Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7

Мы вышли на улицу и шустро направились к «полуторке», из под которой торчали ноги, обозначенные капитаном как нужная нам личность. При этом оба не произносили ни слова, двигались тихо, чтоб не спугнуть сержанта раньше времени.

Приблизились к грузовику, остановились. Из-под машины доносилось натужное сопение и лязг железа. Пчёлкин что-то яростно ремонтировал. Если он и правда диверсант, то какой-то слишком уверенный в себе. Честно говоря, думал, что ушастого мы в автобате уже не найдем.

Карась присел на корточки, заглянул под автомобиль.

– Эй, сержант. Вылазь. Перекур.

Металлический звон затих. Пару секунд ноги не двигались. Видимо, их владелец лихорадочно соображал, что за незнакомые голоса зовут угоститься папироской. В итоге все же выбрался, поднялся с земли, замер напротив нас, сжимая в руке гаечный ключ. Лицо в саже и мазуте. Уши действительно торчат, как локаторы. Веснушки усыпали нос.

Пчелкин посмотрел на меня, взбледнул. Затем перевел взгляд на Карасева. Взбледнул еще больше. Руку даю на отсечение – он нас узнал. Не только старлея. Именно нас. Хотя, чисто теоретически, я с ним ни разу не встречался. Той ночью, когда ушастый отирался рядом с машиной Сидорчука, я валялся на больничной койке в госпитале.

Рефлексы у парня сработали моментально. Он не стал ничего спрашивать, здороваться или делать вид, будто все нормально. Просто взял и бросил тяжелый гаечный ключ прямо в голову Карасёву. Старлея ушастый оценил как главную угрозу.

Вообще, конечно, будь Мишка чуть медлительнее, башку бы ему повредило знатно. Но он успел отшатнуться. Ключ пролетел буквально в паре сантиметров от его виска.

В следующую секунду сержант сорвался с места и побежал к забору, где штабелями лежали старые покрышки. Причем несся ушастый грамотно. Петлял, как заяц. Похоже, боялся, что будут стрелять в спину.

– Стоять, сука! – заорал Карась, выхватывая ТТ.

– Не стреляй! – крикнул я и бросился вдогонку. – Живым брать надо!

Пчелкин, молодой и шустрый, оказался возле забора буквально за несколько секунд. Он в один прыжок взлетел на штабель покрышек, но не для того, чтобы лезть верхом на колючую проволоку.

Сержант собрался рыбкой нырнуть вниз, в узкую щель между выломанными досками, которую эти самые покрышки скрывали от глаз начальства. Классический тайный лаз для походов в самоволку или продажи налево казенного бензина. Война войной, а человеческая натура остается неизменной.

Но я на этот раз не планировал терять свидетеля. Вообще никак. У меня будто второе дыхание открылось. В три прыжка догнал сволочь, успел схватить за ремень и рвануть на себя со всей дури.

Сержант взвизгнул по-бабьи, принялся барахтаться. В итоге мы с ним с этих покрышек буквально скатились кубарем. Рухнули вниз, в грязь и лужу машинного масла.

Удар вышиб из меня дух. Раненое плечо взорвалось болью. В глазах потемнело. Но это только придало сил и ядреной злости. Я навалился на Пчелкина сверху. Вдавил его мордой в вонючую жижу. Заломил руку за спину, прижимая коленом к земле.

– Лежать, падла! Дёрнешься, все конечности переломаю.

Пчелкин завыл на одной ноте. Затрепыхался, пытаясь вырваться. Хрен там плавал!

Подбежал Карась с перекошенным от бешенства лицом. Мишка тяжело дышал и по-моему был готов придушить ушастого.

– Здравствуй, родной, – прошипел старлей, нависая над ним. – Чего уж так резко? Тебе вежливо и культурно предлагают перекурить, а ты неуважительно кидаешься в бега. Плохо, Пчелкин. Очень плохо.

– Не убивайте… – заскулил ушастый. – Всё скажу…

Я рывком поднял его на ноги. Буквально волоком подтащил к боксу, припечатал спиной к стене. Предплечьем немного пережал горло. Сержант попытался изобразить смерть от удушья, но был вынужден быстро свернуть этот театр одного актера. Получил от Мишки в печень.

– Конечно все скажешь. Обязательно. Учти, если вздумаешь врать… – я кивнул в сторону злющего Карасева, – Отдам тебя в руки товарища старшего лейтенанта. А он злопамятный. Страсть как не любит, когда в него швыряются гаечными ключами. Кто велел передать сообщение раненному возле ПЭП? Шестого июня, около трех ночи. Что это было за сообщение?

Сержант издал горлом непонятный звук и побледнел еще больше. Глаза его так вытаращились, что я реально начал опасаться, как бы не двинул кони. Любопытно, но Пчелкин после моего вопроса испугался еще больше.

– Я не знаю его фамилию! – затараторил он. Слезы прочертили светлые дорожки на его грязном лице. – Честное комсомольское! Не знаю! Я вообще думал, это задание!

– Врешь, гнида, – констатировал Карась, снова поднимая ТТ.– Какое, на хрен, задание?

– Не вру! Клянусь!

– Тихо, – я чуть ослабил давление на горло. – Рассказывай по порядку. Как он выглядел? Где встретились? Что передал?

Сержант жалобно всхлипнул.

– За день до той ночи… По дороге между Свободой и Золотухино. Я пустой шел, темнело уже. Смотрю – на обочине офицер голосует. Я тормознул. Он в кабину сел. Капитан госбезопасности. Форма с иголочки, сам подтянутый, взгляд такой… тяжелый, насквозь просвечивает. Доехали с ним до развилки, он велел на обочину сдать и мотор заглушить.

Пчелкин судорожно сглотнул, испуганно косясь на ствол Мишкиного ТТ.

– Достал красную книжку, сунул мне под нос, но так быстро, что я фамилию не разобрал. Сказал: «Сержант, с этой минуты ты привлекаешься к сверхсекретной операции Главного управления контрразведки. От твоего умения держать язык за зубами зависит судьба фронта».

– Ты, конечно, уши развесил, – мрачно процедил Карась. – Конечно, такие грех не развесить.

– А что я должен был делать⁈ – отчаянно запричитал Пчелкин. – Он же капитан Главного Управления! Он мне всё объяснил! Сказал, что пятого вечером, ближе к десяти, на станции в Золотухино, у санитарных поездов, появится один человек. В форме майора. Лет тридцати пяти – сорока. Описал его. Сказал, что этот майор – важнейший свидетель и наживка в крупной оперативной игре. И что местные особисты про эту игру не знают, могут всё испортить своей самодеятельностью.

Мы с Карасем многозначительно переглянулись. Грамотно. Пророк обставил всё так, будто бедолага Пчелкин спасает операцию от «дураков на местах».

– Что дальше? – спросил я. – Каков был приказ?

– Капитан велел мне дежурить ночью на станции возле пакгаузов. Сказал, если местные этого майора возьмут или ранят, я не должен вмешиваться. Моя задача – проследить, куда его повезут, подобраться вплотную и передать на словах кодовую фразу.

– Какую?

– «Дождь закончится, жди». Я всё так и сделал! – продолжал тараторить Пчелкин,– Видел, как вы возле пакгауза стреляли! Видел, как майора ранили и в кузов вашей машины закинули. Потом его такой, усатый серьезный дядька охранял, с винтовкой. Через часа два вы вернулись. Я на своей «полуторке» за вами следом до самого госпиталя доехал. Потом когда майора обратно в машину загрузили, подошел вон, к нему…

Пчелкин подбородком указал на Карасева.

– Я тебе щас как дам «к нему»! – взбеленился Мишка, – Не к «нему», а к товарищу старшему лейтенанту. Понял? Ты мне еще в рожу плюнь, гнида продажная!

– Простите, товарищ старший лейтенант, – Сержант принялся всхлипывать чаще, – Подошел, попросил прикурить. Вы отвлеклись, а я под предлогом, что брезент надо поправить, сунулся в кузов и шепнул ему на ухо, что капитан велел. И всё! Клянусь, товарищи командиры! Я же думал, что помогаю СМЕРШу секретную операцию спасать!

– Как выглядел этот капитан? Опиши точно! – жестко потребовал я.

– Ну… Лицо худое, скулы острые. Волосы русые. Глаза серые, холодные такие. Говорил тихо, но так, что мурашки по коже.

Мы с Карасем снова переглянулись. Описание было стопроцентным.

– Воронов… – констатировал старлей.

– На фотографии его узнаешь? – я схватил Пчелкина за грудки и хорошенько тряхнул. – Лицо запомнил?

– Запомнил! – истошно завопил ушастый. – Как живого узнаю! Товарищ лейтенант, клянусь!

Я отпустил сержанта. Он сполз по стене, сел на корточки, закрыв лицо руками, и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Вставай, герой невидимого фронта. Хватит тут юродствовать, – Карась схватил его за шкирку, рывком поставил на ноги. – Поедешь с нами. В Свободу.

– За что⁈ – взвыл сержант. – Я же приказ выполнял!

– Приказ диверсанта ты выполнял, придурок. Но тебе крупно повезло, – процедил Карась. – Опознаешь эту гниду на фото – глядишь, и не пойдешь под трибунал. А пока посидишь у нас в подвале.

Мы вывели арестованного за ворота автобата, стараясь не привлекать лишнего внимания, затолкали в кузов «полуторки». Сидорчук, увидев нас с пленным, удовлетворенно кивнул. Лишних вопросов задавать не стал. Завел мотор.

Грузовик развернулся и покатил обратно, в сторону Свободы.

Солнце палило как сумасшедшее. Пыль скрипела на зубах. Плечо снова адски ныло, но я не обращал на это внимания.

У нас есть свидетель. Живой, напуганный свидетель, который прямо укажет проверяющим на Воронова. Железобетонный козырь, который оправдает наши действия, закроет рот Шульгину и вынудит московскую комиссию признать предательство Воронова. Потому что Пчелкина он, получается, выцепил сразу после своей «смерти». Даже форму использовал родную.

Единственное, что сильно омрачало радость от наличия свидетеля – очень конкретное понимание одной крайне неприятной вещи. Воронов дал задание ушастому сержанту за день до того, как я оказался в Свободе. Но при этом четко оговорил, что майора могут арестовать особисты. Выходит, шизик знал – события будут развиваться именно таким образом. Сука, откуда⁈

Глава 8

Обратный путь до Свободы пролетел как одна минута. Наверное, нам всем – мне, Карасеву, Сидорчуку – не терпелось быстрее предъявить свидетеля сначала Назарову, а потом и московской комиссии. Правда ехали мы молча, даже в каком-то напряжении. Но оно, это напряжение, имело вполне объяснимые причины. Присутствовало банальное опасение, что по какой-то причине нам не удастся довести Пчёлкина до Управления. Учитывая, с какой скоростью и в каких масштабах у нас дохнут то свидетели, то обвиняемые, ничего удивительного.

К счастью, до самой Свободы ничего не произошло и не случилось. Никто не напал, не выстрелил, не взорвал и не поджёг «полуторку». Когда машина въехала на территорию бывшей школы, мы с Карасем даже одновременно выдохнули. Громко, с чувством.

– Вылазь, убогий, – Мишка дернул сержанта за локоть.

Тот с трудом перевалился через борт и замер рядом с автомобилем, сохраняя на своей веснушчатой физиономии выражение вселенского страдания.

Вообще, хочу сказать, шизик отличный психолог. Видимо, это побочный эффект его сумасшествия. Он идеально выбирает себе подручных. Миньонов, мать их так. Каждый, кого вербовал Крестовский, идеально вписывался в то задание, которое чертов гений придумал.

Вот сержант Пчёлкин, например, был наивен и глуп ровно в той степени, которая позволила ему искренне верить, что он выполняет секретное поручение контрразведки. Он даже сейчас, когда его уже притащили в Свободу, не понимал до конца серьезность всей ситуации. Ушастому казалось, что вот-вот недоразумение разрешится и его отпустят. А то еще и поблагодарят за помощь.

– Шуруй вперед, – велел Карась, крепко прихватив Пчелкина за локоть.

Мишка всем своим видом демонстрировал ушастому, что за любую попытку выкинуть какой-нибудь фокус, последует немедленная расправа. Сержант это прекрасно понимал, поэтому перебирал ногами послушно, как теленок на привязи. Только затравленно зыркал по сторонам.

В полумраке коридора первого этажа мы буквально налетели на Котова, столкнулись с ним лоб в лоб. Андрей Петрович, мгновенно оценив наши с Карасевым довольные лица и наличие третьего, ушастого лица, понятливо кивнул. Лишних вопросов задавать не стал – не тот калибр.

– Молодцы, – негромко сказал капитан, жестко перехватывая сержанта за воротник гимнастерки. – Я сам отведу его в подвал. А вы бегом к товарищу Назарову. Тучи сгущаются слишком быстро. Быстрее, чем ожидалось.

Мы со старлеем передали свой ценный груз Андрею Петровичу и шустро рванули на второй этаж.

Назаров обнаружился в своем кабинете. Вид у него был такой, будто он не спал как минимум неделю, а питался исключительно крепким чаем и табачным дымом. Видимо, за недолгое время нашего отсутствия начальник первого отделения уже успел хапнуть дерьмеца со стороны комиссии.

– Докладывайте, – коротко распорядился Сергей Ильич, уставившись на нас с Мишкой мрачным взглядом, в котором, где-то на самой глубине, пряталась надежда. Майор понимал, что от нашей поездки в Золотухино многое зависит, но после всех неудач уже сомневался в благополучном исходе.

Мы быстро и четко рассказали майору все, что за это время успели выяснить сами. Про вербовку на трассе днем пятого июня, про кодовую фразу для Лесника, про то, что Пчелкин описал неизвестного капитана и это описание очень похоже на Воронова. Но главное – что сержант готов опознать особиста из главного управления по фото.

По мере нашего отчета лицо Назарова, осанка, весь его внешний вид, менялись. Плечи расправились, спина выпрямилась, во взгляде появилась уверенность.

– Отлично! Просто отлично! Свидетель… – майор усмехнулся, а потом многозначительно добавил, глядя на нас с Карасевым, – Живой свидетель, которого не убило шальной пулей, не угробило взрывом и даже не добило какими-нибудь последствиями вашего старания – это весомый аргумент. И мы данный аргумент сейчас используем. Так используем… – Сергей Ильич тихо хохотнул себе под нос, – Так используем, что кое-кому станет очень тошно.

Не успел Назаров договорить, как в дверь постучали. На пороге возник запыхавшийся дежурный боец. Глаза круглые, вид растерянный.

– Товарищ майор! Товарищ генерал-майор Белов срочно требует вас к себе! – выпалил он, затем покосился на нас с Мишкой. – И ваших оперуполномоченных… тоже велено привести. Немедленно.

– На ловца и зверь бежит, – Буркнул Сергей Ильич тихонечно, потом чуть громче добавил, – Идем, орлы. Порадуем товарища генерал-майора новыми фактами. А ты, – Он повернулся к дежурному, – Мухой лети в подвал. Передай капитану Котову, пусть берет арестованного и тащит на второй этаж. К кабинету, который отвели для московской комиссии. И пусть ждет, пока их не позовут.

– Так точно! – дежурный крутанулся на месте, выскочил из кабинета, только сапоги загрохотали по дощатому полу.

Мы, не задерживаясь, тоже покинули кабинет Назарова.

В просторной комнате, которую временно реквизировала под свои нужды комиссия, находились четыре человека. За длинным столом устроился сам генерал-майор Белов. Рядом с ним, разложив перед собой бумаги, сидел полковник с редкими зачесанными назад волосами, слегка желтушным лицом и цепкими, водянистыми глазами. Очевидно, старший следователь из московской бригады.

Чуть в стороне, у большой настенной карты с флажками, нервно курил подполковник Борисов. Выглядел он откровенно паршиво. Лицо землистого цвета, под глазами мешки, пальцы, зажимающие папиросу, едва заметно подрагивают.

Поганое состояние Борисова понять вполне можно. Это его вотчину сейчас выворачивают наизнанку столичные ревизоры. Если москвичи решат, что здесь свили гнездо диверсанты или процветает бандитизм среди оперов, полковничьих погон Борисову не видать, а вот лесоповал светит вполне реально. И это в лучшем случае.

Наконец, финальный штрих картины – капитан Шульгин. Старший следователь пристроился возле окна и конкретно в данный момент до одури напоминал мне стервятника, который жаждет крови. На физиономии очкастой гниды блуждала едва заметная полуулыбка человека, который уже видит, как его врагам затягивают петлю на шее. Удивительная он все-таки сволочь. Даже в условиях войны, когда все силы должны быть брошены на борьбу с врагом, эта мразь упорно пытается решать свои вопросики.

Он посмотрел на нас с Карасем, и в этом взгляде было столько торжествующего превосходства, что мне захотелось достать табельный ТТ и прострелить ему колено чисто из профилактических соображений.

– Товарищ генерал-майор, майор Назаров по вашему приказанию прибыл, – четко доложил Сергей Ильич, остановившись в трех шагах от стола.

Белов медленно поднял взгляд, оторвавшись от бумаг, в которые ему как раз настойчиво тыкал желтушный полковник.

– Проходите, Назаров. Присаживайтесь. А ваши оперативники пусть постоят. Им полезно.

Сергей Ильич кивнул, но к предложенному стулу не двинулся. Вместо этого выдержал паузу, прямо глядя в глаза московскому генералу, и неожиданно ровным, почти будничным тоном произнес:

– Разрешите уточнить, товарищ генерал-майор? Почему при официальном докладе комиссии присутствует старший следователь Шульгин? Насколько я информирован, в состав вашей проверяющей группы он не входит.

У карты нервно закашлялся Борисов. Он бросил на Назарова предупреждающий, умоляющий взгляд – мол, не лезь на рожон, самоубийца! Но майор, видимо, решил, что двум смертям не бывать и упорно продолжал пялиться на Белова, ожидая ответа.

Генерал чуть заметно поморщился. В его глазах промелькнуло откровенное раздражение, и адресовано оно было вовсе не Сергею Ильичу. Взгляд Белова на мгновение переместился к Шульгину. На лице появилось выражение, будто очкастая гнида – это прилипшая к сапогу грязь.

Так понимаю, самого Никиту Львовича инициатива Шульгина изрядно подбешивает, но очевидно, кто-то из высоких кабинетов на Лубянке сделал звонок по ВЧ-связи и настоятельно рекомендовал генералу «опереться на помощь надежных местных кадров». Думаю, покровитель Шульгина решил впихнуть своего человека в процесс раскрытия громкого дела. Или использовать как инструмент для зачистки неугодных.

– Следователь Шульгин оказывает комиссии посильную и очень активную помощь… – сухо процедил Белов, в его исполнении слово «помощь» прозвучало почти как ругательство.

– Именно так, Сергей Ильич, – тут же подал голос Шульгин, он даже не пытался скрыть своего злорадства. – Оказываю содействие товарищам из Москвы. Помогаю разобраться в произошедшем.

Белов поморщился, явно испытывая сильное желание заткнуть очкастую гниду, и кивнул сидящему рядом полковнику.

– Товарищ Литвин, озвучьте результаты обыска.

Желтушный москвич перехватил инициативу.

– Да, конечно, товарищ генерал-майор. Значит так… мои люди сегодня закончили полный досмотр кабинета. И вот, к каким выводам мы пришли. Майор Мельников был кристально чистым офицером. Никаких фактов, повторяю – ни единого следа его работы на вражескую разведку не обнаружено. Зато имеется вопиющий прецедент самоуправства оперативной группы капитана Котова. Обвинения в предательстве, озвученные уже после смерти майора Мельникова, строятся исключительно на словах двух сотрудников. Кроме того, к делу прилагается нож, немецкий. Этим ножом якобы Мельников пытался убить лейтенанта Соколова. Все. Больше нет совершенно ничего. Конечно, выводы делать рано, но на данный момент картина складывается следующая. Лейтенант Соколов убил майор Мельникова. По какой причине – нам еще предстоит выяснить. А теперь товарищ Назаров пытается это преступление прикрыть обвинениями в предательстве. Причем обвиняет он майора, который много лет служил Родине и не имел ни малейшего нарекания. Чтобы укрепить свою нелепую версию о предательстве, начальник первого отдела пошел дальше. Он предоставил нам еще одного якобы «предателя». А именно капитана Воронова. Прошу обратить внимание, что тела капитана мы не видели. Мы и самого капитана не видели. На момент приезда комиссии некий неизвестный человек был отправлен майором Назаровым на контролируемую явку для поимки главаря диверсионной сети. Однако был ли Воронов Вороновым – нам неизвестно.

Сказать честно, слушая этого желтушного полковника, я изрядно охренел. Не от его наглости, а от того, насколько железобетонно и логично звучала версия. особенно впечатлил вопрос – а был ли мальчик?

Я вдруг с кристальной ясностью осознал масштаб гениальной подставы Крестовского. Вся эта история идеально подводилась к тому, что Мельников – честнейший служака, а мы – банда убийц в погонах. И главное – к такой версии хрен подкопаешься! Майор-инспектор действительно нигде не светился в связях с диверсантами.

Всех исполнителей, как мы знаем, вербовал лично Лесник. Причем, что совсем не облегчает положение, Лесника тоже убили в нашем с Мишкой присутствии. То есть, чисто технически мы сами могли это сделать. Уверен, подобная версия уже в разработке у желтушного,

По итогу получается, что кроме меня и Карася, факт предательства Мельникова никто подтвердить не может. А какие из нас свидетели для комиссии? Никакие. Заинтересованные лица. По факту, я и Мишка только видели майора возле дома Лесника, а потом уже схлестнулись с предателем в сарае. Трофейный немецкий нож? Да любой следователь скажет, что мы сами его подбросили, чтобы оправдать мокруху. О флаконах с инсулином и остальных деталях я сказать не могу. Иначе подставлю сам себя.

А с Вороновым Пророк разыграл партию вообще как по нотам. Капитан официально мертв с пятого июня. Тот неизвестный, который благополучно сгинул в омуте, а для москвичей он выглядит именно неизвестным, может быть кем угодно. Типа, Назаров взял какого-то левого мужика, устроил спектакль на реке, спрятал концы в воду, в буквальном смысле этого выражения, и теперь списывает на удобного покойника все свои провалы.

Если бы мы сегодня утром, чисто на интуиции, везении и информации, полученной от Сидорчука, не вытащили из-под грузовика ушастого Пчелкина… Если бы за этой дубовой дверью сейчас не сидел наш единственный козырь…

Нас бы расстреляли. Всех троих. Ну или отправили бы в штрафбат. Хотя, думаю первый вариант гораздо реальнее.

Желтушный полковник закрыл свою папку, собираясь сделать финальный вывод, но тут в разговор нагло вклинился Шульгин. Очкастая гнида, похоже, самолично решил добить нас контрольным выстрелом.

– И всё бы ничего, товарищ генерал-майор! – с торжествующей улыбкой выдал он, даже не спросив разрешения взять слово. Белов бросил на выскочку тяжелый, раздраженный взгляд, но прерывать не стал. А Шульгина уже понесло: – Капитан Воронов официально погиб от прямого попадания авиабомбы в грузовик еще второго июня… Это подтверждено документально, есть показания свидетелей. От него даже тела не осталось! Как, скажите на милость, покойник мог разгуливать по Управлению и хладнокровно устраивать диверсии⁈

В кабинете повисла звенящая тишина. Борисов у карты, казалось, перестал дышать.

И тут внезапно заговорил Карась. Чего, как бы, не ожидали даже мы с Назаровым.

– Документально, говорите, подтверждено, товарищ капитан? Чернилами по бумаге? – голос у Мишки был такой, что мне даже, если честно, стало немного жаль Шульгина.

Я старлея за эти дни изучил неплохо и точно могу сказать, он наставления Сергея Ильича – не трогать очкастую гниду – резко выкинул из головы. Едва представится возможность, Карасев устроит Шульгину такой качественный «трындец», что дай бог старшему следователю потом передвигаться на своих двоих. И уверен, это будет сделано по уму, чтоб самого старлея не заподозрили. Уж что-что, а это Мишка точно умеет.

Все присутствующие удивленно уставились на Карасева.

– Разрешите, товарищ генерал-майор? – Мишка посмотрел прямо на Белова.

Генерал, явно заинтригованный наглостью простого старлея, коротко кивнул. Карасев сделал несколько шагов вперед, остановился в паре метров от длинного стола.

– Следователь Шульгин тут складно поет про акты и рапорты. А я вот, товарищи начальники, в привидения не верю. И бумажкам, написанным наспех в тылу, – тоже. Пятого июня, по личному приказу майора Назарова, я выезжал в сто тридцать первый полевой госпиталь. К тем самым санитарам, которые пятого числа забирали с места бомбежки раненого лейтенанта Соколова. Я с ними очень подробно побеседовал. Под протокол.

Шульгин скривился, как от зубной боли:

– К чему вы клоните, Карасев? В деле есть акт осмотра места налета…

– Засуньте свой акт в… – Карась запнулся, метнув быстрый взгляд на генерала, и тут же процедил: – В портфель засуньте, товарищ капитан. Вас лично в том месте, где погибли под фашистскими бомбами люди, не было.

Шульгин побагровел, потом побелел, затем снова пошел красными пятнами. Все это за несколько секунд. Он набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть на обнаглевшего старлея, но Белов сухо, не повышая голоса, уронил:

– Выбирай выражения, старший лейтенант. Но суть ясна. Продолжай.

Карась удовлетворенно хмыкнул.

– Так вот. Санитары мне интересную деталь рассказали. Бомба ударила в капот. Водителя разорвало в клочья, его, уж простите за подробности, по кустам собирали. Лейтенант Соколов успел выпрыгнуть из кузова вслед за капитаном Вороновым, потом лейтенанта взрывной волной швырнуло в кусты. Он лежал без сознания, с тяжелейшей контузией и рваной раной головы. Но вот парадокс…

Карась сделал паузу, обвел взглядом напрягшуюся комиссию.

– Когда санитары нашли Соколова, рана лейтенанта была уже туго и профессионально перебинтована. Стандартным индивидуальным перевязочным пакетом. Кровотечение остановлено.

Белов медленно подался вперед, опираясь локтями о столешницу. Его взгляд стал острым, цепким.

– Вы хотите сказать, старший лейтенант…

– Я хочу спросить, товарищ генерал-майор, – культурно поправил его Карась. – У вас, у опытных сотрудников. Водитель мертв. Соколов в глухой отключке. Все, кто оказался на переправе, погибли. Кто тогда наложил повязку? Святой дух с небес спустился? Или это сделал целехонький, ничуть не пострадавший капитан Воронов, перед тем как спокойно уйти лесом? Да, ситуация, казалось бы странная. Зачем предателю помогать раненному Соколову? Но я думаю, он хотел чтобы Соколов выжил. Капитану нужен был свидетель, который подтвердит его гибель.

Физиономия Шульгина вытянулась. Его нагловатая улыбочка победителя медленно сползла с лица.

А вот мы с Назаровым посмотрели на Карася с уважением. Вернее я с уважением, а майор с целой гаммой эмоций. По-моему Сергей Ильич одной рукой был готов погладить старлея по голове, а второй отвесить подзатыльник.

Назаров действительно отправлял Карасева на переправу и в госпиталь. И Мишка действительно, когда вернулся, начал говорить что-то про некоторые нюансы, но мы в тот момент уже собирались рвануть на хутор, где находилась группа диверсантов с радистом, и не стали вникать в ту информацию, которую добыл старлей. А информация-то, получается, важная. Карась должен был тогда настоять на том, чтоб его выслушали. К счастью, он опрашивал санитаров под протокол, а это уже не пустые слова. Это – документ.

– Да Соколов сам себя перевязал! – резко вскинулся Шульгин, еще не понимая, какую чушь несет. – В состоянии шока!

– Исключено, – ровным, почти ледяным тоном произнес Назаров. – Товарищ генерал-майор, я забирал лейтенанта из полевого госпиталя лично. Разговаривал с доктором. Соколов был доставлен на операционный стол в состоянии полной отключки. Он никак не мог перевязать себе голову.

Белов и желтушный переглянулись. Борисов вытащил очередную папиросу, закурил, но уже с более радостным видом. Карась замер, уставившись в одну точку, и всем своим видом демонстрировал готовность помогать расследованию. А вот я в этот момент очень крепко задумался.

Почему шизик помог? Почему сделал перевязку? Два варианта: либо он сразу понял, кто оказался в теле Соколова, либо просто, как и сказал Карась, обеспечивал себе свидетеля.

– Ваши рассуждения про бинты, старший лейтенант Карасев, всего лишь косвенные улики и лирика! – голос московского полковника звучал откровенно недовольно. Он пытался сохранить лицо, потому как аргумент Карася пробил серьезную брешь в их обвинении. – Нам нужны факты. У вас есть хоть одно прямое доказательство того, что Воронов остался жив и действовал в интересах врага?

Я глубоко вдохнул, посмотрел на Назарова. Майор неуловимо кивнул – пора доставать туза из рукава.

– Разрешите обратиться, товарищ полковник? У нас есть свидетель, – спокойно произнес я. – Прямо за этой дверью. Линейный водитель сержант Пчелкин. Он присутствовал на станции Золотухино в ту ночь, когда мы брали диверсанта. И он лично общался с капитаном Вороновым днем пятого июня. То есть через три дня после его смерти.

Белов нахмурился, но я успел заметить, как в его взгляде мелькнуло удовлетворение. Старый друг отца Соколова был рад такому повороту.

– Введите вашего свидетеля, лейтенант, – тяжело уронил генерал. – Послушаем, что он нам расскажет.