Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

– И что дальше? – с интересом спросил я.

– Пока фраер с перепугу по вагону метался, да в порядок себя приводил, красиво все сработал. Шмель толстый – лопатник, по-вашему – из висящего на крючке клифта вынул. Портсигар золотой со стола смахнул. И наградной шпалер из кобуры дернул. Прямо у него из-под носа. Три минуты на всё про всё. Потом развернулся и ушел.

– А охрана?

– Что охрана? – Мишка пожал плечами. – Я им на выходе еще и разнос устроил. За то, что службу несут халатно, пускают кого попало. Они мне честь отдали. Пропажу заметили только через час, когда поезд уже в дороге был. Пузатый с перепугу понесся обратно. А я в это время в кабаке на Садовой коньяк допивал. Выигранный.

– Про часы секретаря обкома лучше не спрашивать? – усмехнулся я.

– Почему? – Мишка искренне удивился, – Спросить можешь. За спрос денег не берут.

Он помолчал пару секунд, а потом невозмутимо добавил.

– Только я тебя Соколов к чертовой бабушке пошлю. Нет желания вспоминать прошлое.

– Слушай, а сколько тебе лет-то было? – мой взгляд оценивающе скользнул по физиономии Карасева, – Ты сейчас больше чем на двадцать пять не выглядишь.

– Было…– старлей щелчком отправил окурок в сторону железнодорожных путей, – Тогда было двадцать. Наверное. Точной даты своего рождения не знаю. Когда в детский дом попал, там примерно посчитали и в документы поставили. Сейчас вроде как двадцать четыре.

– Ну, по крайней мере теперь понятно, почему тебя на фронт брать не хотели. За такой послужной список даже Колыма – одолжение.

– Колыма, говоришь? – Мишка сплюнул. – А кто туда собирался, лейтенант? Ладно. Хватит трепаться, идем.

Карась резко сорвался с места и двинулся в сторону разрушенного вокзала. Я пошел вслед за ним. Так понимаю, мы сейчас найдем самое злачное заведение в округе и будем ждать. Поэтому Карась пацану не назвал, где состоится встреча. Это выглядело бы подозрительно для местных жуликов и воров. Каким бы крутым не был Артист, но он в этом городе пришлый. Не ему правила диктовать. Если Мишка и правда тот, за кого себя выдает, он должен сам понять, в каком месте лучше дожидаться ответа.

Мы миновали разбитый пакгауз. Стены в оспинах от пуль. Крыши нет, одни почерневшие стропила. Чуть дальше, в приземистом одноэтажном бараке бывшей весовой, обнаружилась жизнь.

Над входом болталась кривая фанерка с надписью «Чайная». Из приоткрытой двери несло кислой капустой, дешевым табаком и сивухой.

– Нам сюда, – кивнул Мишка.

Внутри было сумрачно и накурено. Вдоль стен стояли грубо сколоченные столы. За ними сидел весьма пестрый контингент. Хмурые мужики в ватниках, парочка бывших военных в старых гимнастерках. У одного не было руки, у второго – лицо все в шрамах. В дальнем углу отирались несколько откровенно уголовных морд с бегающими глазами.

Мы подошли к стойке, если это можно так назвать. За ней, на раздаче, стояла дородная баба в засаленном фартуке. Лицо красное, взгляд оценивающий, как у ростовщика.

– Чего желаем? – басом спросила она.

– Чайку бы нам, хозяюшка, – Карась облокотился на стойку, включив все свое обаяние. – И картошечки горячей. Только чаю нормального, густого. А не веник пареный, что вы фраерам наливаете, – добавил Мишка с усмешкой.

Он залез в карман пиджака и небрежно бросил на стойку две хрустящие купюры по три червонца с профилем Ильича. Назаров перед отъездом отсыпал нам изрядную долю казенных оперативных денег. Сказал, вдруг пригодиться. Как в воду глядел.

Баба мгновенно сгребла деньги широкой ладонью. Взгляд её немного потеплел.

– В дальний угол садитесь. Сейчас соберут.

Мы прошли в самый конец барака, заняли липкий столик. Спиной к стене, вход как на ладони. Классическая тактическая позиция. Минут через пять подскочил чумазый пацаненок. Молча сгрузил перед нами две алюминиевые миски с горячей картошкой в мундире, кусок черного хлеба и пузатый чайник со сколотым носиком. Чай и правда оказался крепким, настоящим. В эти годы – редкость невероятная.

Я отхлебнул кипятка, закинул в рот кусок горячей картошки и вполголоса спросил:

– Слушай, Миш… Раз уж у нас день откровений. А как местные правильные урки отнесутся к тому, что ростовский Артист теперь погоны носит? Да еще смершевские. По вашим понятиям – это же страшное преступление. Смертный грех. Ссучился, получается?

Карась перестал чистить картофелину. Поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд.

– Им про погоны знать не положено, Соколов. Для них я – честный бродяга. И точка. Думаешь, просто так, от нечего делать начал Саней тебя звать? То, что мы рядом сидим – уже западло. Нельзя честному блатному возле легавого ошиваться.

– А если кто-то особо любопытный докопается? Риск-то все равно есть.

– Тогда этот особо любопытный сдохнет быстрее, чем успеет рот открыть, – ледяным тоном отрезал старлей. – Моя жизнь мне дороже воровских понятий. Я свой выбор сделал, Соколов. Обратно хода нет. Ешь давай. И помалкивай.

Ждать пришлось недолго. Минут пятнадцать, не больше. Я даже вторую картофелину дожевать не успел, как дверь чайной со скрипом отворилась.

Внутрь шагнули двое. Сразу видно – не рыночная шелупонь, а серьезные люди. Обоим далеко за сорок. Лица битые, взгляды цепкие, тяжелые. Одеты в добротные кожаные куртки, кепки надвинуты на глаза. Окинули взглядом затихший зал и безошибочно направились к нашему столику.

Скорость, с которой отреагировали блатные, удивила, если честно. Думал, часа два просидим. Если местные авторитеты так быстро дали ответ, значит, имя Мишки и правда весит в криминальном мире очень много. Уважают.

Двое подошли вплотную. Тот, что постарше, со шрамом через левую бровь, бесцеремонно оперся руками о наш стол. Наклонился к Карасю. От него неприятно несло какой-то сивухой.

– Это ты, что ли, Артист? – поинтересовался он, внаглую рассматривая Мишку. – Что-то больно молод для ростовского туза. Да и шептали люди, будто сгинул Артист в сорок первом. А тут, гляди-ка, нарисовался. Может, ты легавый засланный? Или фраер дешевый, который благородным именем прикрывается?

Его напарник угрожающе сунул руку в карман куртки. Там явно угадывались очертания ствола. Я напрягся, готовый в любую секунду рвануть ТТ из-за пояса.

Карась даже не дернулся. Продолжал медленно снимать кожуру с картофелины. На парочку блатных он не смотрел.

– А ты пасть не разевай на честного бродягу, – тихо произнес Мишка. – И базар фильтруй. Я сказал, мне старшие нужны. Ты кто такой? Шестёрка на посылках? Так иди, передай хозяевам – Артист ждет. А с тобой мне тереть не о чем. Еще раз на слабо взять попробуешь – язык отрежу.

У мужика со шрамом дернулся глаз. На секунду мне показалось, что сейчас начнется стрельба.

Однако бандит вдруг отстранился, криво усмехнулся.

– Ладно. Не кипятись, Артист, – голос мужика потеплел на пару градусов, хоть и остался настороженным. – Работа у нас такая – залетных щупать. Время нынче мутное. Вставайте. Старшие ждут.

Карась невозмутимо отодвинул в сторону алюминиевую миску. Кивнул мне:

– Пошли, Саня. Нас приглашают.

Глава 14

Мы вышли из чайной на улицу. Двое блатных уверенно двинулись вперед. Шли, как партийные работники на демонстрацию. Целенаправленно. Ни разу не оглянулись. Были уверены, что мы пойдем следом.

Топать пришлось долго, минут пятнадцать. Но лишь потому, что наши проводники петляли по разбитым улицам частного сектора, как зайцы, путающие след. Приходилось постоянно пробираться через старые, заброшенные дворы и завалы битого кирпича. Так понимаю, нас кружили специально, чтобы не запомнили путь.

Хрен там. Я один черт фиксировал координаты, мысленно рисовал дорогу. Привычка. К тому же Сусанины из парочки блатных – такое себе. Они просто тупо несколько раз прошли по одному и тому же маршруту. Свернуть налево у обгоревшего остова грузовика, потом направо в узкий проулок между покосившимися заборами, срезать через пять дворов – вот и вся сложность.

Наконец наши провожатые остановились у полуразрушенного двухэтажного дома, мимо которого мы проходили как минимум трижды. До революции это явно был купеческий особняк. Первый этаж каменный, второй – деревянный, наполовину снесенный взрывом. Нижние окна заложены мешками с песком и кирпичом. Узкая щель оставлена только под самым потолком, как бойница.

Тот, что со шрамом, спустился по выщербленным ступеням к массивной металлической двери в подвал. Стукнул костяшками пальцев. Три коротких, один длинный, еще два коротких. Условный сигнал.

Лязгнул тяжелый засов. Дверь со скрипом отворилась внутрь. На пороге застыл мелкий парнишка, лет двадцати. Молча посмотрел на нас, потом на наших провожатых. Отошел в сторону.

– Заходите,– бросил шрамированный.

Мы с Мишкой без лишних разговоров спустились по широким деревянным ступеням. Я на всякий случай прислушался к звуку закрываемой двери. Щелчка замка не последовало. Значит, ждут кого-то еще.

Обычный подвал оказался не таким уж обычным. Просторное помещение со сводчатым кирпичным потолком, несколько колон, буржуйка. Электричества само собой не было. По углам чадили керосиновые лампы. Еще две стояли на большом, дубовом столе.

Вдоль стен на деревянных топчанах, обычных и двухярусных, сидели и лежали люди. Человек восемь. Все крепкие, тертые, с характерными рожами. Именно рожами. Лицами назвать эти бандитские морды язык не повернется.

Как только мы с Карасем вошли, несколько товарищей тут же оживились. Один потянулся к сапогу. Похоже, там припрятана финка или заточка. Двое сунули руки в карманы. У этих что-то посерьезнее.

– Ша! – скомандовал тот, что со шрамом, – Гости к Седому.

Головы всех присутствующих тут же повернулись к столу. Там сидел мужик, лет пятидесяти. Крепкий, даже какой-то квадратный. С короткой, бычьей шеей. Абсолютно седая шевелюра была зачесана назад, волосок к волоску. Одежда не по времени добротная: чистая белая рубашка без ворота, суконная жилетка. На столе перед Седым лежали карманные часы на серебряной цепочке. Не знаю, зачем. Может, за временем следит, а может – просто понтуется.

Мужик несомненно отличался от остальных. Дело даже не в шмотках, не в часах. У него было специфическое выражение лица… Мертвое, что ли. Он моргал и то через раз. Выцветшие водянистые глаза смотрели на нас с Мишкой без какой-либо эмоции. Ни тебе интереса, ни любопытства. Хотя это было бы вполне уместно. Видимо, он и есть местный «смотрящий».

Карась остановился в трех шагах от стола. Руки держал на виду. Как дань уважения хозяину «малины». Я встал за спиной старлея, чуть правее.

– Мир этому дому, – негромко произнес Мишка, – Приветствую почтенное общество.

Седой за столом не шелохнулся. Казалось, он даже не дышит, только водянистые глаза пристально изучали Карася.

И тут слева, где стоял двухярусный топчан, послышался шорох, потом характерный глухой звук стукнувших о пол сапог. Кто-то спрыгнул вниз. Я обернулся.

Типичный уркаган, один из тех, кто привык суетиться на подхвате, но уже с замашками авторитета. Худой, жилистый, с острым, хищным лицом. Один-в один похож на хорька. У него даже кончик носа постоянно двигался сам по себе, будто принюхивался. Одет в рваную, засаленную тельняшку, сверху – потертый пиджак. На голове – выцветшая кепка-восьмиклинка, лихо сдвинутая на затылок.

Этот колоритный тип двинулся к Карасю. Шел характерной блатной походочкой, на полусогнутых. Вихлялся весь, как на шарнирах. Шушера, сидевшая на топчанах, притихла. Чего-то ждали. Седой тоже продолжал пялиться на старлея и ничего не говорил.

Хорёк остановился в двух шагах от Карася. Небрежно оперся плечом о кирпичную колонну. Вытащил из кармана наборные четки, и принялся с тихим треском перекидывать их между пальцами. А потом, с кривой, издевательской ухмылкой на лице, выдал:

– Так ты, значит, Артист? Ростовский? – голос у придурка был скрипучий, с нарочитой блатной хрипотцой. Он сделал паузу, громко щелкнув четками. – Люди баяли, сгинул Артист. Еще в сорок первом. А тут, гляди-ка, нарисовался, хрен сотрешь… Слышь, гастролер… Не фраер ли ты дешевый? Общество сумневается.

Хорёк отлепился от колонны, качнулся ближе к Мишке, обдав нас кислым запахом вчерашних щей.

– И ладно бы сам пришел, – он перевел наглый взгляд на меня, ухмылка стала еще шире. Помимо неприятного запаха нас теперь «радовали» своим видом желтые, слишком большие для такого маленького лица, зубы,– Так ты фраера с собой притащил. Или шестерка твоя, чемоданы носить? Ты, Артист, масть попутал? На правильную малину всякий сброд не ходит.

Урка сделал шаг ко мне. Встал прямо лицо к лицу. Специально. Четки в его руке замерли. Он дерзко вздернул подбородок и ухмыльнулся, уверенный в своей безнаказанности. Ждал, что я стушуюсь, отведу взгляд или начну блеять пояснения. Чего уж скрывать, чисто внешне Соколов не вызывает ни ужаса, ни страха. Только искреннее желание накормить.

Честно говоря, я даже обрадовался такому повороту. К криминальной шушере, которая считает себя хозяевами жизни, у меня одно отношение – абсолютная непереносимость. Просто так сломать нос этой обезьяне не могу. Невежливо. Нас как бы в гости пригласили. Но обезьяна сама нарывается. И тут вариант один. Раз я пришел с легендарным Артистом, значит, должен соответствовать. Кореш известного марвихера разговаривать не будет, он сразу ответит действием. Даже если сам не из блатных.

Я коротко, без замаха, на выдохе, всадил Хорьку кулаком под дых. В солнечное сплетение. Со стороны выглядело так, будто и не дернулся даже. Рука сама нашла цель. Может, тело у товарища Соколова не сильно тренированное, но опыт…Опыт в башке багажом лежит и его, как известно, не пропьешь.

Хрясь!

Ухмылка мгновенно слетела с лица урки. Глаза вылезли из орбит. Воздух с сиплым свистом вырвался из его легких. Четки со стуком упали на пол. Хорёк глухо охнул, согнулся пополам и осел на пол, схватившись руками за живот.

Я кожей почувствовал, как на меня пялятся все эти уроды, сидящие на нарах. Послышался скрип кожи и тихий металлический лязг. Шаловливые ручонки блатных снова потянулись к оружию, у кого какое есть. Но при этом резких движений никто не делал. Хотя какой-то залетный фраер только что отоварил их кореша.

Дело было в Седом. А вернее в отсутствии реакции с его стороны. Естественно, Хорек полез на рожон не сам. Ему так приказали. Без распоряжения авторитета он бы и рта не открыл. Мол, придут сейчас гости, прощупай их. То ли Артист, то ли не Артист, черт его знает. Второй этап проверки.

Карась посмотрел на корячившегося у наших ног Хорька, поднял взгляд на «смотрящего».

– Седой, – тихо произнес Мишка. Он вообще с момента, как стал собой прошлым, ни разу не повысил голос, – Ты своих шавок на привязи держи. Или учи базар фильтровать. Еще один такой закидон… Еще один твой шнырь решит честному бродяге за масть предъявлять… и они начнут дохнуть. По одному. Очень быстро. Не люблю мокруху, но еще больше не люблю, когда шестерки лезут поперед серьезных людей.

Пару секунд «смотрящий» пялился на Карася, а потом его лицо начало меняться. Словно по каменному изваянию пошли трещины. На физиономии вора расплылась ухмылка. Именно расплылась. Сначала дрогнули уголки губ, потом как-то нелепо сморщился нос, заострились скулы. Но взгляд оставался таким же мертвым.

– И тебе не хворать, – выдал Седой.

Ответ, мягко говоря, был неожиданный. Вор просто одной фразой перечеркнул последние несколько минут. Будто Мишка только вошел и только поздоровался. Так понимаю, это означало признание авторитета Артиста и готовность говорить.

Седой вытащил папиросы, прикурил от лампы.

– С чем пожаловал? – Спросил он, выпуская струю дыма, – Ты – марвихер известный. Мы со всем почетом приветить готовы. Вот только наши края не богатые нынче. Ловить тут такому мастеру нечего.

– А я не на гастроли приехал. Дело у меня.

– Излагай.

Карась сделал шаг вперед. Оперся костяшками пальцев о край стола.

– Дом сорок два, улица Суворова, желтый кирпич. В нем секретер дубовый стоит.

Седой даже глазом не моргнул. Со стороны можно было подумать, что в этом адресе для него нет ничего необычного или хотя бы знакомого. Но затянулся он чуть глубже. Мозг услышал набор букв, который считает либо интересным, либо опасным, послал сигнал телу. Оно и выдало правду. Седой что-то знает о доме, это факт.

– Есть такой адресок, – произнес смотрящий. – И что с того?

– В секретере замок. Врезной, английский. Кто-то из твоих людей его аккуратно отработал. Чисто, «перышком». Мне нужно знать, кто это сделал. И что он оттуда забрал.

Седой усмехнулся.

– А с какого перепугу, Артист, тебя чужие секретеры интересуют? Это наша земля. Что на ней лежит – тоже наше.

– В этом секретере было то, что принадлежит мне. Должок, – Мишка выпрямился, но от стола пока не отходил. – Человек задолжал крупно. Потом сбежал. А я его нашел. Поговорили культурно. Он побожился, что в секретере оставил стоящую вещь. Так что, не обессудь, Седой, за своим пришел.

Вор постучал пальцами по столу. Посмотрел на меня.

– А это кто с тобой?

– Кореш мой. Саня. Приблудился по дороге, – невозмутимо ответил Карась. – Базар не о нем. Что по дому скажешь?

Смотрящий долго молчал. Оценивал, взвешивал все «за» и «против». Воровской закон не велит ему отчитываться перед залетным гастролером, но статус Артиста не позволяет просто послать гостя к черту.

– Странный это дом, Артист, – медленно начал Седой, стряхивая пепел на пол. – Мутный. Потому мои люди в него и сунулись.

– Чем мутный? Обычная развалюха, – пожал плечами Мишка.

– Это с виду. Люди за районом присматривают. Времена суматошные. А мелкая шпана – так те вообще знают, что в каждой подворотне творится. Дом пустой стоял с прошлого года, как немцы поперли. А в марте туда вдруг жилец заселился.

– Мало ли кому жить негде. Беженцы, – предположил Карась.

Я вообще стоял и помалкивал. Не лез в разговор. Рылом, так сказать, не вышел. Но слушал очень внимательно.

– В том-то и дело, что не беженец, – Седой прищурился. – Местный фраер. Снабженец с мыловаренного завода. Гущин Леонид Сергеевич. Квартира у него своя имеется, паек усиленный, жена. А он вдруг всё бросает и тащится в эту халупу на окраине. Сидит там сычом. Свет не жжет, на работу не ходит. Люди мои приметили, думали – крысит казенное добро да прячет в этом доме.

– И что?

– Не было никакого добра. Мы тихонько проверили, когда фраер уходил. Он на работу реже стал появляться, все время в парке ошивался. Встречался с одним гражданином… Гражданина тоже срисовали. На всякий случай. Поспрашивали за него. Некто Федотов. Он до войны в охране завода работал, все время рядом с красноперыми кружился. Вроде не чекист, а рожа такая…– Седой поморщился, – Будто на нем штук десять жмуров числится. А через две недели Гущин сдох. Прямо на улице, у колонки. Инфаркт, лепилы сказали.

– Встречался, говоришь, в парке? – невозмутимо переспросил Карась.

Я тоже стоял с равнодушным лицом. Хотя, мы со старлеем оба поняли, что ухватили нужную ниточку. Встречи в парке – все, как рассказывал Лесник. А значит, снабженец с большой долей вероятности был Крестовским. Ушел из дома и поселился на Суворова, чтоб родные не заметили странностей. Жене такое решение мог объяснить как угодно. А та молчала. Сбежал муж из дома – таким не похвалишься соседкам.

Выходит, моя версия с пробными перемещениями сознания правильная.

– Именно там, – кивнул вор, – Вели себя… – он задумался, подбирая слова, – Бестолково. Федотов вечно на лавочке фраера ждал. И вот поди разбери, что они мутили. Фраер подойдет, на соседнюю лавку устроится, и сидят бубнят что-то, но смотрят в разные стороны Там две аллеи рядом проходят, скамейки друг к другу прилепили, спинками.

– Может на фрицев работали? – усмехнулся Карась.

– Не торопись, – осадил его «смотрящий». – После смерти фраера Федотов тоже пропал. Мы про дом на Суворова подзабыли. А к апрелю туда второй хмырь заехал. Тоже местный. Завскладом из промкооперации. И тоже – семья есть, жилье есть, а он сюда приперся. Как медом намазано им в этом доме. Около недели просидел. Потом…– Седой многозначительно посмотрел на Карася, – Тоже сдох. Сердце. Только этот ни с кем не встречался. По городу шатался. Чего-то все высматривал, вынюхивал. Чего высматривать, ежли одна разруха?

Седой подался вперед.

– В начале мая – третий нарисовался. Инженер с вагоноремонтного. Этот вообще секретер на подводе привез, грузчикам спиртом заплатил, чтоб затащили. Мы дом уже дважды проверяли, ничего не нашли. И тут вдруг такой интересный груз нарисовался. Как третий тоже сдох, я отправил человечка правильного, чтобы он еще раз все в доме проверил, каждую половицу поднял. Долго на свете живу, в чудеса не верю. Ну он заодно и секретер «распечатал». Только там ничего стоящего не было.

– А что было? – Карась моментально сделал «стойку».

Седой скривился.

– Мазня какая-то. Щука! – крикнул он тому блатному, что получил от меня под дых. – А ну, метнись в каморку, принеси те бумажки.

Хорёк, который как раз пришел в себя и уже снова устроился на нарах, подорвался с места, скрылся за дощатой перегородкой Через минуту вернулся. В руках он нес несколько листов ватмана, свернутого трубочкой.

– Мы эту хрень одному головастому фраеру показывали, из инженеров, – пренебрежительно бросил Седой, пока его шестерка расстилал ватман на столе. – Он очки на лоб задрал, глаза вытаращил, говорит – отродясь ничего подобного не видел. Я эту мазню на топку не пустил только потому, что вся история кажется мне дюже мутной. Может, ты объяснишь, Артист? А заодно ответишь, что это за долги такие?

Мишка неторопливо склонился над столом. Несколько секунд пялился на рисунки. Ни черта не понял, обернулся ко мне.

– Саня, глянь.

Я подошел ближе. Встал рядом с Мишкой. Принялся изучать раскатанный по столу ватман.

Сложные, многоуровневые схемы. Цилиндры, контуры магнитных полей, роторы. Узнал эту бандуру сразу. Колокол. Та самая дьявольская машина из архивов Аненербе, из-за которой мы с Крестовским оказались в сорок третьем. По краям шли расчеты, формулы и убористый текст. На немецком языке.

Линии идеально ровные, глубоко-черные, с характерным глянцевым блеском. Ни единой царапины от стального пера. Никаких клякс или разводов от туши. Обычная гелевая ручка. Обычная для меня, человека из двадцать первого века.

Поднял голову. Встретился взглядом со старлеем. Чуть заметно качнул головой, изображая полное смятение.

– Муть какая-то, – ровным голосом произнес вслух. – Немецкая грамота. Формулы, шестеренки. Я в таких делах не силен. Тут знающие люди нужны, Артист. Инженеры.

– Вот гнида. А говорил что должок в секретере оставил, – Мишка показушно цыкнул сквозь зубы, – Ладно, это я разберусь. Мазню с собой заберем. Вдруг все-таки стоящая вещь.

Собственно говоря, на этом все могло бы закончится. Мы бы взяли ватман, свалили бы с малины, вернулись бы к Котову. Но… Как говорится, что-то пошло не так.

Издалека послышался скрип входной двери, затем – топот по лестнице. В подвал спустился высокий, сутулый мужик в кожаном пальто.

– Приветствую, бродяги, – поздоровался он с блатными.

Обвел присутствующих взглядом. Увидел Седого, расплылся в щербатой улыбке. Открыл рот, собираясь сказать что-то еще, но в этот момент заметил Карася.

Мужик осекся. Улыбка сползла с лица, сменившись весьма натуральным испугом.

– Седой… – выдавил он, медленно пятясь обратно к двери. – Вы кого на малину пустили⁈ Легавых⁈

Смотрящий нахмурился. Водянистые глаза недобро блеснули.

– Остынь, Рябой. Базар фильтруй. Это Артист. С Ростова.

– Какой, на хрен, Артист⁈ – истошно заорал Рябой, его рука нырнула под плащ, – Это легавый! Опер из СМЕРШа! Они месяц назад в Курске на сортировочной кладовщика брали! Того самого, через которого мы тушенку с армейских складов тянули! Он двоих наших в расход пустил, я еле через забор ушел!

Ну а дальше началась ожидаемая жопа. Видимо, Рябой здесь в почете, его слову верят безоговорочно. Никто не стал задавать вопросов или уточнять, не ошибся ли он.

Блатные повскакивали с мест, у кого-то появились заточки, кто-то выхватил пистолеты.

Карась одним движением схватил со стола ватман, а потом с силой, обеими руками оттолкнул тяжелую бандуру прямо на Седого, снизу вверх. Лампы, часы – все полетело на пол.

– Саня, уходим! – рявкнул старлей, выхватывая свой пистолет.