Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Вот, товарищ майор. Забрали содержимое тайника. Как оказалось, там лежали только эти схемы. С первого взгляда совершенно не понятно, что за механизм. Честно говоря, вообще впервые такое вижу.

– Без шума забрали? – прищурился Сергей Ильич, подтягивая листы бумаги поближе к себе.

– С шумом, товарищ майор, – Котов вздохнул и досадливо поморщился. – Когда прибыли на место, секретер был вскрыт. Пришлось действовать через местных блатных. Карасева опознал один из них. В прошлом месяце видел старшего лейтенанта в Курске. Карасеву и Соколову пришлось прорыватьсся с боем.

– Хм…– Сергей Ильич уставился на чертежи, почесал подбородок, – Почему-то я совсем не удивлен. Твои Карасев и Соколов просто не могут спокойно что-то сделать. У них трупы – непременный атрибут любого действия. Но…– Майор усмехнулся, – За урок я точно горевать не буду. Чем меньше гадов, тем лучше дышится.

Назаров прижал края первого чертежа тяжелым пресс-папье и мраморной чернильницей, которые стояли тут же, на столе. Долго смотрел на сложные схемы. Тишина в комнате стала почти осязаемой.

– Немецкий… – пробормотал, наконец, майор. – Схемы, формулы. Электрика?

– Мы так и не поняли, – честно ответил Котов. – На бомбу не похоже. Слишком сложно.

– Значит, Пророк прятал именно это, – Назаров откинулся на спинку стула. – Немецкая технология. Секретная разработка. И три его помощника тоже ошивались в доме. Первый завербовал Федотова…Как же Воронов на них вышел? Надо бы выяснить. Черт. Все мертвы, уже не допросишь. Но…можно поговорить с родственниками, официально.

Назаров напряженно задумался. Оценивал риски. Отдать эту бумагу столичной комиссии прямо сейчас – значит, лишить себя возможности разобраться в деле. Сначала нужно понять, насколько ценна находка, и только потом грамотно подать ее наверх.

Сергей Ильич встал. Начал аккуратно сворачивать чертеж.

– Пока оставим это здесь, в сейфе. Покажу кое-кому башковитому. Доложим генералу Белову, когда картина прояснится окончательно. А насчет поездки в Воронеж… Рассказать придется. Нужно получить добро на дальнейшую работу с родственниками пособников Воронова. Значит так…Версия следующая. Этот город фигурировал слишком часто, решили проверить. Плюс – ключ, который подбросил предатель. Не были уверены, потому и не торопились докладывать. Вдруг ключик не имеет отношения к делу, а ты, капитан, – Назаров посмотрел на Котова, – А ты, например, мог его случайно где-то прихватить. Съездили, выяснили, что не мог. Номер сорок два напрямую связан с Вороновым. В общем, капитан, не мне тебя учить. Рапорт садитесь писать прямо сейчас. Давай только бумаги спрячем.

Майор кивнул Котову на массивный железный ящик, стоявший в углу.

Андрей Петрович расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки, вытянул из-за пазухи суровый кожаный шнурок. На нем висели фигурный ключ с длинной ножкой и небольшая латунная печатка. Я, честно говоря, удивился. Не знал, что капитан таскает все это с собой.

Котов подошел к сейфу, вставил ключ в скважину, с натугой провернул два раза. Внутри утробно лязгнули мощные сувальды.

Назаров сунул свернутый ватман на среднюю полку и с силой толкнул тяжелую дверцу. Котов снова провернул ключ. Затем достал из ящика стола кусок темного пластилина, привычным движением вмазал его в специальную металлическую чашечку на дверце, перекрывая замочную скважину, и с нажимом припечатал латунной печаткой.

Спрятал шнурок обратно за пазуху, застегнул пуговицу.

Я с тоской посмотрел на сейф. Значит, ключ у Котова всегда на груди. Хреново. Выходит, до бумаг мне теперь не добраться. А надо. Надо уничтожить их к чертовой матери. Нельзя, чтобы чертежи с «Колоколом» попали чекистам в руки. Пока не знаю, как, но схемы Крестовского должны исчезнуть.

– Теперь о плохом, – лицо майора стало жестким. – Как уже говорил, комиссия вернулась из Золотухино. Полковник Литвин рвёт и мечет. Они сейчас разбираются с гибелью Лесника и что-то у них там не бьётся.

– Нас хотят допросить? – глухо спросил Карасев.

– Пока поговорить. Но у меня созрел вопрос, – Сергей Ильич посмотрел сначала на Мишку, потом на меня, – Скажите-ка, орлы. А вы мне все рассказали про ту ночь? Или есть то, что я должен знать?

Глава 17

Пауза слегка затянулась. Назаров смотрел то на меня, то на Карася. Мы, по заветам Петра Великого, который советовал перед начальством иметь вид придурковатый, но лихой, пялились в ответ на майора. Лихо и придурковато.

Громкое тиканье настенных часов вдруг стало казаться оглушительным. Что-то точно пора отвечать.

Взгляд Сергея Ильича, тяжелый и цепкий, словно буравчик, пытался вскрыть наши черепные коробки и прочитать там всё, что мы не написали в официальных рапортах. А мы реально не написали. Чего уж скромничать.

Мишка спрыгнул с подоконника, подошел к столу. Выглядел он палевно напряженным. Задницей чую, его сейчас пробьет на откровения. Карась – парень тертый, но иногда в нем очень невовремя просыпается эта дурацкая уличная правильность. Похоже, он реши признаться, что проворонил убийцу. Получил по затылку, как сопливый щенок, пока я бегал во двор проверять пожар.

Старлей шумно втянул воздух ноздрями, переступил с ноги на ногу.

– Товарищ майор, тут такое… – хрипло начал Карасев.

Я резко вскочил с места, в одно мгновение оказался рядом с Мишкой. Не глядя, наступил каблуком сапога ему на носок. Сильно. С нажимом. Карась осекся на полуслове, сдерживая матерные слова, которые, судя по изменившемуся лицу, вот-вот готовы были вырваться наружу.

– Тут такое дело, товарищ майор, – заговорил я вместо Карасева, – В рапортах всё изложено от первой до последней буквы верно. Исчерпывающе. Добавить нам нечего. Никаких тайн от вас нет.

Карась проглотил фразу, которую хотел сказать, хмуро покосился в мою сторону.

Назаров медленно подошел к стулу, на котором только что сидел я, опустился на него. Достал папиросу, чиркнул спичкой. Затянулся.

– Исчерпывающе, значит… – медленно повторил, выпуская струю сизого дыма. – А вот полковник Литвин считает иначе. У него, видите ли, появились сомнения в вашей кристальной честности, лейтенант. И в профессионализме Карасева тоже.

– Полковнику Литвину просто нужен козел отпущения, Сергей Ильич, – я позволил себе легкую, почти незаметную усмешку, добавил в голос немного доверительных ноток. Но в рамках устава. Чай не с товарищем говорю. С начальством, – Обычная аппаратная игра. Московская комиссия приехала искать здесь чужие провалы. Диверсант убит на территории госпиталя. Если они докажут, что опера СМЕРШ фронта сработали халатно или, не дай бог, скрыли факты – появится новый повод повесить всех собак на нас. Ну или хотя бы парочку. Вы же сами знаете, они еще до прибытия в Ставку уже решили, что сотрудник Четвертого отдела и майор Главного Управления Контрразведки не могут быть предателями априори. А теперь у них данная версия трещит по швам.

Я сделал крошечную паузу, давая Назарову переварить эту мысль.

– Полковник будет давить, блефовать, пытаться поймать нас на противоречиях, – продолжил я. – Будет искать брешь в нашей версии. Но ее нет. Мы действовали соответственно обстоятельствам Точка. Если сейчас начнем сомневаться, юлить или менять показания хотя бы в одном слове – они сожрут нас с потрохами.

Назаров молчал. Он был слишком умным мужиком, чтобы не понять подтекста. Настоящий смысл сказанного читался между строк предельно ясно: «Может, мы что-то и утаили. Может, там произошло какое-то дерьмо. Но если признаемся, сделаем первый шаг к трибуналу. Единственный шанс победить в этой схватке с чертовой комиссией – стоять на официальной версии насмерть».

И Сергей Ильич, как настоящий фронтовой контрразведчик, который тоже не любил столичных «чистильщиков», этот негласный пакт принял.

– Ушлый ты, Соколов. Ох, ушлый, – Назаров криво, невесело усмехнулся. Затушил недокуренную папиросу в тяжелой стеклянной пепельнице. – Ладно. Идите. Вас ждут в том же кабинете на втором этаже. И лейтенант…

Майор помолчал пару секунд, а потом добавил напоследок:

– Я тебя услышал. Понял. Молодцы, что несете ответственность за свои поступки. Но…Раз вы такие самостоятельные, выгребать тоже будете сами. Я вам помочь не смогу. Ступайте.

Мы с Карасем дружно развернулись и направились к двери. Судя по тому, с каким остервенением старлей впечатывал подошвы сапог в доски пола, как только останемся вдвоем, мне снова предстоит выволочка за попытки прикрыть его задницу от проблем. Вот уж кто у нас слишком самостоятельный, так это Карась.

– Парни, – вдруг негромко окликнул нас Котов.

Я обернулся. Мишка тоже.

Капитан уже достал из стола чистые бланки для рапорта. Разложил их перед собой. Вид у него был хмурый и какой-то виноватый.

– Вы там… давайте без фокусов. Отвечайте четко по делу. Меня Литвин не приглашал, я не участник и даже не свидетель случившегося. Если пойду с вами, выставит за дверь. Так что давайте…не подведите.

– Справимся, Андрей Петрович, – ответил я и за себя, и за Карася.

Как только дверь оперативной комнаты закрылась за нашими спинами, Мишка с силой дернул меня за рукав гимнастерки. Лицо у старлея в момент изменилось, стало очень сильно злым.

– Не начинай! – предупредил я Карасева.

Куда там. Остапа, что говорится, понесло. Завелся с полоборота.

– Ты опять, лейтенант⁈ – зашипел он мне в самое ухо, при этом попутно ухитряясь озираться по сторонам, чтобы никто нас не услышал. – Ты на кой ляд мне ногу отдавил и рот заткнул⁈ Надо было правду сказать Назарову! Свои же! Если Литвин докопался, что было на самом деле, значит дело дрянь. Так – хоть товарища майора предупредили бы. А теперь что? Будем как два идиота мычать? Комиссия нам – «А», а мы им – хрен там, «Б»?

– Помолчи, Миша, – перебил я Карасева. – Правду⁈ Ты в своем уме? Хочешь пойти под трибунал за пособничество врагу? Если ты сейчас скажешь кому-нибудь, что находился в одном помещении с убитым Лесником, когда ему в башке дырку прострелили, будет еще хуже. Нам тогда не халатность пришьют. А кое-что посерьезнее. Скажут, мы в сговоре с диверсантами. Я специально ушел, а ты специально подставил затылок, чтобы дать убийце сделать дело. Сам знаешь, как быстро можно из свидетеля превратиться в обвиняемого.

Карась молчал. Сопел громко, выразительно, но больше не спорил.

– Неоткуда комиссии знать правду. В изоляторе были только ты и я. Скворцова и Лиза уже ушли. Сто процентов Литвин хочет нас на понт взять, – продолжил я, хотя сам в этом уверен не был. – Обычный мусорской… то есть, следовательский прием. Запомни, товарищ старший лейтенант. Как Отче наш. Что бы он тебе ни говорил, чем бы ни угрожал – стой на своем. Мы вместе побежали во двор из-за взрыва. И точка. Ни шагу назад.

Мишка шумно выдохнул, провел по лицу ладонью, стирая несуществующий пот.

– Понял. Ладно… Идем, лейтенант. Посмотрим, что этот столичный гусь от нас хочет.

Поднялись на второй этаж. У двери нужного кабинета остановились. Поправили ремни, одернули гимнастерку. Зеркала рядом нет, но и без него понятно – видок у нас сильно потасканный. Еще и за него, наверное, прилетит.

– Готов? – тихо спросил я Мишку.

– Готов, – буркнул он, – Давай уже, закончим с этим.

Я постучал, спросил разрешения войти.

В кабинете находились двое. Полковник Литвин и генерал-майор Белов. Первый сидел за массивным столом, заваленным папками. Второй замер возле открытого окна, дымил папиросой на улицу. Желчное лицо полковника выражало весьма явное недовольство. Никита Львович тоже не выглядел сильно радостным. Похоже, перед нашим появлением между ними состоялся какой-то неприятный разговор. Предмет этого разговора угадать несложно.

Стоило нам войти, Литвин зыркнул на меня обжигающе-раздраженным взглядом. Полковника очевидно бесила моя персона, потому что Белову она была дорога как память о старом друге. Вот они и не поладили. Откровенно осадить начальника комиссии, да еще выше стоящего по званию, Литвин не может, но очень сильно этого хотел бы.

Хорошо, на этот раз хоть Шульгин отсутствует.

– Старший лейтенант Карасев и лейтенант Соколов прибыли по вашему приказанию! – отчеканил Мишка, остановившись в трех шагах от стола.

Я замер рядом, вытянулся, как новобранец на плацу.

Присесть нам, конечно, никто не предложил. Но мы и не рассчитывали.

Литвин долго молчал. Медленно, с каким-то садистским наслаждением перебирал бумаги, делал вид, будто что-то ищет в них. На самом деле специально выдерживал паузу. Хотел, чтобы мы занервничали. Наивный желтушный человек. Я за свою прошлую жизнь столько раз стоял перед начальством и всякими проверяющими, что могу провести в этом кабинете хоть весь день, не двигаясь с места. Мишка тоже не лыком шит.

Правда, чего уж скрывать, в прошлой жизни решались вопросы уровня – снять звездочку или повесить. А тут – могут и голову открутить. Буквально.

Белов докурил одну папиросу, полез за второй. Он тоже не говорил ни слова.

Наконец, полковник оторвался от созерцания бумаг, поднял взгляд. Откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок на животе. Начал издалека спокойным, вкрадчивым голосом:

– Ну, здравствуйте, товарищи оперуполномоченные. Рассказывайте. Я вот рапорт ваш читаю… Интересное кино получается. Прямо детектив. Значит, сидите вы в изоляторе. Охраняете важнейшего свидетеля. Тут за окном – хлопок, взрыв бочек с горючим, пожар. Суматоха во дворе. Вы, как доблестные офицеры, оба бросаетесь на улицу выяснять, в чем дело и устранять угрозу. Оставляете палату пустой. А когда возвращаетесь – диверсант уже готов. Пуля в висок. Убийца ушел как тень, никто его не видел. Все верно излагаю? Нигде не ошибся?

– Так точно, товарищ полковник! – бодро гаркнул я. – Все верно. В рапорте изложено подробно.

Бам!!!

Кулак Литвина с грохотом впечатался в столешницу. Папки подпрыгнули, чернильница жалобно звякнула.

– Врете! – заорал полковник, подавшись вперед. Вся его вкрадчивость и благолепная душевность слетели в одну секунду. – Врете, сукины дети! В глаза мне смотреть! Вы кого за идиота держите⁈

Он вскочил, уперся руками в стол.

– Ладно – Соколов. Тут могу согласиться В Управление прибыл недавно. В СМЕРШЕ без году неделя. Многого еще мог не понимать. Но ты, Карасев! Опытный опер! На фронте с сорок первого! Сколько раз ходил в разведку еще до СМЕРШа? Не сосчитать по пальцам. Будешь рассказывать, что бросил диверсанта, который знает выход на главу ячейки, в пустой палате из-за какого-то хлопка на улице⁈ Да это первое, что сделали бы его подельники– отвлекающий маневр! А ты повелся, как курсант-первогодок⁈ И вместе с лейтенантом побежал пожар тушить⁈

Мишка невозмутимо посмотрел на желтушного, а потом отчеканил:

– Виноват, товарищ полковник. Сработал инстинкт. Подумал, нападение на госпиталь. Решил, что вдвоем быстрее подавим огневую точку… Оплошал. Готов понести наказание.

– Наказание он понесет… – Литвин презрительно скривился. – Под трибунал пойдете за пособничество, если не начнете говорить правду. А мне кажется, вы ее скрываете. Оба.

Полковник перевел тяжелый взгляд на меня.

– Соколов, к тебе вопросов еще больше. В твоем личном деле черным по белому написано: шифровальщик, аналитик, математический факультет. А в госпитале Золотухино, оказывается, вместе с военврачом Скворцовой операцию провел. По ее словам именно тобой была оказана первая помощь Федотову. Если бы не ты, он бы до Золотухино точно не дотянул. И тут у меня два вопроса. Первый – откуда у тебя такие познания? Второй – зачем вы вообще повезли его к черту на куличики, если находились в Свободе? Вам что, своих врачей мало? Или это было сознательное действие, имеющее определенные цели?

Вид у меня был спокойный и абсолютно искренний. Типа, скрывать нечего. Но когда полковник выдал свою последнюю фразу, захотелось плюнуть ему в рожу.

То есть он сейчас прямым текстом заявил, будто мы с Карасем потащили Лесника в Золотухино, ради того, чтобы его там убить. Что взбесило меня в этой версии? Совсем не обвинения в причастности к смерти Федотова. Вывело из себя другое. То, что Литвин считает нас с Карасем звезданутыми на голову шизофрениками. Спасали диверсанта, оказывали ему первую помощь, везли в другое село – и все это ради того, чтобы пустить сволочи пулю в башку.

– Насчет медицины… – Начал я невозмутимо пялясь в переносицу Желтушного. – Интересуюсь наукой, товарищ полковник. Читаю профильные журналы. В том числе, вестники полевой хирургии, медицинские справочники. Память у меня хорошая. Знания лишними не бывают, особенно когда идет война.

Литвин фыркнул, обернулся к Белову, словно приглашая его оценить этот наглый бред. Генерал едва заметно пожал плечами, а потом как ни в чем не бывало заявил.

– Это действительно так. Соколов с юного возраста увлекается всем, чем только можно. И что любопытно, при огромном количестве интересов, во всех этих сферах его знания нельзя назвать поверхностными. Ответственно подходит к каждому вопросу.

– Спасибо, товарищ генерал-майор за высокую оценку моих умственных способностей, – «козырнул» я Белову, затем повернулся снова к Литвину, – А насчет вашего вопроса о Золотухино… Видите ли, так вышло, что в тот самый дом Федотова привез на машине майор Мельников. Конкретно в тот момент мы еще не знали его имени и звания, но по форме поняли – дело плохо. Предатели окопались прямо в штабе. Подумали, что госпиталь в Свободе – ненадежное место. Федотова там могут убить.

Литвин застыл. Сидел не моргая и сверлил меня злым взглядом.

– Мы видели это своими глазами, – добавил я. – Вместе со старшим лейтенантом Карасёвым. Потом спустя пару дней встретили майора Мельникова в Управлении и поняли, что наши опасения были верны. Предатель не просто засел в штабе, он приехал из Москвы и является сотрудником Главного Управления Контрразведки.

– Что-то не сильно помогла Федотову ваша предусмотрительность, – процедил сквозь зубы Литвин, – Журналы, значит… Хорошо. Тогда еще один вопрос. Как вы объясните поведение лейтенанта Скворцовой? Она приняла диверсанта тайком. Провела сложнейшую операцию, нарушив все мыслимые инструкции по режиму и санитарным нормам. Может, дело все-таки не в желании сохранить диверсанта? Хотя, это тоже вполне возможно. Он нужен был вам живым, но для другого. Например для дальнейшей деятельности в тылу. Потому что вы с ним были заодно. А Скворцова – у вас на подхвате. Оперировать Федотова вы могли доверить только ей.

Пока Литвин плевался обвинениями, я смотрел на него и думал – етить-колотить, какой же ты придурок, полковник. Версия не просто притянута за уши, она выглядит как первостатейный бред. Такую версию даже вслух произносить стыдно. Интересно, Литвин сам это понимает? Очевидно же, будь я и Мишка диверсантами, мы точно не наследили бы настолько заметно.

– Итак…– Желтушный посмотрел на меня, – Вы же не будете отрицать тот факт, что Скворцова провела операцию вопреки правилам и нормам?

– Провела, – подтвердил я совершенно ровным, ледяным тоном. – И вы бы провели, товарищ полковник. Если бы в вас пистолетом тыкали.

Литвин, собиравшийся выдать очередную порцию обвинений, поперхнулся воздухом. Закашлялся, лицо его мгновенно побагровело. Генерал Белов у окна удивленно крякнул и впервые за всё время глянул в мою сторону. Очень удивленно глянул…

– Что ты сказал, лейтенант? – переспросил Литвин, вытирая губы платком. – Кто… кто угрожал?

– Я и угрожал, – Ни один мускул на моем лице не дрогнул. – У нас вопрос стоял остро. Жизненно. Лесник мог сдохнуть от кровопотери и пневмоторакса. Мы должны были спасти эту гниду, он слишком много знал. Светить Федотова нельзя. Причину я вам уже объяснил. Мы опасались предательства в Управлении. И оказались правы. Предатели действительно были. Даже не один, а двое. Уговаривать Скворцову времени не было, счет шел на минуты. Вот и пришлось применить… крайние меры убеждения. Служба и государственная безопасность превыше инструкций и личного комфорта врачей, товарищ полковник. Лейтенант Скворцова действовала под принуждением и угрозой применения мной табельного оружия.

Литвин вытаращился на меня с таким видом, будто я на полном серьезе заявил, что земля плоская. Мне кажется, он даже начал подозревать, что все происходящее ему чудится. Мишка рядом со мной замер, дышал через раз. Похоже, он сам охренел от того, с какой легкостью я сейчас нарисовал себе статью.

А как иначе? У московской комиссии логика безжалостная. Скворцова тайно, в заброшенном изоляторе, мимо всякого учета прооперировала диверсанта. А потом этого урода кто-то профессионально добил. Для Литвина вывод напрашивается сам собой: военврач – часть шпионской сети. Подготовила «тихую» палату, провела операцию, а потом обеспечила киллеру беспрепятственный доступ. За такое по головке не гладят. Это чистая 58-я статья, измена Родине.

Но как только в деле появляется фактор угрозы жизни Синеглазки, ее статус меняется на сто восемьдесят градусов. Из добровольной соучастницы она мгновенно превращается в потерпевшую, которая действовала под физическим принуждением. Да, я осознанно повесил на себя превышение полномочий и угрозу оружием советскому офицеру. Но для опера контрразведки, который пытался спасти важнейшего «языка», это объяснимый риск. Поорут, влепят выговор, может, на губу отправят. Зато от Елены Сергеевны отстанут.

Если въедливый Литвин задастся вопросом, почему она потом начальнику госпиталя не доложила, ответ тоже готов: я запретил. Рявкнул, что это секретная операция фронтового масштаба, и за разглашение гостайны она сама пойдет под трибунал. Для простого военврача угроза от опера СМЕРШ – аргумент весомый, чтобы молчать в тряпочку.

Следаки из конторы – люди циничные. Им нужен виновный. Я им его дал. Себя. Готовенького. Изящно сместил фокус следствия. Литвину куда проще вцепиться в мое признание, чем пытаться доказать, что лейтенант контрразведки врет напропалую ради спасения какой-то врачихи. К тому же, трибуналы суровы, но там сидят не идиоты. Опытный хирург, начальник отделения перед большим наступлением – ресурс стратегический. Командование с радостью ухватится за мое официальное заявление о «принуждении», лишь бы закрыть дело и вернуть ценного специалиста к операционному столу.

Литвин смотрел на меня. Долго. Изучающе.

– Вы… вы угрожали оружием военврачу? – медленно переспросил он, словно пытаясь понять, сумасшедший перед ним или отчаянный наглец.

– Не мы, а я. Конкретно я, лейтенант Соколов, угрожал доктору Скворцовой и требовал провести операцию. Жизнь диверсанта стоила в тот момент дороже любых правил. А вы? Как вы бы поступили, товарищ полковник? Представьте, что у вас на руках истекающий кровью человек, которому известно слишком многое о кураторе диверсионной сети. В Ставку нельзя – там окопался предатель. Единственный доктор, который может помочь, твердит вам о правилах и уставе. Вы бы дали Федотову умереть ради того, чтобы остаться чистеньким? Или рискнули бы собственной головой, чтобы спасти его и получить возможность уничтожить целую сеть?

Со стороны окна послышался тихий звук, похожий на сдавленный смешок. Белов пытался явно не показывать свое радости, но его, похоже, сложившаяся ситуация впечатлила. Я поставил Желтушного в крайне неудобную позицию своими вопросами.

Полковник открыл рот, собираясь что-то ответит, но в этот момент в дверь постучали.

– Разрешите? – На пороге появился Назаров.

Выглядел Сергей Ильич весьма напряженно.

– Извините, товарищ генерал-майор, что отвлекаю, – он посмотрел на Белова, – Но у нас тут, похоже, ЧП.