже чем на лицо да руки липнет, и от нее зубы начинают портиться и сильно болеть. Чтобы они не болели, нужно вот так хотя бы по утрам и вечерам их чистить. А чтоб наука запомнилась, подходите, я вам по монетке дам.

Ребята не без шипения друг на дружку и как бы незаметных тумаков выстроились в очередь и дружно обогатились под осуждающим взглядом монаха Никодима – Полунощница закончилась, и он приперся проверить, насколько верным оказалось его «зря ты это сделал».

– Ежели кто за зубами и чистотою дальше со мною следить хочет – милости прошу, но монеток и других подарков более не дам, – обломал я ребят. – Ваши зубы, вам с ними ежели чистить не будете маяться, и платить за это вам более не стану.

Смотреть на померкшие рожицы маленьких русичей было грустно, но я помог им как смог. В дальнейшем, когда появятся возможности, будут и приюты, и школы, и ПТУ ремесленные, а пока, надеюсь, хоть кто-то зубки чистить станет.

– Портишь деток Православных привычками оттоманскими, – осудил меня Никодим, когда расстроенные ребята разошлись. – Еще и к деньгам незаработанным приучаешь. Кто из них вырастет? Попрошайки подзаборные?

– Привычка, батюшка Никодим, это для тела и души полезная, ибо сохраняет зубы в целости и приучает к послушанию. Прости мне грубость мою, – поклон. – Да только ежели в оттоманских землях сам не бывал, негоже магометанам чего-то приписывать, это же вранье получается. Грешно.

Не люблю, когда кто-то нихрена в предмете не разобравшись со своими ценными мыслями по его поводу делится. Не зря же в народе говорят – «не знаешь – не лезь».

– А вот приедет через седмицу епископ со смотром архиерейским, он-то на Оттоманщине три года жил, мы у него и спросим, – нагло ухмыльнулся Никодим.

Вот и нажил я первого врага, и даже не знаю, вправду ли он епископа беспокоить таким пустяком посмеет или на «понт» берет. Но мне оно побоку – сейчас по всему миру зубы очень удачно не чистят, разве что богачи да аристократы мяту жуют, чтобы вонять поменьше.

– Спросим, батюшка, – согласился я и пошел переодеваться в сухое перед Заутреней.

Ну его, этого Никодима, дел что ли других нету кроме как до меня докапываться? Вон монастырь какой огромный, в любую точку ткни, и оттуда непочатый край работы вывалится. Мы с мастеровыми, например, сразу после завтрака (на выпечку хлеба мне сегодня можно не ходить) пойдем в наш уголок, еще немного полюбуемся построенной вчера деревянной моделью («образом») и с молитвою начнем готовить фундамент.

По пути с Заутреней ко мне снова подошел батюшка Павел:

– Скажи-ка, Гелий, а правда в ваших краях зверь страшный водится, этакая большая да зубастая ящерица, что в воде живет?

Похоже, у нас тут потихоньку складывается традиция – в свободные минутки слушать про далекие земли. Это для меня хорошо.

– Правда. Зверь этот крокодилом зовется. Занятнейшая тварь – зверьем поменьше да рыбою питается, в воде живет, но при том воздухом земным дышит, а еще яйца откладывает.

– Ишь ты! – восхитился батюшка Софроний. – И вкусны ли те яйца?

– То мне неведомо, батюшка, – признался я. – Но самого крокодила едал, на курицу похож.

Не Нильского, правда, а азиатского, но это неважно.

– Побожись! – потребовал «бородавчатый» батюшка Андрей.

– Вот вам крест, – перекрестился я на храм.

Доверия ко мне Андрею это не шибко прибавило – мошенники в любом времени и месте есть, и тож «божиться» умеют.

– А ежели научно, то зовется этот зверь «крокодил тупорылый».

– Это как Мишка наш! – шутканул какой-то послушник.

По народу пробежала волна сдавленных смешков, и награда нашла своего героя:

– Ступай к батюшке Юрию, он тебе пост строгий положит, – велел батюшка Андрей.

– Спасибо, батюшка, – поблагодарил послушник и покинул наш строй.

Не первый раз при мне кого-то к батюшке Юрию за наказанием отправляют. Должность его называется «благочинный», и я совру, если скажу, что хотел бы с ним познакомиться.

– Сказывают, владыко в гости приедет? – решил я проверить полученный от Никодима «инсайд».

– Так, – подтвердил Павел. – В ночи гонец из Москвы прибыл, – поежился. – Владыку встречать – честь великая, но потрудиться придется от души.

Окружающие согласно покивали. Знамо дело – начальство едет, нужно лихорадочно наводить марафет и строить Потемкинские деревни.

Дальше, по принципу «человек запоминает начало и конец разговора», я рассказал спутникам об удивительном звере слоне, и пришлось их расстроить – с вычленившимися из толпы каменщиком и плотником мы направились на внутренний двор столовой.

– А чего это ты нам ниче такого не рассказывал? – не без обиды в голосе спросил плотник Василий. – До самого заката трудились, а ты молчал аки червь.

– Сам ты червь! – обиделся я. – Скомороха во мне увидал?

– Охолоните, братцы, – встал между нами Ярослав. – Ты, Гелий, на Василия не серчай – говорю ж, не со зла он. А ты… – повернулся к плотнику. – Он тебе чего, чтец? Тебе ежели интересно, ты спрашивай, тебе и ответят. И повинись, не то батюшка келарь с тебя шкуру спустит.

Работает иерархия – Василий буркнул мне извинения, я извинился в ответ (а зачем с мудаком лаяться?), и мы, как и вчера, помолились за новое дело, после этого усевшись на штабель кирпичей и глубокомысленно вперившись взглядами в «образ».

– А ведь ладно получилось, а, Гелий? – улыбнулся мне каменщик.

Продолжает «мирить» меня с Василием. Понятно почему, но лично я с ним и не ссорился:

– Ладно, – честно согласился я. – Ежели бы дерево не сгорало, можно было бы уже лепешки печь.

Плотник приосанился.

– Красоту ломать не будем, – продолжил я. – Тут вот построим, чтобы, значит, образ перед глазами иметь, – указал на метр правее модели.

– Так оно вернее будет, – одобрительно кивнул Ярослав. – Егорка! – кликнул стоящего за изгородью в ожидании приказа паренька лет восьми. – Сбегай-ка до землекопов, пущай двое лопаты берут и к нам шуруют.

Землекопы и их средства производства, как и ожидалось, выглядели не очень – профессия такая, что в землице Русской с ног до головы каждый божий день. Низкоквалифицированный труд здесь ценится мало, поэтому Ярослав с видимым удовольствием стращал копающих небольшую и неглубокую круглую яму, с которой мы бы легко справились и сами, но профессиональная гордость мастеровых этого не позволила:

– Вы здесь не видали ничего, братцы. Дело важное, сам батюшка келарь за ним пригляд держит. Ежели болтать станете ух несладко придется…

– Все равно разболтают, – проявил скепсис Василий.

– Не видели мы тут ничего, батюшка, вот вам крест, – перекрестился землекоп.

– Не о чем болтать, батюшка – ничего не видели, ничего не знаем, – перекрестился второй.

Круглый, двадцатипятисантиметровой глубины и большего, чем будущий тандыр диаметра мини-котлован вырыли быстро, и, выгнав землекопов, Ярослав вызвал пяток своих прямых подчиненных трудников. Те хорошенько потоптались и попрыгали по дну ямы, утрамбовав землю, и насыпали десятисантиметровый слой щебня. Здесь работы пришлось прервать, и мы отправились на короткую службу – Первый час, освящающую наступивший день.

– Могли бы и больше успеть, – сделал я промежуточный вывод.

– Ты, Гелий, не по годам умен, но молод, – запел старую песню Ярослав. – Давай подумаем – вот ежели ты с первого раза и быстро чего-то новое соорудил, тот, кто работу принимать будет, как рассудит?

– Как? – послушно спросил я, уже понимая к чему он ведет.

– Что проста она, как палка! – развел руками каменщик. – Торопиться нельзя – напротив, нужно делать все очень основательно, с молитвами и рассказами батюшке келарю о том, как нам непросто.

А русичи-то как будто почти с этих вот времен до моих и не изменились!

– Понимаю, – хохотнул я. – Спасибо за науку, Ярослав.

В чем не прав?

Отстояв службу, мы пошли еще немного посмотрели на засыпанную щебнем яму под мои, запрошенные Василием рассказы про дальние страны: про людей с совсем черной кожей, но светлой, пусть и языческой, душой, да про непролазные тропические джунгли с тиграми да обезьянами.

– Обезьяна – она как человек почитай, пусть и тварь неразумная: ищет кусок повкуснее да как поспать подольше, – повеселил я напарников по внедрению новых технологий.

– Сказывали, ты мальчишкам поутру деньги раздаешь, – поделился слухами Ярослав.

Этому можно и рассказать все как есть – не секрет же, просто Никодим раздражает.

– Мне помощник нужен. Не такой, чтобы от нищеты голову терял и на быструю выгоду сорокой бросался, а чтоб думать наперед умел. Я один раз монетки раздал чтобы слух разошелся, второй – уже испытание. Третий раз обещался ничего не давать. Считаю, почти все и придут, а ну как передумаю. На четвертый день придет уже меньше. На пятый… – пожал плечами. – Вот кто на пятый день придет, из тех и выберу себе служку. Грамоте научу, к делу приставлю – будет мне помощник добрый, а не хапнул и в бега.

– Как-то оно… – поморщился Василий. – Малые все ж, а ты – вот так, словно щенка пободрее выбираешь.

– Все мы здесь добрые, православные люди, батюшка, – ответил я. – Да только люди-то – они разные, и я здесь плохого не вижу: сам-то поди бестолочей в шею гонишь.

– Да ты не горячись, Гелий, – поморщился Ярослав. – Правильно говоришь все, только… – вздохнув, поводил ладонью в воздухе.

– Молод я еще, – подсказал я.

Василий заржал:

– А умыл он тебя, Ярослав!

– Острый язык и до беды довести может, – с веселой ухмылкой сложил лапищу в могучий кулак каменщик.

– Ценную голову батюшка Келарь лично бережет, – похвастался я «крышей». – Мир, братья.

– Мир, – согласился Василий.

– Мир, – хмыкнул Ярослав.

В связи с подготовкой к обеду мне пришлось покинуть наш уютный закуток, и в столовой, прихлебывая квасок и жуя гречневую кашу с хлебушком, киселем, репою, огурцами да толченою малиной в качестве десерта (Его Высокопреподобие от удовольствия аж жмурится, в чем, уверен, в глубине души очень раскаивается), я сидел настолько же усталый, «копченый» и пропотевший, как и вчера. Воняю, а что поделать? Все здесь воняют, даже, прости-Господи, батюшка игумен.

За оставшийся день мы с мужиками насыпали на щебень пятисантиметровый слой песка. Не сами, конечно, а при помощи приглашенных специалистов с лопатами. Приняв работу и выпроводив «песочников», Ярослав с мощным зевком потянулся, уселся на доски и решил:

– Ну и довольно на сегодня – пущай уляжется, а мы давайте за наш успех по-маленькой, – отработанным жестом достал из-за стройматериалов закупоренный кувшинчик.